Текст книги "Случайные связи"

Автор книги: Флориан Зеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Между тем спустя некоторое время у Амели начались боли в желудке. Однажды вечером, когда они были в театре, из-за приступа ей пришлось выйти из зрительного зала. Тристан прождал некоторое время в надежде, что она вернется, затем пошел посмотреть, что с ней. Сидящие рядом зрители заворчали – законная привилегия тех, кто заплатил.

В коридоре никого. Где же она? Он обегает весь театр, ее нигде нет. Некоторое время стоит у главного входа, затем обходит близлежащие кафе. Может, она решила посидеть подождать его в одном из них? По-прежнему никаких следов. На мгновение ему вдруг представилось, что она ушла и он больше никогда ее не увидит. При одной только мысли об этом у него аж помутилось в голове, ему даже показалось, что он не сможет этого пережить. Затем, уже взяв себя в руки, он сам удивляется своей реакции. В конце концов Тристан решает вернуться домой и там, на диване, находит стонущую Амели.

Она говорит, что у нее боли в желудке. С некоторым раздражением Тристан спрашивает, почему она ушла не предупредив его. Она ничего не отвечает, лишь закрывает глаза. «Хочешь я вызову доктора?» Она утвердительно кивает, вот и все.

Проходят недели, а боли в желудке становятся все сильней. Она почти не ест и не спит. Она ясно видит, что Тристан отдалился еще больше, чем прежде. Однажды она находит документы на снятую им квартирку. Она не решается попросить у него объяснений, самое страшное, как ей кажется, – это потерять его. Страх оказаться не на высоте, быть брошенной разрывает ей сердце. И желудок. Словно она все знала заранее.

14.

Однажды М. решила позвонить Тристану прямо домой. Вообще, ей было позволено звонить только на мобильный, но никак не домой. Она прекрасно понимала, что превышает права случайной любовницы, но именно по этой причине она набрала его номер, желая отомстить ему за перемену в отношении к ней. Тристан действительно изменился. Они продолжали встречаться, но всегда как-то урывками. Он больше не оставался на ночь. Чаще всего они виделись во второй половине дня, и она знала, что подобные внезапные перемены обычно вызваны появлением другой женщины.

С самого начала, как только она познакомилась с Тристаном, он объяснил ей, что никогда и ни с кем не мог бы жить. Но, несмотря на все его уверения, она более не сомневалась, что он лжет.

Амели принимала ванну, когда зазвонил телефон. Как только раздался первый звонок, она встала, вся в пене – пришлось ополоснуться, прежде чем идти к телефону. Она думала, что это Тристан, он должен был позвонить, чтобы договориться о встрече. В тот вечер их пригласили на ужин. Ополоснувшись, она завернулась в полотенце и выбежала в салон, на ходу приговаривая вслух: «Иду, уже иду».

Она не успела – включился автоответчик. Она могла бы снять трубку, но не стала этого делать. Стоя у телефона, она испытывала странное возбуждение при мысли о том, что прослушает сообщение, не снимая трубку. Она была уверена, что это Тристан. Каково же было ее удивление, когда она услышала незнакомый женский голос. Несколько мгновений сомнения одолевали ее: ответить или нет? Горло сдавило. Звонила некая М., она обращалась к Тристану, предлагая встретиться как-нибудь вечерком на следующей неделе. Амели сняла трубку:

– Алло?!

Подчеркнуто непринужденным тоном М. спросила Амели, не затруднит ли ее передать Тристану сообщение.

– Я вас слушаю.

– Будьте любезны, просто попросите его мне перезвонить.

15.

Боли в желудке усиливались, но пока все же не мешали ей работать. В сентябре пошел второй год работы Амели в школе Жюль-Ферри. Она занималась вторым годом дошкольного обучения и часто, возвращаясь домой, рассказывала разные забавные истории про своих малышей, которых обожала.

