Текст книги "Случайные связи"

Автор книги: Флориан Зеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Тристан улыбнулся, чтобы она ничего не заподозрила. Однако он чувствовал, что она отдаляется, а зачастую влечение, которое испытываешь к женщине, порождается не столько ее личными качествами, сколько ощущением ее отдаления, ее более сдержанным голосом, предвещающим скорую потерю.

Только что он шел по улице и думал, что всегда предпочитал дню ночь, в особенности же то неуловимое и словно бы скупое на краски время суток, когда одно плавно переходит в другое. Только человеку, лишенному детства, не ведома странная боязнь вечера. Но вместе с тем быстрое угасание дня приносит облегчение. Снова и снова мы сталкиваемся с этой тайной: что же происходит? Внезапно пустеют террасы кафе. На улицах воцаряется неопределенность. Движение затихает. Люди возвращаются домой, чтобы вновь уйти. Наступает антракт, все меняют костюмы. Мы знаем, кем были, но не знаем, кем станем через мгновение.

В Париже с приближением ночи Тристану особенно нравились залитые бесполезным светом бульвары. И напротив – брусчатые улочки, все еще встречающиеся в районе Монмартра; в этот удивительный час кажется, что они сотканы из заговорщической тишины, похожей на ту, что царит зимой на пустынном пляже. Антракт скоро кончится, так что пора возвращаться в зал, ибо скоро потушат свет.

А. не знает, что сказать, двумя руками держит чашку кофе. Тристан с преувеличенным благодушием смотрит в пустоту. Он как будто ее не замечает.

– Что случилось?

– Я люблю ночь, вот и все.

А. пытается изобразить безразличную улыбку, в этой неудачной попытке есть что-то очень трогательное.

– Да, я люблю только ночь, – повторяет он. – Зимние ночи, когда идет дождь и рядом никого нет.

– Что ты городишь?

– Или такие ночи, когда чувствуешь себя одиноким и идешь подыскать себе девочку с панели. Мы ведь так с тобой познакомились?

Она на мгновение задержала на нем взгляд, пытаясь понять, шутит он или нет. В его словах ощущались не скука и безразличие, а жестокое отчаяние, которое, подобно слишком яркому свету, позволяет видеть лишь отвратительную сущность вещей – их грязные тени на белой стене.

Чтобы сменить тему, А. рассказала ему о статье, которую писала. Речь шла о гениальном, но совершенно неизвестном поэте – Филиппе Соти, который недавно скончался.

– Соти был немного сварлив, – объясняла она. – Надо сказать, что его практически забыли. В последние годы он заявил, что не желает более видеть своих читателей, наказывая их за непостоянство, за то, что их ряды постепенно растаяли. Его жена из сострадания иногда выходила и звонила в дверь. Что ты об этом думаешь?

– Ничего.

– Ты не слушаешь меня?

– Нет.

Не на шутку разозлившись, А. вскочила. Ничего другого ей не оставалось. Он явился к ней без всякого предупреждения и валял дурака. Ей было совсем не смешно. И теперь, если он не возражает, она хотела бы вернуться к работе. Она и так уже сегодня выбивается из графика. И, хотя он предпочитает зимние ночи, сейчас самый разгар дня, к тому же на дворе лето, а ей необходимо закончить статью.

Он хмуро на нее взглянул, подошел и погладил по щеке. Она насторожилась.

– Я люблю тебя, – сказал он ей тогда.

Казалось, это признание ее удивило, его тоже. Такого Тристан ей никогда еще не говорил. Все вышло как-то само собой. В тот же момент он понял, что это были лишь слова. А. стояла перед ним как вкопанная, не зная, как реагировать.

– Во что ты играешь? Не успел войти – несешь всякую чушь!

Тристан резко от нее отвернулся.

– Ты уходишь?

Он молча направился к выходу, элегантный и невозмутимый.

– Ты сумасшедший.

Он закрыл за собой дверь. А. улыбнулась, словно зная, что он сейчас же вернется.

