Текст книги "Случайные связи"

Автор книги: Флориан Зеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Три года тому назад он влюбился в женщину, за которой даже последовал в Нью-Йорк. Он все бросил ради нее и даже мысли не допускал о том, чтобы поступить как-то иначе. В Нью-Йорке, по его рассказам, они жили в маленьком грязном отеле в окружении наркоманов и шлюх. Полгода они провели в этой дыре, среди всего этого убожества, насквозь пропитанного похабщиной и грязным стремлением к наживе; наверно, они были счастливы. В конце концов девушка бросила его, и он вернулся во Францию.

Почти случайно Николя занялся журналистикой, не имея к тому ни малейшей предрасположенности, если не считать склонности к лени и вранью. Однако работал он крайне редко. «Николя работает» – звучало столь невероятно, что больше походило на анекдот. Точнее говоря, его особенность заключалась в том, что он работал не больше двух недель в году, но, когда такое с ним случалось, об этом должны были знать все. Он был из тех, кто звонит, чтобы предупредить, что в ближайшие две недели увидеться с ним будет совершенно невозможно, потому что его еженедельник забит под завязку, подобно театру в день премьеры пьесы, которую он втайне мечтал написать.

20.

Так вот, тот, кто втайне мечтал писать пьесы, только что отменил их встречу. Да, Тристан знал, за что он на него сердится. Николя не простил ему отвратительного смеха, который неделю тому назад он не сумел сдержать, и того, как он смотрел на его Аврору – взглядом, преисполненным безумной страсти! Неужели он действительно пытался соблазнить ее прямо на глазах у Николя? Думаю, скорей всего Тристану просто хотелось подвергнуть небольшому испытанию эту «идеальную» любовь, ну и конечно же, он играл, как обычно, всего лишь играл. Но откуда у него эта потребность разрушать все вокруг себя? Был обычный вечер. Амели с ним не пошла, хотела пораньше лечь спать. Тогда он впервые увидел Аврору. Сначала издали. Она говорила о чем-то с какими-то людьми. Тристану она показалась красивой. При этом она совсем не была похожа на тех редких женщин, один вид которых пробуждает в вас непристойные желания. В ее лице без труда можно было отыскать некоторые изъяны. Но то ли из-за настойчивости собственного взгляда, то ли из-за вечной загадочности внезапно появляющейся незнакомки Тристан почувствовал, как их связал некий молчаливый заговор судьбы.

Он взялся за нее в тот же вечер, но чуть позже. Именно тогда он поймал себя на том, что просто так пытается ее соблазнить. Слегка отстраненный, но сосредоточенный взгляд, скорее непринужденный вид, соблазнительный, но безразличный, слегка презрительный, уверенный в себе – в общем, полный набор дешевых уловок. Но она, казалось, лишь забавлялась этой игрой.

– Вы тоже писатель? – в какой-то момент спросила она.

Тристан гнусно расхохотался.

– Почему тоже?

Зачастую Николя не видел особой разницы между понятиями «быть писателем» и «надеяться когда-нибудь им стать». Таким образом он выдавал себя за того, кем не являлся, и был в сущности прав, поскольку женщины к этому очень неравнодушны. (Кстати говоря, женщины вообще предпочитают тех мужчин, которые хотя бы отчасти напоминают упрощенный, стандартный образ совершенства, образ, доступный даже самому слабенькому уму. Но по мере того, как мужчина неизбежно начинает отклоняться от идеального образа, женщина, обнаружив, что избранник трагически не соответствует первоначальной картинке, начинает подыскивать ему пиджачок поприличнее, стремясь восполнить явный недостаток элегантности; все так же прикрываясь щедростью и благородством, она дарит ему духи, аромат которых накануне привлек ее внимание к какому-то более мужественному силуэту; затем она убеждает его заняться спортом, чтобы приблизить его фигуру к тому силуэту, который ей хотелось бы сжимать в своих объятиях. Этот маскарад продолжается до тех пор, пока женщина вдруг не решит, что было бы роскошно встречаться с «творческой личностью», и тогда нашему несчастному, затравленному мужичку в дополнение к пиджаку и духам приходится скрепя сердце приниматься за работу.)

