Текст книги "Замок (переводчик Рудницкий)"

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

11
В школе

Домой он пришел, продрогнув насквозь, повсюду была темень, свечи в фонарях догорели. Ведомый помощниками, которые успели здесь освоиться, он ощупью пробрался в классную комнату.

– Первое ваше похвальное деяние, – буркнул он помощникам, припомнив письмо Кламма, а из угла, со сна, уже кричала Фрида:

– Дайте К. выспаться! Не мешайте ему спать!

Вот, значит, насколько К. владеет всеми ее помыслами, хоть она, сморенная усталостью, и не смогла его дождаться. Тотчас зажгли свет, правда, фитилек сильно выкручивать не стали – керосин в лампе был на исходе. Вообще в молодом хозяйстве много чего недоставало. Печку протопили, и в большой классной комнате, служившей заодно и гимнастическим залом – повсюду стояли и свисали с потолка гимнастические снаряды, – после того как в топку ушли все приготовленные дрова, какое-то время, как уверяли К., было очень даже тепло, но, к сожалению, потом все снова выстудилось. Правда, основательный запас дров имелся в сарае, однако сарай был заперт, а ключ забрал учитель, указав, что эти дрова только для отопления во время занятий. Впрочем, было бы терпимо и так, будь в помещении кровати, чтобы укрыться от холода. Однако и по этой части не нашлось ничего, кроме одного-единственного соломенного тюфяка, без перины, только с двумя жесткими грубошерстными одеялами, которые и не грели почти, – тюфяк, правда, Фрида с похвальной аккуратностью чистенько застелила своей шерстяной шалью. Но и на этот убогий тюк с соломой с вожделением зарились помощники, впрочем, без всякой надежды когда-либо действительно на него улечься. Фрида смотрела на К. с боязнью; конечно, в трактире «У моста» она успела доказать, что способна навести уют и в самой жалкой каморке, однако здесь, совсем без гроша, она мало что смогла сделать.

– Других украшений в доме нет, только гимнастические снаряды, – сказала она с вымученной, сквозь слезы улыбкой.

Однако по части главных бед, отсутствия спальных мест и топлива, она, попросив К. потерпеть немного, обещала к завтрашнему дню все устроить. Ни словом, ни намеком, ни жестом не дала она понять, что затаила в сердце хоть малейшую горечь или обиду на К., хотя ведь только из-за него, как он сам поневоле себе признался, ей пришлось покинуть «Господское подворье», а теперь и трактир «У моста». Вот почему он старался все находить вполне сносным, что вообще-то и не трудно было, ибо мыслями он блуждал где-то вместе с Варнавой, слово в слово повторяя свою весть, но не так, как передал ее Варнаве, а так, как, по чаяниям его, весть прозвучит в ушах Кламма. Вдобавок он, уже вполне искренне, порадовался кофе, который Фрида сварила для него на спиртовке, и, теперь, прислонясь к остывающей печи, следил за многоопытными движениями ее ловких рук, когда она все той же своей неизменной белой скатеркой накрыла кафедральный, на небольшом возвышении расположенный учительский стол, поставила на него красивую, с цветастым узором чашку, а рядом – хлеб, сало и даже баночку сардин. Наконец все было готово, Фрида, оказывается, сама еще не ела, дожидалась К. Нашлось и два стула, К. с Фридой сели к столу, помощники устроились у них в ногах на подиуме, но покоя от них, как всегда, не было, вот и сейчас, за едой, они беспрестанно мешали; хотя их ничем не обделили и с тем, что им дали, они еще далеко не управились, оба все равно то и дело привставали, заглядывая на стол и пытаясь углядеть, много ли осталось и не перепадет ли им что-нибудь еще. К., впрочем, не было до них никакого дела, и, если бы не смех Фриды, он бы и вовсе их не замечал. Но теперь, ласково накрыв ее руку своей, он тихо спросил, почему она все им спускает и даже на откровенные безобразия смотрит как на невинные шалости. Ведь этак от них в жизни не отделаться, тогда как надо бы, вполне в соответствии с их поведением, держать их в ежовых рукавицах и либо вышколить, либо, что гораздо вернее, да и лучше, сделать им службу до того невыносимой, чтобы они не выдержали и сбежали сами. Не похоже, чтобы жизнь в школе обещала быть раем, впрочем, она и продлится недолго, но все издержки показались бы сущей ерундой, не будь здесь помощников и останься они с Фридой в пустом доме одни. Разве не замечает она, как эти холопы день ото дня наглеют, словно именно ее, Фриды, присутствие придает им нахальства, а заодно и уверенности, что при ней К. не посмеет наказать их по заслугам. Кстати, ведь наверняка есть какое-нибудь совсем простое средство раз и навсегда без всяких церемоний от них избавиться, и, может, Фриде это средство даже известно, ведь она хорошо знакома со здешней жизнью. Да и самим помощникам, если их как-нибудь выставить, это будет только на руку, как сыр в масле они тут не катаются, и даже привычку предаваться безделью им теперь, по крайней мере отчасти, придется забросить, да-да, им придется работать, а вот Фриде, после стольких переживаний последних дней, пора себя поберечь, и теперь он, К., сам займется поисками выхода из их нелегкого положения. Однако если помощники уйдут, для него это будет такое облегчение, что он готов с радостью справлять свои обязанности смотрителя сам, помимо всех прочих своих дел.