Не прошло и минуты – раздался звонок.

Тристан ждал на лестничной площадке, прекрасно понимая, что смешон. В самом деле, во что он играет? Он позвонил еще раз. Она не открывала. «Да что она там делает?» В какой-то момент ему показалось, что она не откроет. Она восхищала его все больше.

Он размышлял о том, что сказал ей про девушек с панели. Всякий раз при встрече с проституткой его охватывало странное, противоречивое влечение. И в некотором роде то же самое чувство он испытывал к женщинам, с которыми периодически встречался и которых из вежливости называл любовницами. Разве у меня не было когда-то счастливого детства? И почему же оно завело меня в эти шумные бетонные улицы без единой травинки? Ведь еще свежи воспоминания о ковре-самолете, который мчал мои любовные мечты. Печально, что сегодня это прекрасное прошлое лишь питает мой скептицизм и уверенность в непоправимой утрате.

Он все еще находился на площадке, когда наконец услышал за дверью шаги. И дверь открылась. А. стояла перед ним нагая. Он некоторое время смотрел на нее: она была действительно прекрасна. Она взяла его за руку, отвела в салон и, прильнув к нему, прошептала на ухо: «Я тоже».

Тристану потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, о чем это она.

26.

Они занимались любовью в салоне. Казалось, А. полна неподдельной страсти, и Тристан дивился своему безразличию. Он ни на секунду не терял голову: он мог разглядывать ее, любоваться собой в объятиях великолепной женщины, но все это лишь тешило его самолюбие.

То не было сладострастием, которого он жаждал, сладострастием, способным вырвать его из объятий Амели, сделать неотвратимыми и расставание с ней, и радость, которую сулил этот шаг. Он уже начинал жалеть о своем поведении. Еще чуть-чуть, и он бы все сломал, как неловкий ребенок, еще не умеющий играть на скрипке.

А. лежала, прижавшись к нему всем телом. Ее бедра были влажными от пота любовных утех. Тристан не знал, что сказать, и испытывал некоторую неловкость, он осознавал, что впервые чувствовал себя с А. не в своей тарелке. Но была ли это все та же женщина?

Ему казалось, что он открыл те шлюзы, которые всегда предпочитал видеть закрытыми, и в тот же момент он понял, что дальнейшие отношения с А. станут совершенно невозможными. Повеяло холодком. «И что я тут забыл?» – спросил он себя.

Она встала, отлучилась на некоторое время, вернулась с сигаретами и пепельницей.

– Ты будешь?

Он был удивлен ее нежной улыбке. Стало быть, она настолько далека от того, что чувствовал он в тот же самый момент. В ее улыбке угадывался триумф, это его неприятно поразило, но вместе с тем позволило облечь все свои угрызения в более конкретную форму.

– Нет, спасибо, мне пора на работу.

Она посмотрела на него, удивленно вскинув брови.

– На работу?

Тристан поднялся. Глубоко уязвленная, она отбросила сигареты и приняла тот высокомерный вид, который так ему нравился.

– Могу я задать тебе один вопрос?

Он обернулся.

– Какой?

– Чего именно ты добиваешься?

– Вот именно этого я и сам не знаю.

Она раздраженно подошла к двери, распахнула ее и еле заметно кивнула ему головой – само собой, это было приглашением.

– Убирайся из моего дома. И заодно из моей жизни!

Дверь захлопнулась. Несколько секунд он постоял в темноте. Решительно, женщины абсолютно ничего не понимают, именно поэтому они и прекрасны. Он колебался: позвонить еще раз или же не стоит? Началась новая пытка – теперь его терзали сомнения: быть может, он ее все-таки немножко любит? Тристан спустился вниз по лестнице в том же состоянии неопределенности, в котором чуть раньше поднимался наверх, вспоминая, как иногда в детстве он собирал на пляже белые ракушки. Их можно было увезти далеко от моря и все равно слышать в них шум прибоя, всегда слышать шум разбивающихся волн.

27.