(Порой, уединившись в ванной, она выпячивает живот, выгибаясь, словно беременная, кладет на него руку и разговаривает вслух с воображаемым плодом: «Как ты там, любовь моя? Это мамочка. Когда ты появишься на свет, жизнь станет еще прекрасней. А пока пользуйся моим теплом. Я позаботилась, чтобы у тебя было уютное гнездышко…» Потом она смотрит на свои груди и пытается представить, какими они станут, когда она действительно забеременеет.)

Тристан подолгу наблюдает за ней. Ему кажется, что Амели живет в каком-то другом мире, параллельном их совместной жизни. Она часто что-то напевает. Ее нежный и хрупкий голос становится для него символом того внутреннего мира, который ему недоступен. Иногда, прижавшись лбом к оконному стеклу, она стоит и смотрит вдаль, совсем как ребенок. Суть ее мыслей пока не имеет значения. Она блуждает далеко, в ей одной известных мечтах. Не это ли то единственное, что ей по-настоящему принадлежит?

Когда она остается одна, она подолгу слушает музыку, порой даже танцует. В такие моменты она часто ставит Шопена. Как бы ей хотелось быть пианисткой. Она закрывает глаза и слушает звуки музыки, музыки изгнания. Ей видятся уходящие вдаль польские степи, а на фоне этих нот тихий голос убеждает: в конце концов, слез в мире куда больше, чем ты думаешь.

Они все реже спят вместе. Тристану кажется, что она легко может обходиться без секса. Хотя, чтобы удержать его, она все готова отдать, лишь бы тоже стать его любовницей, но она не знает, как к нему подступиться, не решается даже заговорить.

Однажды они пошли в гости к друзьям – супружеской паре. Сама мысль о «супружеской паре друзей» уже была невыносима Тристану, но худшее его ждало впереди. Ни с того ни с сего во время ужина хозяйка дома, обращаясь к ним, вдруг якобы в шутку спросила, когда они планируют сыграть свадьбу. Амели так посмотрела на Тристана, словно он один знал ответ на этот вопрос. Его охватило неприятное чувство смущения, но, нацепив подобающую улыбку, он напомнил, что «у них еще все впереди, разве не так?».

16.

У М. большая квартира. Она уже встала, Тристан еще в постели. Он смотрит на нее со спины. Он и сам удивлен, но должен признать, что это тело по-прежнему привлекает его, после стольких ночей.

Она надевает бюстгальтер и как ни в чем не бывало, даже не взглянув в его сторону, спрашивает:

– А кстати, чем занимается твоя жена?

Изумленный Тристан смотрит на нее с восхищением. Она задала свой вопрос совершенно безразличным тоном, лишний раз подчеркивая свою победу.

– Я не женат.

– Да в конце концов, это одно и то же…

– Она преподавательница младших классов.

М. поворачивается, чтобы он увидел, как ее позабавило услышанное. Сама не зная почему, она представляла себе, что та, другая, была «творческой личностью», музыкантшей или что-нибудь в этом роде.

– Ты хочешь сказать, что живешь с училкой?

Тристан пожимает плечами.

– Ну да, в каком-то смысле.

Она в белье, подходит, наклоняется над ним, не касаясь его. В ее взгляде Тристан читает нечто похожее на ненависть. Обычно она никогда не приводит мужчин к себе, предпочитает сама ходить к ним. Тем не менее с самого начала их отношений Тристан постоянно приходил сюда. Они никогда не ходили в отель.

– К чему ты все это спрашиваешь?

– Мне просто интересно…

С чего это она вдруг вообразила, что Амели творческая личность? Просто потому, что в ее глазах творчество является высшей ступенью самореализации. Ей кажется, что у нее нет никаких талантов. Она была бы не прочь развить какие-нибудь свои творческие наклонности, но не находит в себе таковых. Для нее это стало своего рода комплексом.

Она смотрит на Тристана и внезапно замечает, что он постарел. Она знакома с ним только два года, но замечает, что в нем что-то переменилось. Появилась какая-то грузность. Сколько же ему лет? Он еще молод. Всего два года назад он был «центром притяжения». Ее привлекала в нем та легкость, с которой он притягивал к себе людей, всеобщая симпатия, которую он так легко умел вызывать.

– Ты любишь ее?

– Что?

