Текст книги "Женщина со шрамом"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

10

Домочадцы уже собрались и вместе с Кейт и Бентоном ждали в библиотеке, когда туда вошли Дэлглиш и Джордж Чандлер-Пауэлл. Бентону было интересно увидеть, как распределилась в комнате группа участников опроса. Маркус Уэстхолл расположился поодаль от своей сестры, которая выбрала стул с прямой спинкой у окна, и сел рядом с сестрой Флавией Холланд – вероятно, из медицинской солидарности. Хелина Крессет сидела в глубоком кресле у камина, видимо, считая, что казаться спокойно отдыхающей сейчас не подобает, держалась прямо, свободно опустив руки на подлокотники. Могуорти нелепым Цербером стоял рядом с ней, спиной к камину. Он переоделся в блестящий синий костюм с полосатым галстуком, что делало его похожим на владельца похоронного бюро былых времен; он был в комнате единственным, кто остался стоять. Повернув голову, он встретил вошедшего Дэлглиша яростным взглядом, который показался Бентону скорее оборонительным, чем агрессивным. Дин и Кимберли Босток, напряженно сидевшие бок о бок на единственном диване, пошевелились, словно в нерешительности – не следует ли им встать, потом, украдкой бросив взгляд на остальных, удобнее уселись на подушках, а Кимберли тайком продела свою ладонь в ладонь мужа.

Шарон Бейтман, так же как и Кэндаси Уэстхолл, сидела одна, напряженно выпрямившись, в нескольких футах от нее. Она сложила руки на коленях, худые ноги аккуратно поставила одну подле другой; в ее глазах, на миг уставившихся прямо в глаза Бентону, было больше настороженности, чем страха. Она надела хлопчатобумажное платье в синий цветочек, а поверх него джинсовую куртку. Платье, более подходящее для лета, чем для холодного декабрьского дня, было ей слишком велико, и Бентон задался вопросом, не выбран ли такой наряд специально, чтобы намекнуть на сходство с викторианской сиротой из благотворительного приюта, упрямой и слишком часто наказываемой. Миссис Френшам заняла стул у окна и время от времени поглядывала наружу, словно желая напомнить себе, что там существует мир, успокаивающе нормальный и полный свежести – в отличие от атмосферы этой комнаты, где самый воздух стал кислым от напряженности и страха. Все были бледны и, несмотря на тепло, шедшее от центрального отопления, несмотря на языки пламени и потрескивание поленьев в камине, вроде бы ежились от холода.

Еще Бентону интересно было видеть, что остальные собравшиеся в библиотеке позаботились одеться соответственно ситуации, когда более разумно выразить уважение и печаль, чем страх или дурные предчувствия. Блузки и сорочки свежевыглажены, брюки из шерсти или из твида явились на смену джинсам и вельвету. Джемперы и кардиганы выглядели так, будто их только что развернули, достав из шкафа. Хелина Крессет казалась весьма элегантной в облегающих брюках в мелкую черно-белую клеточку и черном кашемировом джемпере с высоким горлом. Лицо ее побледнело настолько, что даже очень мягкого тона помада на ее губах представлялась нарочитым символом протеста. Пытаясь не слишком долго задерживать взгляд на мисс Крессет, Бентон подумал: «Это лицо – точно из рода Плантагенетов» – и сам себе удивился, обнаружив, что находит его прекрасным.

Три стула у письменного стола красного дерева (восемнадцатый век) стояли незанятыми и были явно поставлены для полицейских. Там Дэлглиш с коллегами и сели, а Чандлер-Пауэлл занял позицию напротив них, рядом с мисс Крессет. Глаза всех присутствующих обратились к нему, хотя Бентон сознавал, что мысли их сосредоточены на высоком темноволосом человеке, сидевшем справа от него самого. Именно этот человек был сейчас главным в библиотеке. Но они трое находились здесь с согласия Чандлера-Пауэлла, это был его дом, его библиотека, и каким-то необъяснимым образом он ясно давал это понять.