Он зашел в свою тайную квартиру, принял душ. Это не избавило его от мрачного настроения, и он отправился домой. Когда он входил в подъезд, начался дождь. Амели принимала ванну. Он поцеловал ее в лоб. Тристан ясно осознавал всю комичность ситуации.

Мне кажется, любой человек, пусть даже самый волевой и непогрешимый, всегда подчинен некой внутренней силе, которая исподволь вынуждает его изменять самому себе, быть не тем, кто он есть. И процесс этот обратим лишь тогда, когда доходишь до отвращения к самому себе. Как будто, лишь опустившись, можно познать истинное величие того, кем хотел бы стать. Тристан как раз достиг этого состояния. Не столько ситуация, сколько он сам казался смешон самому себе. У него действительно больше не оставалось выбора. Ему предстояло пересмотреть всю свою жизнь.

Он прилег на диван в салоне. Дверь ванной была открыта, и оттуда доносился шум воды. Тристан притворялся, будто все еще ищет ответ, но теперь он уже был уверен, что расстанется с Амели. Он не видел другого выхода. Вот только не знал, как ей об этом сказать. Он пытался представить себе эту сцену. Что она сделает? Куда пойдет? Он горько пожалел о том, что в свое время расторг контракт на аренду квартиры, в которой она жила до встречи с ним. Все могло бы быть намного проще.

Как ей сказать? Он расстанется с ней самым достойным образом, не опускаясь до подлости. Ибо при расставаниях подлость проявляется рефлекторно, самым невинным образом.

Тристан наблюдал за ходом своих мыслей и удивлялся тому, насколько они опережают реальность. Так, мысленно он уже расстался с Амели. На самом же деле, подобно многим, он зачастую занимал опасно снисходительную позицию по отношению ко всему, что с ним происходило: в своей жизни он был всего лишь самым внимательным наблюдателем. Он врал самому себе, чтобы предугадать последствия решений, которые ему предстояло принять. Он считал, что уже решил расстаться с ней, в то время как сам все еще блуждал во мраке сомнений. Как перестраховщик, он передергивал собственные мысли, пытаясь представить то, с чем ему придется столкнуться, если вдруг он осмелится однажды по-настоящему задуматься над тем, о чем якобы думает сейчас. Короче говоря, с начала дня он не сильно продвинулся в своих поисках решения и ненавидел себя за эту слабость.

28.

Амели вошла в салон. Она была закутана в широкое белое полотенце. У нее были мокрые волосы. Она смеялась. Этот смех пронзил сердце Тристана.

– Я похожа на мокрого бобика, – сказала она.

В этот момент он подумал о том, что собирался ей сказать, и почувствовал физическую боль. В конечном счете он не смог бы дать ей многого.

– Как прошел день? – спросила она.

– Ничего особенного. Как твой живот, все хорошо?

Она слегка пожала плечами и пошла в спальню одеться. Он последовал за ней и зашел в ванную. Она рассказывала про своих учеников. Один из них притащил с собой спичечный коробок, и на перемене это стало причиной всеобщего оживления… Тристан слушал отстраненно, подыскивая слова. Внезапно он увидел свое отражение и вновь уловил в своем взгляде неутолимую жажду разрушения.

Амели в этот момент оказалась за его спиной и, заметив в зеркале выражение его лица, ужаснулась.

Порою Тристану открывались самые темные стороны его души, его чрезмерная жестокость, из-за которой он был способен убить, уничтожить. Пусть это были всего лишь неосознанные стремления, но он знал, что насилие тоже позволяет возвыситься. Некоторые мистики скажут, что присутствие Бога ощущаешь не в покое и тиши уединения, а именно в крайних проявлениях чувств: через страдания, слезы и унижения.

– Что с тобой?