Он мрачно на нее смотрит. Она хорошо знает этот взгляд и боится его.

– Я просто спросила, любишь ли ты ее? Всего-то.

– Я понял…

– Уверена, она-то тебя любит. А ты, ведь ты просто не способен обидеть…

Его раздражение проходит, а на лице появляется выражение лукавой нежности, что-то женское:

– Ты ревнуешь?

Он смеется. Не зная, как реагировать, она тоже принимается хохотать.

17.

Амели лежит с закрытыми глазами и борется со сном. Она рассказывает ему, что раньше вовсе не мечтала стать воспитательницей. Тристан трогает ее лоб, у нее жар.

– Сперва я хотела преподавать французский. Я поступила на филологический. Однажды, в марте, я работала в учебном центре, проводившем дополнительные занятия для отстающих учеников. Они были выпускниками коллежа. Занятия продолжались неделю. Понимаешь, тогда я впервые оказалась в роли преподавателя. Я немного волновалась. Днем я проводила занятия, а по ночам готовилась на завтра. Я уже и не помню программы. Но тогда я действительно выкладывалась «на все сто». В последний день под конец занятия я почувствовала такое облегчение. Я отлично справилась, понимаешь? Тогда это имело для меня огромное значение. Понимаешь, мне казалось, что я сумела их заинтересовать. Я немного волновалась, спросила, сколько времени (я забыла часы). Они мне ответили: «Пять часов!» Ну вот и все, пора прощаться. Они встали, и через пару мгновений класс опустел. Я оставила им свой номер телефона, так, на случай, если кому-нибудь что-то понадобится. Затем, не помня себя от счастья, я собрала свои вещи и пошла в учительскую. Тут-то мне и повстречался директор. Это было ужасно. Он смотрел на меня в упор, будто ждал объяснений. Я ничего не могла понять, как вдруг увидела часы в холле, и мне сразу все стало ясно. Они обманули меня: было только пятнадцать минут пятого. Они хотели поскорее смыться. Лично мне было все равно, я даже могла их понять. Но мне кажется, что именно тогда я впервые по-настоящему поняла, каково это – быть одной.

– К чему ты мне все это рассказываешь?

– Так. Не знаю. Просто.

18.

Очень часто Амели вела себя непоследовательно. Боли в желудке не проходили. Тристан укорял себя в том, что не особенно старался сделать ее счастливой. В мае они расторгли договор об аренде квартирки, в которой прежде жила Амели. В очередной раз он пошел против своих принципов. Несмотря на то что уже некоторое время она там не жила, отказаться от этой квартиры означало придать их отношениям почти официальный статус, почти что «окончательный». Тогда, словно пытаясь избежать неизбежного, Тристан предложил подыскать квартиру побольше. И через несколько недель они переехали в просторную студию на улице Верней, 34. Завершив переезд, они созвали друзей отметить новоселье. Один из приглашенных, Пьер, только что купил корабль под названием «Лафкадио». Выпили за оба приобретения. «Лафкадио» – персонаж из романа Жида «Подземелья Ватикана». Пьер пересказал знаменитую сцену «бескорыстного действия», когда Лафкадио, ехавший поездом в Рим, без всякой причины, под влиянием невесть какого каприза, решил выбросить в окно своего попутчика.

Вечером, лежа в постели, Тристан представил, что едет в том поезде. При мысли о той жизни, о которой он мечтал и которая постепенно проходила мимо, у него защемило сердце. Приключение – это безумный поезд, мчащийся вдаль, тогда как он остается стоять на перроне. Амели спала. Он смотрел на нее, не зная, что именно он испытывает к ней. Взять и выбросить ее в окно? В одном он был уверен – что уже начинал скучать по своей прежней квартире.

На следующий день он зашел в книжный купить роман Жида. Он открыл книгу, как в детстве открывал Библию – наугад, и тут же наткнулся на фразу, которая его глубоко потрясла: «Улица Верней, тридцать четыре, повторял он на ходу; четыре плюс три будет семь: счастливое число». Совпадение показалось слишком невероятным. Первое потрясение сменилось паникой. Казалось, случай воздвигает невидимые застенки. Он решил ничего не говорить Амели, которая наконец-то выглядела счастливой и спокойной.