Фрида, слушавшая его очень внимательно, осторожно погладила его по плечу и сказала, что и она совершенно того же мнения, но проказы помощников он, наверно, принимает слишком близко к сердцу, они ребята молодые, веселые, ну да, простоватые, впервые в услужении у приезжего, после строгостей замка вырвались на волю, вот кровь и играет, они из-за этого все время малость дурные и шалые, вот иной раз и наделают глупостей, на которые, конечно, впору сердиться, но куда разумнее просто посмеяться. Она, к примеру, иногда ну никак не может удержаться от смеха. Хотя она полностью согласна с К.: самое лучшее их спровадить и остаться вдвоем, наедине друг с другом. Тут она придвинулась к К. еще поближе и уткнулась лицом ему в плечо. И уже оттуда, словно из укрытия, бормоча столь неразборчиво, что К. пришлось склониться, лишь бы ее лепет разобрать, договорила: она не знает средства избавиться от помощников и боится, что все ухищрения К. тоже окажутся бесполезны. Сколько ей известно, К. ведь сам потребовал себе помощников, вот он их и получил и теперь обязан держать. А потому лучше всего относиться к ним полегче, помощники народец незлобивый, легкий, так их и надобно принимать.

К. такой ответ не устроил, полушутя-полусерьезно он заметил, что Фрида, не иначе с помощниками в сговоре или по крайней мере питает к ним большую слабость, что ж, парни они и впрямь смазливые, но нет такого существа, от которого при желании нельзя избавиться, и на примере помощников он ей это докажет.

Фрида на это сказала, что, если такое у него и впрямь получится, она будет очень ему благодарна. Кстати, смеяться над помощниками она впредь не станет и вообще без дела слова с ними не скажет. Да она уже и не находит в них ничего смешного – и вправду приятного мало, когда двое мужиков постоянно за тобой наблюдают, она теперь научилась смотреть на это его, К., глазами. И действительно, она слегка вздрогнула, когда помощники, теперь оба разом, высунулись из-под стола, отчасти желая проверить запасы провизии, отчасти чтобы понять, о чем это хозяева беспрестанно шепчутся. ^{14}