Тристан взял себя в руки, повернулся и обнял ее. Он чувствовал, что неспособен причинить ей боль. Он думал об этой маленькой женщине, с которой однажды случайно столкнулся на площади Сен-Сюльпис, об этой женщине его мечты. Она появилась в лучах майского солнца подобно чуду. На ней было голубое платье с глубоким декольте, справа в волосах красовалась заколка. Помните это время года, когда женщины примиряются с климатом и по возможности стараются обнажиться? Все эти открытые плечи, затылки, сияющие майские улыбки. Что такое красота? Скромность, ответила бы Амели. О да, конечно, но когда она скрыта, незаметна, когда уступает место женской дерзости. Не подскажете, где находится польский книжный? Тристан вспоминает этот момент как один из самых прекрасных в своей жизни. Как он мог допустить, чтобы все настолько испортилось?

Он долго смотрит на Амели. Он вспоминает всю их историю, историю, которую еще минуту тому назад собирался похоронить. Амели стоит перед ним, в ее глазах можно прочесть все их прошлое: он дошел до того, что совершенно спутал чувства с воспоминаниями.

Она не понимает, что с ним происходит. И потому переспрашивает с некоторым смущением:

– Что с тобой, в чем дело?

– Дело в том, что я люблю тебя, вот и все.

Она смотрит на него взволнованно.

Раз говорит, что любит, зачем же тогда встречается с другими? И как только она его терпит? Если бы у нее хватило смелости, она бы ушла. Но она прекрасно знает, что не уйдет никогда. Она так сильно его любит, что предпочитает быть с ним любой ценой, даже ценой самоунижения.

Тронутый ее красотой, он сжимает ее в объятиях. Сейчас, когда она рядом, он понимает, что не в состоянии оставить ее. Он слишком привязан к ней. «Я не могу без нее жить, – думает он, разыгрывая перед самим собой любовную комедию и от души восторгаясь этим занимательным зрелищем. – Я люблю ее».

В эту минуту он позабыл про все. Забыл извечный страх пройти мимо жизни, этот страх, толкающий его из одних объятий в другие, – страх смерти. Возможно, сегодня он выглядит нелепым. Но кто сможет поспорить с ним в рьяности по отношению к собственным терзаниям? Он вкладывает всю душу в свои крушения, усердно пестует свои сомнения, пытаясь отыскать в своих душевных порывах то, что сможет отвратить его от окончательного падения. Уверенность в необходимости разрушать, разрушать и разрушать. Ибо такова цена спасения.

В это мгновение все его помыслы лишь об одном: никогда больше не причинять страданий Амели, избавить ее от тирании сомнений. Он говорит себе, что она женщина его жизни. Но этого, к сожалению, недостаточно, чтобы она стала единственной.

– Как твое состояние? Думаешь, сможешь поехать в Довиль?

Она утвердительно кивает головой. Но она не знает, что, соглашаясь на эту поездку, соглашается на верную смерть, подписывает себе смертный приговор.

Внезапно, на какое-то мгновение, у Тристана буквально перехватило дыхание: образ женщины, стоявшей подле него, женщины, которую, как ему казалось, он любил, предстал перед ним окутанный голубоватой дымкой ностальгии. И одновременно с этим приступом нежности на него вдруг нахлынуло ощущение чрезвычайной хрупкости вещей, ясное осознание их неминуемого ухода, словно бы опережающее эту неизбежность.

И тогда лицо Амели стало похоже на одну из тех фотографий погибших, что показывают после их смерти с тихим комментарием: «Это снято как раз накануне!»

ВТОРАЯ СФЕРА

1.

И вот мы видим ее там, в незнакомом помещении: она тихонько вздохнула, но еще не открыла глаз. Она уже не спит, но еще не вполне осознает, где находится.

Потом внезапно она открывает глаза. Ей зябко. Ветер играет белой занавеской. Она тихонько встает закрыть окно и видит распростертое перед ней море. Бледность неба указывает на то, что еще очень рано. Она оборачивается: Тристан спит лежа на животе, закрыв подушкой голову, так, что виден только торс. «Он еще спит», – замечает она про себя, прежде чем снова лечь.