Но радовалась она недолго. Скоро боли в желудке вновь напомнили о себе. Что-то случилось, но Тристан так и не понял что. Застукала ли она его с другой? Это казалось ему маловероятным. Однажды у нее случился приступ прямо на работе. Настолько серьезный, что вызвали Тристана, который сразу же отвез ее к врачу. Но тот ничего не обнаружил.

«Желудок – очень чувствительный орган, – объяснил доктор. – Некоторое время стоит воздержаться от острого. Я выпишу вам лекарства, и, если через три недели боли не пройдут, придется проводить более глубокое обследование».

Но и через три недели обследование не дало никаких результатов. Амели почти надеялась, что у нее обнаружат язву. Поскольку боль, причина которой не названа, еще невыносимей. На основании анализов врачи заключили, что боль вызвана причинами психологического характера. Униженная, Амели ничего не говорила.

Доктор отвел Тристана в сторону. «Она непременно должна заботиться о себе. Нет ли у нее каких-либо проблем? Самочувствие может ухудшиться…»

На обратном пути они не проронили ни слова. Тристан думал о том, что ему сказал врач. Ему хотелось защитить ее. Но от чего? От самого себя? Краем глаза он наблюдал за ней. Догадывалась ли она о его изменах? Но как бы она могла про них узнать? Эти мысли вертелись у него в голове всю дорогу. Он, как обычно, ехал быстро.

19.

Загорается желтый свет, Тристан давит на газ. Вжавшись в сиденье, Амели пристегивается ремнем безопасности. Он пролетает перекресток на всех парах, и машина, чуть не въехавшая ему в правый бок, яростно гудит им вслед.

«Он же знает, что я ненавижу такой риск, – думает она. – Ведь смерть секундное дело, отвлекся – и все».

Чуть дальше, на Риволи, прямо перед ними опять включается желтый, но Тристан и не думает тормозить.

– Тормози! – вырывается у нее.

Тристан удивлен ее тоном. Она почти прокричала это. Ему вовремя удается затормозить.

– Ты что, убить нас хочешь? – добавляет она тише.

Он ничего не отвечает.

20.

Они возвращаются домой, Амели сразу уединяется в кухне. Подходит к окну и, прильнув к стеклу, смотрит вдаль. Она чувствует себя слабой и униженной. Ей показалось, что доктор говорил с ней как с сумасшедшей. Скоро она превратится в обузу для Тристана. Она больше не желает идти к этому доктору.

На глаза снова наворачиваются слезы. Она закрывает глаза. Она ненавидит себя за свою плаксивость. Ей хочется все отрицать, быть сильной и сделать Тристана счастливым. Возможно, она немного наивна. Но ведь никто же не сможет точно сказать, как отличить наивность от чистоты? Она всегда верила, что жизнь будет похожа на сказку. Но где же они – все эти замки, чары, волшебники?

Сегодня она уверена в том, что у него есть другие женщины. Иногда она представляет, как он изменяет ей, и слезы тут же застилают ей глаза. Они, должно быть, сперва встречаются на обыкновенной вечеринке, как миллионы людей каждый день. Потом он приглашает ее поужинать, затем провожает домой. Амели хорошо представляет себе ситуацию: они останавливаются у ее дома, она еле заметно кивает ему головой – само собой, это приглашение. Она предлагает зайти что-нибудь выпить. Все эти картинки так и стоят у нее перед глазами. Снова и снова она «прокручивает» в голове всю ситуацию, чтобы понять, с какого же момента он стал ее обманывать.

Она вспоминает про баночку крема, которую нашла в его шкафчике в первое утро. Ей стоило серьезней отнестись к такому знаку. Она начинает ненавидеть его радостную, животную беззаботность, его диковатую развязность, перед обаянием которых – уж ей ли не знать – слишком многие женщины не могут устоять.

Тристан стоит у кухонной двери. Амели поворачивается к нему спиной, она не хочет, чтобы он видел ее в таком состоянии. Он подходит к ней, кладет руку на плечо. Легким движением она отстраняется.