К. не преминул этим воспользоваться, чтобы лишний раз показать Фриде всю бесцеремонность помощников; он привлек Фриду к себе, и так, в обнимку, они закончили ужин. Пора была ложиться спать, все очень устали, один из помощников уснул прямо за едой, второго это необычайно забавляло, он норовил обратить внимание хозяев на дурацкую физиономию спящего, но ему это не удавалось, с безучастным видом Фрида и К. сидели наверху за столом, напрочь не замечая его ужимок. Впрочем, и ложиться спать в холоде, который становился невыносимым, не хотелось, в конце концов К. заявил, что надо бы протопить еще, иначе им просто не уснуть. Он принялся искать топор, помощники успели где-то один приметить и тотчас услужливо принесли, после чего все направились к сараю. Хлипкая дверь почти сразу же с треском поддалась; в полном восторге, словно ничего прекраснее им в жизни делать не приходилось, помощники, толкаясь и погоняя друг дружку, принялись охапками таскать дрова в класс, вскоре там выросла целая груда поленьев, немедля и затопили, все разлеглись вокруг печки, одно одеяло, чтобы в него завернуться, получили помощники, его им вполне должно было хватить, ибо условились, что спать они будут по очереди, кто-то один должен следить за печкой и поддерживать огонь, а вскоре около печки сделалось так жарко, что и одеяла не понадобились, лампу погасили, и, блаженно растянувшись в тепле и покое, Фрида и К. погрузились в сон.

Когда ночью, разбуженный каким-то шорохом, К. проснулся и первым, еще сонным, неуверенным движением потянулся к Фриде, он вместо нее обнаружил рядом с собой одного из помощников. Это было, – очевидно, вследствие особой обостренности чувств, какая свойственна всякому внезапно разбуженному человеку, – самое страшное потрясение из всех, пока что испытанных им в деревне. С криком он вскинулся и, не успев сообразить, что к чему, так врезал помощнику кулаком, что тот взвыл от боли и захныкал. Все, впрочем, тут же разъяснилось. Вроде бы Фриду разбудила – или, по крайней мере, ей так показалось – какая-то довольно крупная тварь, вероятно кошка: прыгнула на грудь и сразу убежала. Фрида встала, зажгла свечу, обыскала всю комнату. А один из помощников этим и воспользовался, очень ему хотелось хоть чуток понежиться на тюфяке, о чем теперь пришлось горько пожалеть. Фрида так никого и не обнаружила, может, ей вообще все только почудилось, и она вернулась к К., но мимоходом, словно напрочь позабыв о вечернем разговоре, ласково потрепала по голове скорчившегося от боли, жалобно скулящего помощника. К. ничего ей по этому поводу не сказал, только крикнул помощникам, чтобы прекратили топить, – они уже почти все дрова извели, и в комнате было не продохнуть.

Наутро все они проснулись, лишь когда в школу пришли первые дети и с любопытством обступили их общее ложе. Было это весьма неприятно, ибо вследствие большой жары, которая, впрочем, к утру снова сменилась ощутимой прохладой, все они ночью разоблачились до белья, а едва начали поспешно одеваться, в дверях уже появилась Гиза, учительница, молодая, высокая, красивая блондинка, только вся будто слегка подмороженная. Она явно была предупреждена о новом смотрителе и, должно быть, получила от учителя указание быть с ним построже, ибо прямо с порога заявила:

– Этого я не потерплю! Ничего себе порядки! Да, вам разрешено ночевать в классной комнате, но я-то не обязана вести уроки в вашей спальне! Тоже мне, семейка школьного смотрителя, до полудня в кроватях нежатся!