Дома, в Париже, как правило, Амели всегда встает первой, и это ее огорчает. Но сегодня все по-другому: она счастлива, что она с ним, в этом отеле, в Довиле, и может сполна насладиться ранним утром.

И мысль о том, что не нужно идти на работу, радует ее как никогда. Из-за болей в желудке ее рабочие дни превратились в сущий ад. Но это еще не все: как ни странно, в последнее время она чувствует, что ей не хватает терпения с детьми. А ведь она всем сердцем любит детей, их общество, их игры.

На прошлой неделе один из учеников подошел к ней после уроков с вопросом. Он был чрезвычайно сосредоточен и не спускал с нее глаз. Он спросил: «Мама сказала мне, что Бог живет не на небе, а во мне, в моем сердце…» Амели не стала опровергать эти прекрасные убеждения. «Да, Он в сердце каждого». Этот ответ поразил его. «Так что же, когда я ем зеленый горошек, он падает прямо Ему на голову?»

Она не решается разбудить Тристана. В последнюю неделю ей несколько раз пришлось выходить из класса во время урока. Порой боль в желудке так обостряется, что ей приходится садиться и сжимать живот руками; она не может делать это при детях. Поэтому она выходит в коридор, к раздевалке. Однажды в таком положении ее застал директор: «Вам плохо?» Он ласково посмотрел на нее. Ах, как бы ей хотелось все ему рассказать. Но ее удерживал стыд за собственную слабость. Она извинилась: просто у нее небольшой приступ, ничего страшного. Директор отнесся с пониманием, но указал ей на то, что все же не следовало оставлять детей в классе одних. «Бог знает, что может произойти!» Она поднялась и, кусая губы, вернулась в класс.

2.

Амели выходит на террасу. Она тщетно пытается вспомнить сон, который снился ей этой ночью. Внизу, на пляже, кто-то гуляет, а в небе, как моторчик, жужжит красный жук-рогач. Вчера вечером она рассказывала Тристану, как в детстве приезжала в Довиль, в дом к тетке. Два лета она провела на этих пляжах, когда-то давным-давно. Она помнит долгие полуденные часы на солнце, цветные зонтики, брызги волн. Быть может, тогда она была счастлива.

Конечно, со временем от этих каникул у нее остались лишь смутные воспоминания, но некоторые впечатления сохранились до сих пор, как, например, от того случая в море. Дядя взял ее покататься на сёрфе. Уцепившись за край доски и скользя по воде, она отплыла далеко от берега. Когда же песчаная кромка превратилась в белую полоску на горизонте, ей вдруг захотелось отпустить доску и посмотреть, что с ней станет. Просто отпустить и начать тонуть, чтобы увидеть, кто бросится ее спасать. У нее не хватило духа, и, разочарованная собой, она вернулась обратно.

Позже она еще не раз испытывала эту потребность «пропасть». Пропасть, потеряться, чтобы кто-нибудь пришел на помощь. Словно ей постоянно нужны были доказательства того, что она не одна – в сущности, это не глупее, чем молиться.

Когда она познакомилась с Тристаном, то сразу, с первой же ночи, ей захотелось, чтобы он стал ее проводником в открытом море жизни. С тех пор ей не раз доводилось тонуть.

3.

До Тристана лишь однажды Амели была влюблена. Впрочем, теперь она уже не была уверена, что действительно любила того мужчину. Его звали Пьер. В то время она только приехала в Париж и устроилась работать в книжный магазин, чтобы оплачивать свою учебу. Пьер регулярно приходил покупать книги. Он выглядел гораздо старше ее, на вид ему было около тридцати, что не мешало ему быть крайне застенчивым.

– Твой воздыхатель такой неразговорчивый, – как-то раз сказала ей Сесиль, работавшая вместе с ней в магазине.

– Ты кого имеешь в виду?

– А ты как думаешь? Того типа, который только что вышел…

Смутившись, Амели застыла на месте.

– С чего это ты его так называешь? Я с ним совсем не знакома.