Поэтому-то Николя заделался писателем, и даже, быть может, одним из самых многообещающих писателей своего поколения, с одним только «но»: он в жизни не написал ни строчки. Кстати, почему он мечтал именно о писательстве? Ради признания? Ради обманчивой женской любви? Повсюду встречаются страдальцы, способные на все ради этих жалких утешений. Каждое утро они начинают с одной и той же молитвы, обращаясь к некому идеалу, к которому им хотелось бы приблизиться, с просьбой дать им сил на то, чтобы соответствовать образу; они громко разглагольствуют, но в душе ненавидят себя.

– Пишу ли и я тоже? – дружеским тоном переспросил Тристан. – Начиная с сегодняшнего вечера я займусь спасением своего лучшего друга от нелепости любовной истории и тем самым избавлю женщину от нелепости моего лучшего друга. Я и так достаточно мягкотел, так с чего бы вдруг я стал еще и писателем?

Ты не смог вынести этого смеха и моих низкопробных маневров. И я уже угадываю в твоих глазах бесчисленные упреки и с трудом сдерживаемое признание поражения. Да я даже знаю, какие слова ты произнесешь, Николя. Ты упрекаешь меня в том, что я без конца разрушаю все построенное без меня. Чтобы усугубить мою вину, ты скажешь о чувствах, которые испытываешь к ней. Ты говоришь себе, что я принадлежу к числу людей, которые, чувствуя, что падают, стремятся хоть кого-нибудь увлечь за собой, лишь бы не падать в одиночку. К тем, кто, словно бы утратив саму способность любить, постоянно, во всем ищет признаки собственного ничтожества.

Я не пытаюсь убить твои надежды, старина, жизнь сама прекрасно справится с этой задачей. Я всего лишь пытаюсь спасти свои, отыскать новые пути к освобождению.

Я знаю одну сумасшедшую старуху: понимая, что дом ее вот-вот рухнет, она долгие годы живет в хладнокровном ожидании того, что это наконец произойдет, кляня все на свете за то, что это никак не происходит. Я, Николя, и есть эта старая сумасшедшая. Я жду, что все рухнет, надеюсь на катастрофу, которая избавит меня от ожидания. И чем скорей, тем лучше. Может быть, однажды тебе тоже доведется вкусить этого пьянящего удовольствия, которое испытываешь, пожертвовав всем, лишившись любой надежды на спасение, растоптав ее и начав все заново, – опля! – пинком переворачивая труп. Или же, наоборот, спасти эту надежду: протянуть человеку руку помощи, увести его от прежних желаний, чтобы навязать ему новые, более вредные, которые окончательно его погубят.

21.

Тристан встал и вышел из конторы. Через два часа он поедет к школе за Амели. Как влюбленные, они поедут в Довиль. Ему не хотелось работать. Он решил побродить по улицам. Внезапно ему захотелось прогуляться до польского книжного. Он, кстати, так там ни разу и не был.

Он зашел туда, как заходят в храм. Осмотрелся. Некоторые книги лежали на столе, другие были расставлены по полкам. Хоть он и назывался польским, это был обыкновенный книжный магазин. Его заметила одна из продавщиц и обратилась к нему с довольно странным вопросом:

– Так вы интересуетесь поэзией?

Тристан был слегка удивлен. Он не знал, что ответить. Он машинально пожал плечами, вроде бы не возражая, но не более того.

– Разве нет? Мне показалось, что вы всякий раз покупаете что-нибудь из поэзии, но быть может…

– Я?

– Быть может, я ошибаюсь, я…

– Нет, не думаю, что это был я.

– Я, должно быть, вас с кем-то перепутала. Конечно же, это были не вы…

– Нет… Это кто-то другой.

Он смущенно ей улыбнулся, поблагодарил и вышел из магазина.