Спокойным и властным тоном он сказал:

– Коммандер Дэлглиш просил меня дать ему возможность воспользоваться этой комнатой, чтобы он и его офицеры увидели и опросили нас всех вместе. Я думаю, вы все уже знакомы с мистером Дэлглишем, детективом-инспектором Мискин и сержантом-детективом Бентоном-Смитом. Я здесь не для того, чтобы произносить речь. Я только хочу сказать, что то, что произошло у нас прошлой ночью, ужаснуло нас всех. Теперь наш долг всячески содействовать полицейским в расследовании. По всей вероятности, мы не можем надеяться, что об этой трагедии никто за пределами Манора не узнает. Отвечать на вопросы прессы и других средств массовой информации мы поручим экспертам, а всех вас я попрошу не разговаривать ни с кем за пределами этих стен, по крайней мере в ближайшие несколько дней. Коммандер Дэлглиш, может быть, теперь вы возьмете слово?

Бентон достал блокнот. Он еще в начале своей карьеры изобрел совершенно особый и несколько необычный метод стенографической записи, который, хотя и взял кое-что от оригинальной системы мистера Питмена, служил исключительно для личного пользования. Память у его начальника была почти идеальной, но обязанностью Бентона было наблюдать, слушать и записывать все увиденное и сказанное. Он понимал, почему А.Д. решил устроить этот предварительный групповой опрос. Важно было получить общее представление о том, что точно происходило здесь с момента, когда Рода Грэдвин приехала в Манор днем 13 декабря, а этого вернее всего можно было добиться в присутствии всех, кого это касалось, чтобы каждый мог что-то добавить или сделать поправки. Большинство подозреваемых способны лгать довольно убедительно, если их опрашивают индивидуально, некоторые и правда делают это совершенно виртуозно. Бентон вспомнил несколько случаев, когда рыдающие любовники или родственники, с явно разбитыми сердцами, умоляли помочь им раскрыть убийство, тем временем точно зная, где сами они спрятали труп. Однако придерживаться лжи на людях гораздо труднее. Подозреваемый способен хорошо владеть выражением собственного лица, но реакция его слушателей может вывести его на чистую воду. Дэлглиш обратился к собравшимся:

– Мы собрали вас всех вместе с целью получить общую картину того, что точно происходило с Родой Грэдвин с первого момента, как она здесь появилась, до того, как был обнаружен ее труп. Мне, конечно, нужно будет поговорить с каждым из вас по отдельности, но я надеюсь, нам вместе удастся добиться некоторого успеха в ближайшие полчаса или чуть дольше.

Наступившую тишину нарушила Хелина Крессет, сказав:

– Первым, кто увидел мисс Грэдвин, был Могуорти, открывший ей ворота. Принимавшая ее группа состояла из сестры Холланд, мистера Уэстхолла и меня. Мы ожидали ее в Большом зале.

Мисс Крессет говорила спокойным тоном, ее слова звучали сухо и прозаично. Однако смысл сказанного был Бентону предельно ясен: «Если нам обязательно надо публично разыгрывать здесь эту шараду, давайте, ради всего святого, покончим с ней поскорее».

Могуорти пристально уставился на Дэлглиша.

– Это точно. Она приехала вовремя, ну, более-менее. Мисс Хелина говорила, чтоб ожидать ее после чая, до обеда, и я с четырех часов в оба глаза ее высматривал. А в шесть сорок пять она и приехала. Я ей ворота открыл, а машину она сама припарковала. И сказала, что сама с багажом справится – только один чемодан, и тот на колесах. Очень решительная дама. Я обождал, пока она к Манору вернется, и увидел, как дверь главного входа открылась и мисс Хелина ее ждет. Так что я посчитал, что мне там делать больше нечего, и пошел домой.

– Вы не вошли в Манор, хотя бы затем, чтобы отнести ее чемодан наверх, к ней в палату? – спросил Дэлглиш.

– Нет, не вошел. Если она могла этот чемодан с парковки прикатить, я посчитал, она и наверх, на этаж для пациентов может его поднять. А если нет, кто-нибудь бы это сделал. Последнее, что я видел, так это как она в дверь главного входа вошла.

– А вы заходили в Манор в какое-то время после того, как видели, что мисс Грэдвин приехала?

– А с чего бы я вдруг туда зашел?

– Я не знаю, – ответил Дэлглиш, – я просто спрашиваю, заходили вы туда или нет?