– Ты же видишь, что он приходит только для того, чтобы увидеть тебя, разве нет? Он притворяется, что разглядывает книги, а сам подсматривает за тобой.

– Да нет же…

– Вот увидишь, – сказала Сесиль.

Все следующие дни Амели только об этом и думала. Она ничего о нем не знала, он не казался ей особенно привлекательным, но сам факт, что ею интересуются, заинтриговал ее. На удивление, она не понимала, как может кого-то заинтересовать. До сих пор она жила подобно призраку – большинство мужчин просто не замечали ее. Она была красива, но всегда попадала в такие ситуации, когда другие девушки перехватывали мужские взгляды. К слову, созрела она очень поздно, и в то время, как ее подружки уже обрели женские очертания, она все еще оставалась маленькой девочкой. Вся ее юность прошла под знаком этого отличия. Она не сильно переживала по этому поводу, но прожила этот период, не «воспользовавшись» им в полной мере, практически не проявляя интереса к мальчикам, а позже и к мужчинам.

Возможно, именно поэтому она ненавидела быть на виду, чувствовать на себе чужие взгляды. Когда она вела дополнительные занятия для отстающих учеников коллежа, одна мысль о том, что ей предстоит подняться на кафедру и что-то писать на доске, зная, что сзади на нее смотрят, приводила ее в страшное замешательство. Много раз она ловила себя на том, что оттягивает свитер, пытаясь прикрыть ягодицы.

Поначалу она хотела преподавать французский. Потом поняла, что это не для нее, что она не в состоянии находиться под прицелом тридцати пар глаз, оценивающих ее без зазрений совести. Вероятно, именно по этой причине она решила стать преподавательницей младших классов. По крайней мере, дети никогда не подвергнут ее таким пыткам. Да, она любила детей, так как в их обществе чувствовала себя незаметной.

4.

Сколько она себя помнила, она всегда боялась быть на виду. Когда она была маленькой, по дороге из школы ей приходилось проходить мимо террасы кафе, примыкавшей прямо к ее дому, – для нее это было настоящим кошмаром. Там всегда было многолюдно, и всякий раз она ускоряла шаг, чтобы ее не приметили. Но тот же самый страх преследовал ее, даже когда она оставалась одна. Где бы она ни находилась, она постоянно чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. И, сама не зная почему, представляла, что это взгляд ее матери.

Франсуаза встретила будущего отца Амели однажды летом, когда работала в ресторане. В то время она была студенткой, и молодой австриец, на каникулы приехавший в Париж, пустился во все тяжкие, чтоб соблазнить ее. Вместе они провели август. Затем он вернулся на родину. Несколько недель они переписывались, но через некоторое время всё прекратилось.

На следующий год Томас вернулся в Париж: компания, в которой он работал, на год послала его в командировку во Францию. Не успев приехать, он отыскал Франсуазу, и их отношения возобновились. Несколько месяцев спустя она забеременела и скрывала это от Томаса до тех пор, пока все не стало очевидно. Томас попросил, чтобы его оставили работать во французском филиале, и таким образом смог остаться с Франсуазой. Он женился на ней.

В действительности же он никогда не собирался связывать с ней свою жизнь; подобная мысль ни разу не приходила ему в голову. Просто когда он узнал, что она беременна, а об аборте думать уже поздно, то понял, что другого выхода нет. Первые месяцы семейной жизни оказались счастливыми, но вскоре ему стало казаться, что он попал в западню, что не готов к той жизни, которую ему навязали. Он стал встречаться с другими женщинами.

Когда Франсуаза обо всем узнала, он как раз получил предложение поработать в Германии. Туда он и улетел со своей новой подругой, да так там и обосновался.

После его отъезда Франсуаза впала в тяжелую депрессию, из которой уже не вышла. Она неоднократно грозилась наложить на себя руки, даже несколько лет спустя. Однажды, вернувшись, как обычно, из школы, Амели обнаружила ее лежащей в салоне без признаков жизни. Франсуаза смешала алкоголь с таблетками. Амели попыталась было привести ее в чувство, но, не добившись успеха, позвонила соседу, тот вызвал скорую. Какое-то время Франсуаза провела в больнице.