По дороге ему снова вспомнилось, как он встретил Амели. Это было одним из тех воспоминаний, которые преисполняли его нежностью. Он вспомнил, как она переходила через дорогу. Ему казалось, он отлично знает все секреты ее игр, всю подноготную ее безумств. Порой я смотрю на тебя, радость моя! Смотрю на тебя и знаю, о чем ты думаешь. Маска в салоне, привезенная тобой из Африки. Однажды я застукал тебя, когда ты разговаривала с ней вслух. Ты спрашивала ее, не мерзнет ли она, вот так, у какой-то маски. А потом пошла и закрыла окно. Несколько дней спустя я обнаружил, что ты купила диск африканской музыки, и мне известно, так как я отлично тебя знаю, мне известно, что ты иногда ставишь его, чтобы она – эта маска! – не страдала на чужбине! Твое нежное безумие, оно создано для меня, милое безумие твоего одиночества, когда тебе кажется, что тебя никто не видит, и ты начинаешь танцевать, прекрасная, просто так, и это то, что я люблю в тебе. Скоро мы будем в Довиле!

Затем, как и было задумано, он отправился в ближайший от дома ювелирный. Покупателей не было. Он купил кольцо. Он выбрал самое красивое. Понравится ли оно ей?

Затем он собрал вещи в дорогу. И содрогнулся при мысли о том, что скоро должно произойти. Он сел в машину и поехал в школу за Амели. Он остановился прямо напротив входа и, едва выключив мотор, услышал звонок с урока. Через несколько мгновений на крыльце показалась Амели, одетая в летнее платье. Она помахала ему рукой и подошла к машине.

– Что, мы уже едем? – спросила она взволнованно.

– Ну если тебе не нужно заехать домой…

– Хм… Ты не забыл мою сумку?

– Она стоит сзади.

– Тогда поехали!

Через некоторое время они останавливаются купить ей сигарет. Тристан, пользуясь случаем, просит ее опустить конверт в почтовый ящик. Он достает его из сумки и протягивает ей. «Что это?» Он отвечает что-то невнятное, она не настаивает. Смотрит на конверт: похоже на деловое письмо. Она пожимает плечами и выходит из машины.

Пока он ждет, ему приходит в голову мысль, что вот сейчас он может взять и уехать, просто завести машину и исчезнуть. Она возвращается через несколько минут с пачкой сигарет. В этот момент Тристану подумалось, что она запросто могла бы сесть в любую другую машину и где-то в другом месте продолжить свою жизнь. Она могла бы быть просто какой-то женщиной, покупающей сигареты, женщиной, которая бы никогда не встретилась ему на пути. Короче говоря, всего этого запросто могло бы не быть.

«Почему она, а не другая?» – спросил он себя еще раз.

Она открывает дверь и, состроив гримасу, садится рядом. «Все, можем ехать!» Внезапно Тристана охватывает ужасная тоска. Он уже начинает сожалеть. В конце концов, возможно, все это – Довиль, кольцо – было не лучшей идеей. Все это.

22.

– Ты здесь?

Стоя перед ней в одном полотенце, повязанном вокруг талии, Тристан смотрел на нее слегка удивленно. Она явно перенервничала.

– Ну да! Ты будто удивлена… Все в порядке?

Она подошла к нему. Ей захотелось обнять его, но она не осмелилась.

– Мне вдруг показалось, что я тебя больше никогда не увижу…

Он рассмеялся.

– Что ты такое говоришь?

Она вдруг пожалела, что сказала это.

– Ты уже собрался?

Через некоторое время они направились к выходу. Теперь я вижу, как они сидят в одном из центральных рыбных ресторанов. Его порекомендовал администратор отеля. Тристан захватил с собой кольцо, купленное накануне в Париже.

– Помнишь девушку с чемоданами? – спрашивает его Амели.

– Ту, снизу?

– Да. Так вот, она исчезла. Странно, не правда ли?

Тристан почти не слушает ее. Поженившись, мы станем такими же, как эти дохлые рыбешки, вдруг подумал он. Как задумаешься, что может быть глупей той живности, что обитает в море, никакой жалости к ним не испытываешь, никакого беспокойства. Самообладание – морское качество. Но в конечном счете, не в этих ли внутренних муках и терзаниях человек обретает свое истинное достоинство? Большинство людей похожи на рыб. Ирония на десерт.