– Что происходит?

Она не знает, что ему ответить. Желудок все еще ноет.

– Мне нужно принять лекарства.

Она пытается отойти, но он обнимает ее.

– Что такое?

Она чувствует, как печаль подкатила комом к горлу.

– Мне кажется, что ты меня больше не любишь, – наконец произносит она сквозь слезы.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь. Ты – самая прекрасная вещь в моей жизни…

– Спасибо за «вещь», – отвечает она, шмыгая носом.

21.

Она продолжает следовать рекомендациям врача, но вскоре понимает, что все напрасно. Ей становится все хуже.

Тристан уже не знает, что делать. Что?! Может ли он отказаться от женщин? Иногда по утрам Амели не способна идти на работу. Директор школы, в прошлом преподаватель, временно заменяет ее. А она целый день проводит в постели. Порой Тристану кажется, что она умирает.

Он с самого утра у себя в кабинете, просил не беспокоить, не подходит к телефону. Он хочет побыть один, пока не примет окончательного решения.

Он смотрится в зеркало и улыбается безупречности своего отражения. Странно, но при таком освещении он выглядит лет на десять старше. Но он намного моложе и талантливее коллег и знает это. Кстати, он ненавидит людей, с которыми работает. Так зачем же он выбрал эту профессию? Возможно, ему удалось бы добиться в жизни большего, сумей он побороть свой страх перед потерей каких-то возможностей, – это ведь все равно что согласиться отсечь кусочек себя. Отсечь необходимо, тихо произносит он, но что?

В юности, в студенческие годы, он уже сталкивался с тем, что неспособен понять, какой бы он хотел видеть свою жизнь. Он втайне завидовал тем, кто, не имея таланта или же имея призвание, не задавался подобными вопросами. В институте он спокойно плыл по течению. Эта бесстрастность была, пожалуй, единственным, что предопределило его поступление на юридический факультет, а затем и участие в гонке за дипломами, благодаря которым он смог поднять себе цену в глазах окружающих. Теперь он стал уважаемым человеком со средствами. Это хорошо. Профессиональный успех казался ему самым достижимым из благ, поскольку тут все зависит только от тебя. Но ничто не могло сравниться с теми страстями, которые можно было изведать с женщинами, – такие задачи больше отвечали его внутренним запросам.

Он всегда считал, что в двойной жизни есть некая прелесть. Да, некая изысканность. Но он не мог отрицать гротескную бездарность собственной. Что?! Он жил с женщиной, которую никак не мог полюбить, он изменял ей, не желая жертвовать личной жизнью и тем самым мучая ее. Ему просто не хватало любви, вот и все. Он всегда мечтал о жизни беспокойной, героической, полной страстей. Но эпоха героев осталась в прошлом.

Любовь могла бы стать избавлением, но эта старинная безделушка никак не совместима с современным образом жизни. Мы постепенно утратили простоту нашей жизни. А нежности, которой мы обычно довольствуемся, оказывается недостаточно, равно как и умиления. Умиление начали принимать за любовь, тогда как это не более чем карикатура.

Мы умиляемся женщине, когда считаем, что она достойна быть любимой, но при этом не любим ее.

22.

Оставить ее? Возможно, это выход. Но причинять кому-то страдание – все равно что страдать вдвойне. Надо обладать огромным мужеством, чтобы добровольно разочаровать кого-то. Стоило ему представить Амели в слезах, и всякое желание порвать с ней исчезало. Что ей сказать? Что он несчастен? Что ему нужна прежняя свобода? А что он станет делать с этой вновь обретенной свободой? Без всякого сомнения, пустится в новые авантюры. Но Амели, что станет с ней? Ничего. Он стал частью ее самой. Уйти означало бросить ребенка на обочине дороги, лишить его пищи. При этой мысли у него от ужаса мурашки по спине побежали. От тоски она была способна на все. Часто сила слабых заключается именно в том, что они способны вызывать в других чувство мнимой вины. В любом случае, создавалось ощущение, что из ловушки нет выхода.