Конечно, тут есть на что возразить, особенно в отношении семейки и кроватей, подумал К., спешно составляя в угол на пару с Фридой – ждать проку от помощников было бессмысленно, те, по-прежнему лежа на полу, только таращились на учительницу и детей – гимнастические брусья и коня, после чего, завесив получившееся сооружение одеялами, им удалось отгородить небольшое пространство, где можно было укрыться от взглядов детей и хотя бы одеться. Покоя, впрочем, им все равно не дали, сперва Гиза вознегодовала, что нет свежей воды в умывальнике, – К., собравшийся было вообще перетащить умывальник к себе, чтобы им с Фридой помыться, от этого намерения, разумеется, спешно отказался, лишь бы не раздражать мегеру учительницу, но и эта жертва нисколько не помогла, ибо вскоре разразился скандал похуже: к несчастью, они позабыли убрать с учительского стола остатки ужина, которые теперь одним движением линейки были сметены на пол; госпожу учительницу нисколько не заботило, что масло из-под сардин и кофейная гуща лужей растекались по полу, что от кофейника остались одни черепки, на то и школьный смотритель, чтобы за порядком смотреть и все убирать. Полуодетые, облокотившись на брусья, К. и Фрида с грустью наблюдали за уничтожением их скудного имущества, тогда как помощники, даже и не думая одеваться, к вящей радости ребятни выглядывали снизу, просунув головы в прорехи между одеялами. Для Фриды горше всего, конечно, оказалась потеря кофейника, она была просто убита, и, лишь когда К., желая ее утешить, сказал, что пойдет к старосте и потребует замены, она вдруг настолько овладела собой, что как была, в одной ночной рубашке и нижней юбке, выбежала из-за одеял, дабы подобрать и спасти от дальнейшего осквернения хотя бы скатерку. И ей это удалось, несмотря на то что Гиза, пытаясь ее отогнать и застращать, колотила по столу линейкой, как безумная. Когда К. и Фрида наконец оделись сами, им еще пришлось то понуканиями, а то и пинками заставлять одеваться помощников, которые от всего происходящего впали в полную оторопь, в конце концов пришлось частично их одевать. Когда наконец они сообща и с этим управились, К. распорядился первоочередными работами: помощникам велел натаскать дров и затопить, но сперва не в этой, а в другой классной комнате, откуда грозили еще худшие напасти, ибо там, вероятно, уже приступал к занятиям учитель; Фриде поручил срочно прибрать все с пола, а сам взялся принести воды и вообще присмотреть за порядком; о завтраке пока нечего было и думать. Но прежде всего надо было разведать, какое сейчас настроение у учительницы, поэтому К. решил выйти первым, остальные должны были последовать за ним лишь по его зову, он принял такое решение, с одной стороны, потому, что не хотел заведомыми глупостями помощников усугублять и без того каверзное положение, с другой же – решил по возможности поберечь Фриду: ее гордость от этого страдала, его – ничуть, Фрида вообще очень ранимая, он – нисколько, она переживала из-за сиюминутных мелких пакостей, он же – только за Варнаву и неясное будущее. Фрида все его распоряжения исполняла неукоснительно, она вообще, можно сказать, в рот ему смотрела. Едва он вышел в класс, учительница под смех детей, который с этой минуты вообще почти не прекращался, поинтересовалась:

– Ну что, выспались?

А когда К., ничего на это не ответив, потому что в сущности это ведь был и не вопрос, молча направился к умывальнику, учительница спросила:

– Что вы сделали с моей киской?

Крупная, старая, донельзя раскормленная кошка, растянувшись во всю длину, лежала на столе, а учительница пристально изучала ее лапу, очевидно слегка поврежденную. Значит, Фрида права, именно эта кошка ночью если на нее и не спрыгнула, ибо прыгать ей давно уже не по годам, то, видимо, через нее переползла или перевалилась и, напуганная присутствием людей в обычно пустующем по ночам школьном здании, в панике куда-то забилась и, должно быть, как раз поэтому, давно разучившись шмыгать и прятаться, с непривычки повредила себе лапу. К. попытался все это спокойно учительнице объяснить, но та из его объяснений извлекла лишь итог и заявила:

– Ну конечно, вы ее покалечили, хорошо же вы начинаете. Вот, взгляните! – подозвала она К. к столу и, прежде чем он успел опомниться, провела кошачьей лапой ему по руке; и, хотя когти у кошки давно уже затупились, учительница, на сей раз, видимо нисколько свою любимицу не щадя, надавила на лапу с такой силой, что на руке у К. тотчас выступили кровавые царапины. – А теперь идите и работайте, – раздраженно сказала она, снова склоняясь над кошкой.

Фрида, которая вместе с помощниками из-за брусьев наблюдала за происходящим, при виде крови вскрикнула. Но К. только показал детям свою окровавленную кисть и бросил:

– Смотрите, что натворила со мной эта хитрая, злобная бестия!