Амели толкует ему о своем проекте:

– Только что, когда я гуляла, я увидела комнаты, предлагаемые постояльцам, это был маленький домик, увитый диким виноградом…

– Ты хотела бы остановиться в таком домике?

– Нет, но я подумала, что было бы здорово поселиться с тобой где-нибудь в таком же местечке. Понимаешь, уехать из Парижа, снять домик и сдавать комнаты постояльцам. Сдавать комнату – ведь это не трудно. Когда я говорю «комнату», то, конечно, подразумеваю несколько. Чтобы с этого можно было жить. Нет? Должно быть, интересно – каждый день встречать разных людей…

– Туристов?

– Не только… А тебе бы не хотелось жить вот так, на берегу моря? Уехать из Парижа…

Тристан глубоко вздыхает. Один, здесь, с ней, утром с ней, вечером с ней. Он станет говорить ей, что она словно запах сирени, словно шум дождя в саду…

После обеда они решают пойти на пляж. Вдруг Амели видит женщину, лежащую посреди дороги. Несколько человек обступили ее. Машина врезалась в фонарный столб, вероятно, пытаясь избежать столкновения. Амели на мгновение останавливается: уже второй раз за сегодняшний день она видит человека, распростертого на земле. Теперь это блондинка, и сцена похожа на кадр из кинофильма.

Они расположились под оранжевым зонтиком. Тристан читает, Амели как будто дремлет. Иногда она приподнимается на локтях и, хмуря брови, смотрит в сторону горизонта. «Не хочешь искупаться?» Кажется, живот ее больше не беспокоит. Хочется верить. «Нет, не сейчас, но если ты хочешь, то иди».

Несколько женщин в купальниках проходят мимо, Тристан откладывает книгу. Мир вновь принимается терзать его. Кортеж искушения. Сколько он себя помнит, его всегда пленяло женское тело, он всегда видел в нем некую тайну, некое наваждение. Порой ужасная мысль приходит ему в голову: сколько бы он дал, чтобы никогда не встретить ее?

И, словно угадав его мысли, Амели сердито посмотрела на него и, ничего не сказав, поднялась. Он знает, что она недовольна. Ему бы встать, догнать ее и сказать, что… Но он ничего не делает. Он закрывает глаза.

23.

Он привез с собой кольцо в красивой коробочке, которую спрятал в сумке. Он еще не решил, когда его подарить. Он уже представляет себе ее радость. У Амели особые отношения с вещами, которые ей дороги, отношения, напоминающие идолопоклонство. Однажды Тристан подарил ей белую орхидею. Сначала Амели поставила ее в салоне, затем раз десять переставила с места на место. На ее взгляд, в комнате было светлей, зато в кухне тише: как тут выбрать? Она обращалась с этим цветком как с человеком, тем самым словно бы косвенно осуждая Тристана за то, что он был недостаточно внимателен. С неловкостью молодой матери она брызгала ее листья водой.

Когда она жила одна в своей бывшей квартире, ее отношения с вещами были еще загадочней. Как, например, с африканской маской. Или же с мягкими игрушками, всегда сидевшими на краю ее кровати. Как объяснить им, что она хочет с ними расстаться, не обидев их? Она убирала их по одной. Но опять-таки, как выбрать? Как сделать так, чтобы не настроить их друг против друга? Амели была убеждена, что столкнулась с неразрешимой проблемой. Надо бы им спокойно объяснить, они поймут, по крайней мере, на это можно надеяться.

Я уже упоминал еще об одной ее фантазии: ей казалось, будто за ней постоянно следят. Если не мать, так некое другое всепроникающее око. Или же прячущиеся за стенами мальчишки, ее ровесники, те, в кого она была влюблена в детстве, которые постоянно шпионят за ней и обсуждают ее. Поэтому она должна была постоянно соответствовать тому образу, к которому стремилась. Любое отступление было немыслимо. Таким образом выражалась ее требовательность к себе. И чувство вины перед целым миром.