Одно время Тристану казалось, что все терзавшие его сомнения пройдут, что с приходом зрелости он сумеет согласовывать свою жизнь со своими желаниями. Сегодня он смотрел на вещи иначе. Точнее говоря, сами вещи заставили иначе на них взглянуть. Все трудные годы своей неоперенной юности, годы сомнений и максимализма, годы, от которых в голове у него осталось лишь смутное, мучительное воспоминание, сегодня казались ему самыми прекрасными в его жизни. И наоборот, те годы, что он провел расслабленно, как душевнобольной, гоняясь за удовольствиями, теперь казались особенно безобразными. От чего-то нужно было отказаться. На мгновение он почувствовал к себе, к своей жизни искреннее отвращение. Да, нужно было отказаться.

Но вот от чего?

23.

Он ясно ощущает, что в его мире что-то сломалось. Прежде он встречался с женщинами, просто наслаждаясь жизнью, стремясь утолить свой зверский аппетит, свою болезненную ненасытность. Но теперь все изменилось. Он знает, что прямым следствием его удовольствий являются страдания Амели. Таким образом, отныне его радости жизни, обремененные грузом моральной ответственности, обретают совершенно иное звучание и пахнут развратом. Порой он встречается с женщиной даже не имея особого желания. Словно им движет некая деструктивная сила, некая внутренняя потребность, похожая на тягу к совершению преступлений. Что же ему на самом деле нужно?

В любом случае, ему уже не вернуть того ликования, которое сопутствовало началу их отношений. Он даже немного подавлен. Кажется, жизнь мало-помалу утратила свою остроту.

Амели по-прежнему больна, под глазами у нее синяки, ее мучает слабость, она грустит, кажется, вот-вот сломается, и Тристан знает, что всему виной он. Он довел ее до столь болезненного состояния, в котором он только и может по-настоящему ее любить. Он понимает, что убивает ее и она не станет этому противиться.

Наверно, разум заключается в умении объединять противоречивые идеи, не теряя при этом способности жить, думать, действовать. Понимать, к примеру, что все обратится прахом, и при этом верить в будущее, как ребенок, который еще не понимает, что такое смерть. И вот он больше не в силах так жить. Две его жизни совершенно несовместимы. Хотя он чувствует себя неспособным выбрать что-либо одно, он таки должен сделать этот выбор.

В геометрии «сферой» называют замкнутую поверхность, все точки которой одинаково удалены от центра.

Тристан словно бы оказался заключенным внутрь сферы, поскольку все объекты его желаний находятся на одинаковом удалении от его «я». При этом ему никак не удается понять, что же именно он предпочитает.

Эта сфера – символ незрелости современного человека. Она удерживает его внутри, как ребенка в утробе матери, и, пребывая в этой постоянной неуверенности, мы пытаемся обрести собственное «я».

«В начале было Слово, – написал святой Иоанн. – И слово было Бог». Но что же божественного в начале? Возможно, новорожденный гораздо ближе к Богу, чем любой другой человек, будь он хоть святым. Ибо ребенок – это сплошной потенциал. Для него еще все возможно, так как еще ничто не начато. Современного же человека, на мой взгляд, преследует навязчивое желание оставаться в этом состоянии до конца дней своих. Я бы хотел, чтобы для меня еще все было возможно. Не отказываться ни от одного из потенциальных вариантов. Мы дошли до того, что желаем всего и одновременно с этим – прямо противоположного. Но желать и того, и другого разом означает не желать ничего вообще и утратить связи с реальностью.

Мы хотим эту женщину и всех остальных; эту жизнь и все прочие, кардинально от нее отличающиеся. Мы исступленно ищем тот мир, где еще ничто не воплотилось, где до рождения остался один миг. Но так как это абсолютно невозможно, то мы становимся предельно жестоки и к самим себе, и к окружающим.

24.

Сейчас ему хотелось уйти с работы, но он ждал некого Николя Кутюрье, которому сам назначил встречу. Он думал взять его на работу в свою контору. Если верить анкете, Николя было двадцать восемь лет. Тристан находил, что он выглядит много моложе. Его округлое лицо прямо-таки светилось невинной свежестью. Тристан почему-то испытывал к нему симпатию и сострадание. Кстати, лучшего друга Тристана тоже звали Николя.