Из года в год страдальческим голосом мать твердила Амели, что она – единственное, что осталось у нее в этом мире.

Амели не встречалась ни с одним мальчиком и даже демонстрировала некоторое презрение к противоположному полу. Проявить интерес означало бы предать мать, которая о мужчинах и слышать более не желала. О возражениях и речи быть не могло. Как, впрочем, и о предательстве. Амели жила под деспотичной властью горя своей матери.

5.

Вот почему мужчина, приходивший в книжный магазин с единственной целью посмотреть на нее, так смутил ее покой. Было что-то трогательное в робости его уловок. Она проработала всего месяц, когда Сесиль обратила ее внимание на то, что книгами он не очень-то интересуется. Ей захотелось узнать, как его зовут.

Спустя неделю он вновь пришел в магазин, полистал несколько книг, но ни одной не купил. Интересно, чем он занимается? Амели пыталась угадать, кем он был.

– По-моему, он не работает, – заявила Сесиль. – Иначе бы не являлся в самый разгар рабочего дня.

Амели часто задумывалась над тем, что оставит после себя, если неожиданно умрет. Кто придет поплакать на ее могиле? Напрасно она перебирала в голове имена знакомых, кроме матери, тетки и, быть может, еще некоторых близких, ей никого не удавалось представить в этой роли.

– Тебе уже приходилось думать о смерти?

Сесиль пожала плечами.

– О смерти? Нет.

Возможно, жизнь Амели окончится несчастным случаем. Например, при переходе через дорогу. Произойдет нечто совершенно бессмысленное. По крайней мере, ее смерть будет такой же бесполезной, как и ее жизнь. В этом даже можно будет усмотреть пусть не красоту, так хоть некую последовательность. Но последовательность остается жалким утешением.

Кто придет поплакать на ее могиле?

Так, значит, несчастный случай, вот так просто, ни за что ни про что. Или же она умрет посреди ночи, к примеру в гостях у тетки. Вот она лежит в постели, и ей почему-то никак не удается заснуть. Затем внезапно невыносимая тоска разольется по всему ее телу, и множество жгучих иголок вонзится в грудь; после этой очереди смертоносных пуль ее руки на мгновение вздрогнут, прежде чем спокойно опуститься и замереть вдоль тела. Она умрет тихо, как умирают те, кто лишен привилегии быть любимым.

– Я часто представляю себе свои похороны. И то, что мало кто придет со мной проститься, кажется мне совершенно недопустимым.

Сесиль усмехнулась «недопустимости»: какая разница, много ли народу будет на твоих похоронах? Если умрешь, не станешь задаваться такими вопросами. Это уж будет не твоя забота.

Амели не согласна. Она ясно представляет себе сцену: ее тело покоится в гробу. Вдали играет орган. И самое главное: у гроба стоят и тихо, сдержанно плачут несколько человек. Воображая эту картину, она поддается эмоциям, и слезы наворачиваются у нее на глаза от пронзительного ощущения того, что и о тебе в конце концов кто-то пожалеет. Жизнь после смерти – это скорбь, которую мы оставляем по себе.

В тот день она не решилась подойти к Пьеру и заговорить. Начать с банальной фразы: «Могу я вам чем-то помочь?» – невозможно. Или же: «Вы ищете что-то конкретное?» Нужно бы придумать предлог поинтересней. Она заметила, что он несколько раз покупал поэтические сборники. «Так вы интересуетесь поэзией?» Да, это могло бы дать интересную тему для разговора. Но нужно было дождаться подходящего момента, не испортить завязку. К тому же, возможно, он вовсе не настроен говорить. Впрочем, он уже направлялся к выходу. Да, подходить к нему было слишком поздно. В некотором смысле так даже лучше. В следующий раз, когда он зайдет, она заговорит с ним. Да, в следующий раз точно.

6.