В чем же Амели себя винила? Ее мать никогда не рассказывала ей о том, как она появилась на свет, но она прекрасно поняла, что ее отец не принадлежал к числу мужчин, стремящихся создать семью. После возвращения в Германию он много путешествовал, наверно, потому, что боялся оседлой жизни. Он регулярно бывал во Франции и время от времени заезжал проведать Амели. Он тоже испытывал некоторое чувство вины, поскольку не был хорошим отцом. Словно оправдываясь, он несколько раз пытался объяснить ей, почему уехал. Амели хорошо запомнила урок: он женился на ее матери лишь потому, что та была беременна, а мать впала в депрессию лишь потому, что потеряла мужа. Таким образом, косвенно именно Амели являлась причиной отчаяния собственной матери.

24.

С тех пор ей постоянно хотелось исчезнуть. Маленькой девочкой она почти не разговаривала, поэтому считалось, что она болезненно застенчива. Но с возрастом ее бессознательное желание исчезнуть приняло более тревожные формы: она практически перестала есть. Матери потребовалось некоторое время, чтобы понять, что ее дочь страдает потерей аппетита.

Глядя на свое отражение в зеркале, Амели с радостью отмечала, как постепенно приближается к небытию; скоро ее совсем не станет. Ощущение внутренней «пустоты» смешалось в ее сознании с понятиями чистоты и целомудрия: поглощать пищу означало «пачкать» себя окружающим миром, постоянно носить в себе чужую грязь. Иногда с ней случались головокружения, обмороки, приступы рассеянности, и это доставляло ей удовольствие.

Мать не понимала ее упорства и сперва не придавала этому значения, но затем чрезвычайно обеспокоилась. Она наконец нашла основание для своей мести. Врачи действительно уже поговаривали о госпитализации. И если кто и был тому виной, то, без сомнения, отсутствующий папа. Благодаря дочери у матери появлялась возможность удержать своего беглого мужа, «заперев» его в самой жалкой из темниц – в чувстве вины. При помощи дочери она сможет-таки самореализоваться: дочь сделает то, что не удалось ей.

Амели заболела и перестала ходить в школу. Она по-прежнему отказывалась от еды, сама толком не зная, чего пытается этим добиться. Да и добивалась ли она вообще чего-либо конкретного? Получилось так: ей просто не хотелось есть, и это нежелание стало элементом ее индивидуальности.

По вечерам она иногда писала письма самой себе, в которых оплакивала свое постепенное исчезновение. Ей никогда еще не доводилось испытывать таких сильных впечатлений. Именно тогда у нее вошло в привычку воображать свою смерть. Часто она предавалась подобным мечтаниям, лежа в кровати. И тогда ей становилось настолько грустно, что она засыпала. «Собственная смерть» стала для нее частью ритуала, обязательного для отхода ко сну. Она рыдала горючими слезами, представляя себя покойницей.

В декабре ее положили в больницу. Отец приехал в Париж, чтобы с ней увидеться. Попросил оставить их вдвоем, взял ее за руку, говорил с ней, просил бороться и остаться с ними. Амели не открывала глаз, но внимательно слушала все то, что он ей говорил, делая вид, что не слышит. Наконец-то она чувствовала себя мертвой, которую горько оплакивают. Что?! Так значит, достаточно просто не есть, чтобы папа снова был рядом?

25.

Тристан абсолютно невинным голосом заявил ей, что обедал с Николя, но ведь она видела его с девушкой в ресторане неподалеку от театра Одеон. Если он не признавался, значит, ему было что скрывать. Однако с чего бы ему скрывать этот обед, если он ничего не значил? Самым ужасным для нее было спокойствие, с которым он ей соврал. Как теперь она сможет понять, когда он ей врет, а когда говорит правду?

– С Николя?

– Да, мы были в «Магнолии».