Разумеется, обращался он при этом вовсе не к детям, чьи крики и гогот заполнили класс безраздельно, не нуждаясь ни в новых поводах, ни в поощрении, ни тем более в попытках как-то воздействовать или повлиять на них осмысленным словом. Но поскольку и учительница, очевидно кровавым отмщением утолив свою первую ярость, ответила на адресованный ей выпад только коротким косым взглядом и снова склонилась над кошкой, К. позвал Фриду и помощников, и работа закипела.

Когда К., вынеся из-под умывальника ведро грязной воды и принеся чистой, принялся выметать классную комнату, из-за парты вдруг вышел мальчик лет двенадцати, тронул К. за руку и сказал что-то совсем уж неразборчивое, до того невообразимый шум царил в классе. И шум вдруг разом стих. К. обернулся. То, чего он опасался все утро, наконец свершилось. В дверях стоял учитель, этот хлипкий человечек, и обеими руками держал за шкирки помощников. Очевидно, он сцапал их в дровяном сарае, ибо сейчас он громовым голосом, с грозной паузой перед каждым словом вскричал:

– Кто посмел взломать дровяной сарай? Покажите мне этого мерзавца, я его в порошок сотру!

В эту секунду Фрида, спешившая замыть пол у учителя под ногами, поднялась, оглянулась на К., словно оглядка эта придавала ей сил, и сказала с неожиданной, чуть ли не прежней своей слегка надменной уверенностью во взоре и осанке:

– Это сделала я, господин учитель. Я не знала, как быть. Если с утра классы должны быть натоплены, значит, надо было открыть сарай, идти к вам ночью за ключом я не осмелилась, жених мой был в «Господском подворье», ему позволили там переночевать, вот и пришлось мне все решать самой. Если я что неправильно сделала, простите мне по моей неопытности, мне и так от жениха досталось, он как увидел, что стряслось, сильно ругался. Даже запретил мне с утра печки растапливать, сказал, дескать, раз вы сарай заперли, значит, раньше вашего прихода затапливать нельзя. Так что не топлено по его вине, а что сарай взломан – это уж по моей.

– Кто взломал дверь? – спросил учитель у помощников, все еще тщетно пытавшихся вырваться из его цепкой хватки.

– Хозяин, – сказали оба и для пущей ясности ткнули в К. пальцами.

Фрида только рассмеялась, и смех этот казался убедительнее всяких ее слов, после чего принялась выжимать в ведро тряпку, которой только что мыла пол, будто все недоразумения она уже разъяснила, а слова помощников – просто неудачная шутка напоследок, и, лишь снова опустившись с тряпкой на колени, добавила:

– Помощники наши – все равно что дети, может, не по годам, но по уму-то им точно впору за этими партами сидеть. Я сама вчера вечером дверь топором взломала, дело нехитрое, помощники мне не понадобились, они бы только мешались зря. Но когда ночью жених мой вернулся и во двор вышел посмотреть, что я натворила, а может, и починить, помощники за ним увязались, должно быть, боялись тут одни оставаться, увидели, как он с открытой дверью возится, – вот теперь и говорят, ну дети же, что с них взять…

Помощники, слушая объяснения Фриды, то и дело качали головами, упорно указывали на К. и ужимками всячески пытались Фриду разубедить, однако, поняв, что им это не удастся, в конце концов смирились, расценили слова Фриды как приказ и потому на повторный вопрос учителя отвечать вообще не стали.

– Так, – протянул учитель. – Выходит, вы солгали? Или, по меньшей мере, по недомыслию оговорили господина смотрителя?

Помощники по-прежнему безмолвствовали, однако их дрожь и запуганный вид казались более чем недвусмысленным подтверждением их виновности.

– Тогда я вас сейчас проучу тростью, – объявил учитель и немедля послал одного из мальчишек в соседний класс за своей камышовой тростью. Однако едва он занес трость над головой, Фрида выкрикнула:

– Да правду они сказали! – и, в отчаянии швырнув тряпку в ведро, так что вода выплеснулась, убежала в угол за брусья, где и спряталась.

– Ну что за народ, врун на вруне! – посетовала учительница, которая тем временем закончила перевязку кошачьей лапы и уложила кошку себе на колени, где та, впрочем, едва помещалась.