Он больше не пришел. Несколько недель она с надеждой его ждала. Она чувствовала себя немного смешной: совсем не зная его, она почему-то была убеждена, что ей предстоит с ним роман. Такое случилось с ней впервые. Она даже воображала, как в день ее похорон он будет рыдать, склонившись над гробом. Но Пьер так больше и не появился.

Кстати, она не имела ни малейшего представления о том, как его зовут на самом деле. Амели просто решила, что его зовут Пьер, ведь у него должно было быть какое-то имя. Она даже придумала ему историю, прошлое, переживания. Через некоторое время она забыла черты его лица, манеру одеваться, цвет глаз. Она даже начала сомневаться, что вообще когда-либо видела его. Пьер превратился в смутный образ, олицетворявший любовь, которую она хотела бы познать. Она повторяла себе, что и он, ее суженый, должен же где-то быть, что удача улыбнется ей и они наконец встретятся. Она ждала.

Давайте договоримся: она не влюблялась в незнакомца. Она просто обнаружила существование любви. На протяжении всей ее юности на нее никто даже не смотрел. И в ее воображении мужчина символизировал источник скорби. Как вдруг по взгляду незнакомца она поняла, что может интересовать мужчин. Еще она поняла, что ей это нравится. И в тот же момент она стала красавицей.

Она ждала. Именно ожидание порождает события, а не наоборот. Ей хотелось любви. У нее было несколько «историй», но все с печальным концом. Мужчины, которых она встречала, всегда оказывались не на высоте. Им отчаянно не хватало честолюбия, они довольствовались малым, и она быстро сбегала от них. Это был ее способ оградить себя от «риска» влюбиться в «несовершенного» человека.

Несколько лет ее жизнь тянулась в этом состоянии неопределенных ожиданий. Она верила, что это медленная подготовка: все, что она переживала, казалось дорогой в неведомое ей будущее, на которое она возлагала надежды и просто шла вперед. Каждый день она бродила по парижским улицам. Не знаю, что именно она искала. Наверно, она старалась реализовать свои чаяния. Маршрут ее прогулок каждый раз складывался по-новому и зависел от самых незначительных мелочей: ощущение большей оживленности одной улицы в сравнении с другой, витрина магазина, целующаяся пара. О чем она думала во время этих прогулок?

Она боялась состариться, боялась, что жизнь пройдет мимо. Мне кажется, без устали кружа по городу, она старалась отогнать от себя мучительные мысли, что отнимают последние детские надежды; наше «королевство», дырявое со всех сторон, сквозь прорехи которого утекает жизнь, ускользающая, нематериальная, и ставшие праздными и пресными мечты прошлого, которые позволяли нам верить в красоту.

В этот день она брела вдоль Сены. Шла следом за мужчиной, которого только что заприметила. Он шел то быстро, то медленно, порой останавливался и снова продолжал свой путь. А вдруг это он – мужчина, которого она ждала, что ей делать? Она даже не осмелится подойти с ним заговорить! Как и в случае с Пьером, она позволит ему уйти, превратит его в мечту, которую сумеет приручить, и все. И ничего реального. Она подошла к нему поближе. В последние дни чувство одиночества стало невыносимо тяжелым. Иногда она думала, что ей суждено навсегда остаться одной. Не зря же ее преследовали видение собственной смерти и страх, что о ней никто не пожалеет. Ей всегда казалось, что ее жизнь обретет свой истинный смысл лишь после смерти.

Она продолжала идти за незнакомцем, словно бы для того, чтоб снять это жуткое заклятие. Заговорить с ним? Просто чтоб доказать себе, что она на это способна! Они прошли часть Латинского квартала. На улице, кроме них, никого не было. Весь город принадлежал им двоим. Она была не из тех, кто запросто общается с незнакомыми людьми. На площади Сен-Сюльпис он остановился на переходе. Она подошла и наконец-таки решилась задать вопрос, первый, что пришел ей в голову. Простите, пожалуйста, где находится польский книжный магазин?