Амели не решилась сказать ему, что видела его с другой. Она очень боялась спровоцировать фатальную ссору. Не позволяя себе выяснений отношений, она была вынуждена довольствоваться постоянными подозрениями, что во многих отношениях было куда большей пыткой.

В тот вечер они пошли в театр. Она не слышала ни единого слова из пьесы. Сегодня она уже даже не вспомнит ее названия. Амели грызли сомнения: ей бы разозлиться на него, уйти, быть может, оставить его совсем, а вместо этого, пренебрегая своим достоинством, она сидела с ним рядом, в зрительном зале, словно бы ничего не произошло. Злобу, которую она должна была бы выплеснуть на него, она направила против себя: она упрекала себя в том, что ей не хватило смелости уличить его во лжи, она чувствовала свою слабость, она воплощала собой все то, чего сама терпеть не могла, – и тогда она почувствовала глубокое отвращение к самой себе. У нее ужасно разболелся живот. Она встала и вышла из зала.

Час спустя Тристан сидел у ее изголовья, как когда-то отец, и спрашивал, почему она встала, почему уехала, не предупредив его. Она лишь ответила, что у нее заболел живот. Этот болезненный процесс самоуничтожения, начавшийся еще в детстве, – она сумеет довести его до логического конца. Ведь только смерть дарует ей власть.

26.

– Сегодня утром, – продолжила Амели, – пока ты спал, я пошла прогуляться и попыталась отыскать тот дом, который два лета подряд снимала моя тетя, но не нашла его…

Тристан смотрит, как она переодевается. Он растянулся на кровати и, повернув голову, любуется ею. Ее длинные ноги, ее нежная кожа, обнаженная часть плеча. Вечные символы.

Он думает о том, что она недавно сказала про гостевые комнаты. Хотел бы он жить с ней здесь, вдали от мира? К Парижу он испытывает чувство странной любви: его привлекает особая энергия этого города, позволяющая ежедневно надеяться на что-нибудь новенькое. Избавление? Он чувствует, что нуждается в этой суете подобно тому, как другие, чтобы развеяться, нуждаются в алкоголе.

Только что, когда тучи еще скрывали солнце, они взяли машину и немного проехались: Тристану хотелось посмотреть на скалы, что высятся к западу от Довиля. Ему всегда нравились пустынные скалы. И всегда, глядя на море, он ощущал головокружение и вместе с тем своеобразное притяжение, тайное желание прыгнуть, что в сущности одно и то же, поскольку прыгнуть – значит поддаться головокружению. Они прошлись по дорожке, идущей вдоль берега. Затем Амели пожелала вернуться. На какой-то момент Тристан остался один, лицом к лицу с пустынным морем, а сзади ветер шумел в ветвях деревьев. Он подумал о картинах Севера, на которых обычно изображался человек, одиноко стоящий на фоне бескрайних морских просторов. Амели ждала в машине. Он знал, что если и дальше останется стоять на берегу, то от созерцания природы вскоре перейдет к самосозерцанию, а этого он не хотел. В свои двадцать девять он уже чувствовал себя стариком. Для него это уже была старость, возраст компромиссов. Если рассматривать жизнь как процесс постепенного разрушения, то, по его ощущениям, все лучшее, то, чем он дорожил, осталось позади. У старости нет возраста. Он отворачивается от горизонта, от солнца, садится в машину и уезжает.

А теперь он лежит на большой кровати, смотрит на нее, на ее длинные ноги, нежную кожу, мечтает о ее ласках и слушает ее: загадочным образом откликаясь на его недавние размышления, Амели, переодеваясь, рассказывает ему, что этим утром, пока он спал, она пыталась отыскать дом своего детства, но не смогла его найти.

«Он исчез», – добавляет она с детской гримасой.

27.

Она говорит себе, что жизнь прекрасна не вопреки своему уродству, а вне зависимости от него, что в ней, как в романе, всегда таится скрытый смысл: чтобы до него добраться, недостаточно просто листать страницы, надо вникнуть в назойливость хитроумно повторяющихся словесных конструкций.