– Значит, остается только господин школьный смотритель, – проговорил учитель, отталкивая от себя помощников и обращая взор на К., который все это время следил за происходящим молча, опершись на швабру. – Тот самый господин смотритель, который из трусости спокойно готов позволить, чтобы за его хулиганские выходки безвинно расплачивались другие.

– Что ж, – отозвался К., успев про себя отметить, что вмешательством Фриды первая, самая грозная вспышка учительского гнева все же слегка погашена, – помощников мне не жаль, легкая взбучка им совсем не повредит, если их раз десять пожалели, когда по справедливости их полагалось поколотить, один-то разок могли бы пострадать и безвинно. Но я и без того все равно бы промолчал, мне это больше по душе, лишь бы избежать прямого столкновения с вами, господин учитель, да и вам, быть может, так оно гораздо лучше. Но теперь, коли уж Фрида пожертвовала мною ради помощников, – тут К. сделал паузу, и в наступившей тишине из-за одеял донеслись громкие всхлипы Фриды, – то, конечно, придется с этим делом разбираться.

– Неслыханно! – возмутилась учительница.

– Я совершенно того же мнения, мадемуазель Гиза, – сказал учитель. – Вас, смотритель, за вопиющее нарушение служебных обязанностей я немедленно увольняю, наказание вам будет вынесено позднее, а сейчас убирайтесь отсюда сию секунду со всеми вашими пожитками. Для нас это будет большое облегчение, к тому же мы наконец-то сможем приступить к занятиям. Так что живо!

– Да я с места не сдвинусь, – сказал К. – Вы мой непосредственный начальник, но определили меня на эту должность не вы, а господин староста, и увольнение я приму только от него. Он же предоставил мне это место вовсе не для того, чтобы я тут со своими людьми замерзал, а – как вы сами изволили заметить – во избежание с моей стороны необдуманных, отчаянных шагов. Уволить меня без предупреждения означало бы поступить совершенно против его намерений; и, пока я из его собственных уст не услышу уверений в обратном, никто меня разубедить не сможет. Кстати, и вам, вероятнее всего, будет только немалая выгода, если я вашему скоропалительному, необдуманному приказу не подчинюсь.

– Значит, не подчинитесь? – спросил учитель.

К. только головой покачал.

– Подумайте хорошенько, – сказал учитель. – Ваши решения не всегда удачны, вспомните хотя бы вчерашний день, когда вы отказались давать показания на допросе.

– С какой стати вы сейчас об этом упоминаете? – спросил К.

– Да захотелось, вот и упоминаю, – вымолвил учитель. – Итак, последний раз повторяю: вон!

Когда и эти слова на возымели действия, он подошел к учительскому столу и принялся тихо совещаться с учительницей; та что-то лепетала насчет полиции, но учитель только отмахнулся, в конце концов они договорились, учитель велел детям перейти в другую классную комнату, они, дескать, будут там заниматься вместе с его классом, неожиданная перемена всех обрадовала, под шум, смех и крики комната мгновенно опустела, ^{15} учитель с учительницей покинули ее последними. Учительница несла классный журнал, а на нем всею тушей возлежала напрочь безучастная ко всему кошка. Вообще-то учитель был не прочь оставить кошку здесь, но его осторожные намеки в этом смысле учительница решительно отвергла, сославшись на жестокость К., выходило, что К. вдобавок ко всем своим злодеяниям теперь еще и этой кошкой учителю насолил. Наверное, и это тоже повлияло на суровую заключительную тираду, с которой учитель, уже от двери, обратился к К.:

– Не по своей воле, а только по необходимости барышня вынуждена вместе с детьми покинуть этот класс, так как вы самым злостным образом отказались подчиниться моему приказу об увольнении, и никто не вправе требовать от нее, молоденькой девушки, чтобы она давала уроки посреди вашей грязной семейной кухни. Следовательно, вы остаетесь в одиночестве и, не смущаясь более присутствием ни единого порядочного человека, можете располагаться здесь, как вам заблагорассудится. Только долго это не протянется, я вам ручаюсь. – И с этими словами он захлопнул дверь.