Он пришел вовремя. Его проводили к Тристану в кабинет. У него была натянутая улыбка, та гнусная улыбка, которую приходится нацеплять в присутствии людей, наделенных большей властью. Он пытался быть раскованным, с излишним воодушевлением пожал Тристану руку, но тут же осекся и сел. Горячо поблагодарил за предоставленную возможность встретиться. Казалось, он всем сердцем предан делу.

Тристан согласился с ним во всем, даже не торгуясь. И под конец спросил, когда Николя сможет приступить к работе.

– Через месяц, как и было оговорено, – ответил он.

– Мне сказали, вы уезжаете в свадебное путешествие…

– Совершенно верно. Через неделю я уезжаю в Бразилию.

– Очень хорошо.

Тристан внимательно на него посмотрел. Он видел, как радовался этот человек. В конце концов, свадьба вкупе с новой должностью – достаточный повод для радости.

Что у него за жизнь? Сейчас, наверно, он немедля пойдет домой и перескажет своей молодой жене всю их беседу в подробностях. «Я поставил свои условия, а босс и глазом не моргнул!» Она будет счастлива за него, а он, видя ее счастье, станет гордиться собой. И назавтра они отправятся в IKEA покупать мебель.

Николя смотрел на него почтительно, не решаясь прервать его размышлений… Очень хорошо, в Бразилию. Да, очень хорошо. Женитьба – это хорошо. Нужно носить кольцо, даже когда идешь куда-нибудь вечером без нее. Это очень хорошо, но это не для меня! Период ухаживаний. Тебя переполняет страсть, забываешь про все, даже про женщин, не так ли? Но я не могу забыть. Понимаете? И это при том, что у меня есть все основания ненавидеть женщин, презирать их. Мне известны все их уловки, я прекрасно знаю, что пленяет этих идиоток. К тому же за что их любить? За улыбку? За груди? Откровенно говоря, мне абсолютно наплевать на те несколько минут «подергиваний» в постели. Женщины часто меня разочаровывают своей вульгарностью и исключительной способностью портить жизнь окружающим. В общем, я ничего не понимаю. К чему всякий раз возобновлять все эти пустые уловки с нарядами, ласками и целым набором лживых порывов? Ведь есть и другое. А в это время она там совсем одна! Ждет меня. Понимаете всю чудовищность положения? Я словно в плену у женщин. Ох уж этот плоский белый животик, который обнаруживаешь на первом свидании! И пупок, такой детский, такой трогательный! И руки, дрожащие, когда касаешься их впервые! И эта трогательность их растерянности, когда они чувствуют близость наслаждения! И их аромат, подобный благоуханию сирени! Навеки я останусь сыном женщины, это точно. По правде говоря, я не люблю мужчин, по большей части они навевают на меня тоску. И вы не исключение. Потрудитесь теперь оставить меня, благодарю вас.

Оставшись один, Тристан прибрался на столе, снова посмотрел на себя в зеркало и заметил в своем взгляде неутолимую жажду разрушения. Затем он взял пальто и покинул кабинет. В коридоре он повстречался с одним из коллег-адвокатов – маленьким, толстеньким, ничем не примечательным человеком, вечно пытающимся навязать Тристану свое общение. Он и теперь дружелюбно тянул ему руку. Тристан свысока с ним поздоровался.

Он зашел к секретарше сказать, что уходит. Она с понимающим видом потупила глаза, показывая, что ей нечего возразить, только напомнила, что через час у него назначена встреча. Тристан ничего не забыл. «Я не вернусь к этому времени. Встречу нужно отменить», – сказал он.

С некоторым облегчением он покинул контору и пошел сам не зная куда. Он подумал о Бразилии, затем о Довиле. Все же это поближе. Он планировал на следующие выходные съездить туда с Амели. Когда же он принял это решение? Он уже и не помнил. Он забронировал номер в отеле – вот и все, что он помнил. Ехать туда ему совсем не хотелось, но он знал, что Амели будет рада. По правде говоря, он затеял это исключительно ради нее. И, если хорошенько подумать, так ведь Довиль – не Бразилия, все-таки поближе.