Когда они выходят из ресторана, Амели не хочет сразу возвращаться и предлагает пройтись. Стало теплей. Она идет с ним под руку. Они проходят мимо казино с лицемерно-белым фасадом. Тристан всегда любил играть, в отличие от Амели, считавшей это занятие вульгарным и безнравственным. Он не предлагает ей зайти.

Вот они сидят за столиком на террасе «Бара Солнца», у моря. Людно. «Субботний вечер», – произносит Амели. За столиком они молчат. Рядом с ними сидит шумная компания, а где-то над ними плывет огромная красная луна.

– Так и тянет искупаться, – говорит Амели.

В компании Тристан замечает брюнета лет двадцати, лениво потягивающего коктейль. Тот что-то говорит – Тристану не удается расслышать что, – и две довольно красивые девушки, сидящие рядом с ним, начинают смеяться. И тогда, сам не зная почему, Тристан вдруг испытывает к нему своего рода влечение, сильный интерес, явное желание заговорить с ним.

– Что с тобой? – спрашивает Амели.

Тристан осторожно указывает ей на своего соседа и говорит, что ему кажется, будто он его уже где-то видел, прекрасно зная, что на самом деле находится во власти совсем других ощущений, чего-то более «тонкого».

– Вот странно, сегодня утром я тоже встретила одну пару, и у меня тоже возникло ощущение, что я их уже где-то видела.

По правде говоря, он бы дорого отдал, чтобы оказаться на его месте. Красивый, молодой, сидит с двумя девушками, смешит их. У них впереди целая ночь. Да и жизнь, впрочем, тоже. Это зрелище конкретизирует его тоску. Сейчас он женится. Каждому свой черед. Когда-то ведь и умирать придется.

Он все еще не подарил ей кольцо. Он пытается представить их свадьбу.

Все съедутся в Шартр, в дом бабушки Амели. После бракосочетания соберутся в саду. Стоит чудесная погода, хотя довольно ветреная: у матери Амели несколько раз чуть не слетела шляпа.

Тристан знакомится с отцом Амели, что придает этому дню слегка сюрреалистический оттенок. Итак, вы женитесь на моей дочери? Очень рад! Гости по очереди подходят их поздравить. И тут Тристан понимает, что большинство присутствующих здесь людей ему совершенно безразличны. Он наблюдает за ними и чувствует себя чужим среди них. Хуже того: он чувствует себя чужим на собственной свадьбе.

Откуда это чувство? Он же пригласил тех, кто ему дорог. Кстати, он впервые собирает их всех вместе, а сам в это время почему-то испытывает смутное ощущение одиночества.

Его беспокойство вызвано более глобальным страхом, страхом ограничения возможностей. Я уже говорил об иллюзиях Тристана относительно того, что он живет в мире, где вечно все будет возможно. Он станет биться до конца. Но что такое страх ограничения возможностей, если не гнусное свидетельство того, что различные возможности тают одна за другой и жизнь выстраивается и замыкается во все более ограниченных рамках? Мы живем в мире конкретного. У нас есть наш район, наши друзья, наша квартира, наше прошлое, наша жена, и все это так смехотворно ничтожно.

Во время религиозной церемонии священник будет говорить о втором пришествии.

Что такое второе пришествие?

Я думаю о первых христианах, которым было обещано, что спасение скоро наступит, что они увидят его собственными глазами. В ожидании они состарились, но так ничего и не случилось. Они умирали одни за другими, но так ничего и не произошло. Так что же, выходит, их обманули?

Как тут не уличить во лжи их Спасителя? Если только его не перенесли на другую дату, если не перенесли спасение. Или же и того лучше – откровение, откровение о самой сущности этого спасения, которое никогда не бывает абсолютным и свершившимся, а всегда только грядущим.

Но если спасение всегда лишь грядет, то первое, что приходит в голову, – это то, что в таком случае оно ждет нас в конце нашего здешнего бытия, а значит, достаточно просто продолжать свой путь, чтоб обрести его. Как если бы существовало какое-то другое место, более соответствующее нашим упованиям, и это другое место было бы именно тем, к чему мы приближаемся с каждым днем. Небо – одно из таких направлений.

Этот миф второго пришествия. Второе пришествие было единственным, что смогли придумать первые христиане, чтобы в хаосе мира не видеть опровержения существования Бога: совершенство там, где нас нет.

Так устроена наша психика: хочу все то, чем еще не владею, хочу этот ускользающий от меня иной мир, и только он позволяет мне продолжать надеяться.

Второе пришествие – это неспособность отказаться.

Однако, беря в жены Амели, Тристан свяжет себя обещанием отказываться от многого, а значит, потеряет всякую надежду на спасение. Он окажется один на один со своим внутренним хаосом, его охватит ужас от ощущения ограниченности своих возможностей: его жизнь станет лишь продолжением той, которой он живет сейчас. Он станет жить с Амели. Наверно, у них будут дети. И так далее…

– О чем ты думаешь?

Амели встревоженно улыбнулась ему.

– Да так, ни о чем.

И снова ему слышатся вдалеке звуки музыки, гул праздника; они едва доносятся, нереальные, смутные звуки, словно пробивающиеся сквозь глубокий сон. И тогда, будто бы доверяя памяти больше, чем самому себе, Тристан обращается к воспоминаниям, и на него веет холодом от безрадостных воскресных вечеров его юности, когда он возвращался в интернат, больше похожий на тюрьму, а снаружи кипела жизнь, возбуждение тел, которые встречались и дарили друг другу свое тепло.

Когда они допили, Амели предложила искупаться. Они подошли к воде удостовериться, что она не слишком холодная. Луна освещала волны.

– Смотри, не видно ни зги. Это то, что мне больше всего нравится в ночных купаниях. Представляешь, что там внизу…

Тристан оглядывает пустынный пляж. Ночь скрыла горизонт, и действительно ничего не видно, кроме луны и ее отражения в воде. Он вспоминает пляжи в Бретани, где провел все свое детство. Что он ищет здесь, в Нормандии? Если можно принадлежать какому-то месту, то он принадлежит Бретани. Он закрывает глаза и под опущенными веками видит бретонский пляж, диковатый, полный детских криков; лето, шум корабельных моторов, ветер в надутых парусах, сладостное возбуждение каникул – вся его жизнь «на приливе». Заброшенные и пустынные сейчас, в конце сезона, эти пляжи вновь оживут следующим летом. Все следующие лета эти пляжи будут оживать без него. И каждый раз будет все то же лето. Вечности нет до него дела. Когда он исчезнет и от него ничего не останется, на этих пляжах будут слышны все те же детские крики, тот же шум корабельных моторов, тот же ветер станет надувать паруса и будет царить все то же сладостное оживление летних каникул. Тристан сжимает кулаки. В конечном счете ничего не происходит, а годы утекают сквозь прорехи этого царства детства. Не успеваешь закрыть глаза, как с удивлением понимаешь, что у тебя уже есть своя история, свои сожаления и даже раны.

28.

Амели сочла, что вода слишком холодна. Она хочет взять его за руку и замечает, что у него сжаты кулаки.

– Что-то не так?

Он тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Амели опускает глаза и пытается понять, что же происходит. Может, она сказала что-то, чего не следовало говорить? Ее гложет мучительное сомнение. Почему он не отвечает? И почему у него все время такой отстраненный, а порой даже злой взгляд?

Амели отпускает его руку, выжидает несколько секунд, давая ему время как-то отреагировать, но он продолжает молчать. Отчаявшись, она резко разворачивается и идет к отелю, надеясь, что он догонит ее, рассеет ее сомнения, все объяснит. Но он продолжает молча и неподвижно стоять у самой воды.

Он постепенно приходит в себя. Зачем он так себя ведет? Создается впечатление, что он намеренно причиняет ей боль, пытается мстить ей. Он делает несколько шагов вперед, его ноги уже в воде, но он не реагирует. Он даже испытывает от этого своеобразное наслаждение! Он задумывается о ничтожности бытия. Чего бы он хотел добиться в жизни? Он уже и сам толком не знает.