Он оставил машину на стоянке и дальше пошел пешком. Он не любил пользоваться общественным транспортом, особенно поездами, – в них вечно попадаешь в плохой вагон. Святое дело – глупость: как иначе объяснить, что при каждой встрече с ней возникает непреодолимое желание разнести ее в пух и прах? В поезде приходится смотреть на других, и это совершенно невыносимо. Человеческая масса потеет, сквернословит и шумит. Невольно начинаешь понимать тех, кто «встает на ложный путь», неожиданно открывая в себе душегуба, убийцу, мучителя: ими движет лишь стремление к спокойствию и необоримое желание тишины. Тристану вспомнился Лафкадио.

Ноги сами принесли его на улицу Ром – я говорю это, желая подчеркнуть волю случая. На самом же деле именно затем он и ушел из офиса, чтобы встретиться с А., хоть и не признался бы в этом даже самому себе.

Застану ли ее дома? Как правило, она работает у себя. Поднимаясь по лестнице, он вдруг засомневался: возможно, она уехала по делам. Он и сам удивился, насколько его огорчила эта мысль. Конечно, он любил проводить с ней время. Но сейчас он прекрасно понимал, что эта встреча нужна ему лишь для того, чтобы лишний раз убедить себя в необходимости оставить Амели.

25.

А. было чуть больше тридцати. Она уже довольно давно встречалась с Тристаном и, думается мне, любила его сильнее, чем ей казалось.

Тристан же испытывал к ней почти братские чувства. Он с глубоким волнением вспоминал их знакомство. Сперва их связывал секс, но очень скоро нечто иное возникло в их отношениях, некое глубокое взаимопонимание. Конечно же, они встречались нечасто, особенно теперь, когда в его жизни появилась Амели, но это никак не влияло на их отношения.

А. открыла дверь сразу, как только он позвонил. Увидев его, она задумчиво улыбнулась, погруженная в свои мысли.

– Быть может, ты ждала кого-то? – спросил он мрачно.

– Нет. Заходи. Я работала…

Ему захотелось обнять ее, но она успела ускользнуть. Он положил пальто на кресло в прихожей. Она была в летнем платье, без бюстгальтера, босиком. В руке держала бутылку воды.

– Видишь, я становлюсь невыносимым – являюсь к тебе без предупреждения.

Она еще раз загадочно улыбнулась.

– И правильно сделал, – ответила А. Она предложила ему кофе, он согласился. Она чувствовала, что что-то происходит, но не могла понять, что именно. Он словно бы ушел в себя.

– А ты не работаешь? – спросила она.

– Нет.

– Вот как?

– Ты права, я тебе мешаю.

– Да нет же, останься!

Он равнодушно подчинился.

– Ты неважно выглядишь…

Тристан и впрямь чувствовал себя подавленным, во власти некой глубокой тоски, которая час от часу становилась все сильнее, будто стремясь окончательно подчинить себе все его существо. Он неважно выглядит? Он ненавидел этот образ: в его собственных глазах лишь сильным он был достоин уважения. Вернее, в глазах женщин. О сила! Ведь женщины только об этом и твердят. Стало быть, чтобы их заполучить, нужно всегда выглядеть сильным. Наверно, они обращают внимание и на какие-то другие качества, но что им нравится больше всего, единственное, ради чего они готовы погубить себя, иначе говоря, отдаться, – это сила или хотя бы ее видимость. А значит, надо говорить уверенно, низким голосом, иметь суровый взгляд и широкие плечи, душить в себе плаксивого ребенка, не бояться жизни, будущего, всего того, от чего их обычно бросает по вечерам в дрожь, когда они остаются одни. И тогда восхищение и покорность в их взгляде вам гарантированы! Он неважно выглядит? Но можно ли признаться женщине, что ты самый ранимый из мужчин, не потеряв при этом ее расположения?