– Нет. И раз уж мы про меня разговариваем, я люблю про все прямо говорить, без всяких там фиглей-миглей. Я знаю, чего вы спросить хотите, так я вам это дело облегчу. Я знал, где она спит – на пациентском этаже, где ж еще-то? И у меня есть ключи от двери в сад, только я в глаза ее не видел после того, как она в дверь главного входа вошла, ни живую, ни мертвую. Я ее не убивал. И кто убил – не знаю. Если б знал, точно вам сказал бы. Я убийства не одобряю.

Тут вмешалась мисс Крессет:

– Мог, тебя никто не подозревает.

– Вы-то, может, и нет, мисс Хелина, а другие – да. Я-то ведь жизнь знаю. Лучше говорить прямо.

– Благодарю вас, мистер Могуорти, – сказал Дэлглиш. – Вы говорили прямо и очень нам помогли. Есть ли что-нибудь еще, о чем вы могли бы вспомнить и что нам следовало бы знать? Что-то, что вы видели или слышали после того, как ушли? Например, видели ли кого-нибудь рядом с Мэнором, может быть, кого-то незнакомого или кто себя подозрительно вел?

На это Мог твердо ответил:

– Всякий чужак у Манора, когда стемнеет, для меня подозрительный. А прошлой ночью я никого не видел. Да только на площадке рядом с камнями машина была припаркована. Не когда я ушел, а позже.

Заметив быстро подавленную Могом ухмылку хитроватого самодовольства, Бентон подумал, что момент для этого сообщения был выбран вовсе не по наивности, как это выглядело на первый взгляд. То, как оно было воспринято, несомненно удовлетворило Мога с лихвой. Никто не промолвил ни слова, но в наступившей тишине Бентон расслышал чей-то потрясенный вдох. Новость явилась неожиданностью для всех, на что Мог и рассчитывал. Бентон смотрел на их лица, на то, как они переглядывались друг с другом. Наступил миг всеобщего облегчения, тотчас же спрятанного от чужих глаз, но несомненного.

– Вы запомнили что-нибудь об этой машине? – спросил Дэлглиш.

– С закрытым кузовом, темноватая – черная или, может, синяя. Фары были выключены. Кто-то сидел на месте водителя, только я не знаю, был там кто еще или нет.

– Вы регистрационный номер не запомнили?

– Нет, не запомнил. С чего бы мне номера машин запоминать? Я просто мимо на велосипеде ехал, домой от миссис Ады Дентон, из ее коттеджа. Я там рыбу с жареной картошкой ел, как у нас по пятницам заведено. А когда я на велике, то я с дороги вовсе глаз не свожу, не как другие некоторые. Все, что я знаю, так это – что там машина стояла.

– В какое время?

– Еще полуночи не было. Может, на пять или десять минут пораньше. Я всегда рассчитываю домой к полуночи попасть.

– Это очень важное свидетельство, Мог, – сказал Чандлер-Пауэлл. – Почему же вы раньше об этом ничего не говорили?

– А с чего бы вдруг? Вы же сами сказали, чтоб нам не сплетничать про смерть мисс Грэдвин, пока полицейские не приедут. Ну вот, ихний начальник теперь тут, так что я и говорю ему про что видел.

Прежде чем кто бы то ни было успел ему ответить, дверь библиотеки резко распахнулась. В комнату вместе с констеблем-детективом Уорреном, пытавшимся его утихомирить, ворвался молодой человек. Внешность его была столь же поразительной, сколь драматичным явилось его вторжение. Бентон увидел бледное, красивое, немного женственное лицо, ярко горящие синие глаза и светлые волосы, прилипшие ко лбу подобно мраморным локонам на скульптурном изображении античного бога. Из-под длинного, почти до пола, черного пальто виднелись голубые джинсы, так что на миг Бентону показалось, что человек этот – в домашнем халате поверх пижамы. Если бы его сенсационное появление было запланировано заранее, он вряд ли мог выбрать более подходящий момент, но на театральное представление оно не походило. Пришелец весь дрожал от плохо сдерживаемых чувств, возможно, от горя, но кроме того – от ужаса и гнева. Он переводил взгляд с одного лица на другое и казался растерянным, но прежде чем он успел что-то произнести, со своего места у окна спокойно заговорила Кэндаси Уэстхолл:

– Это наш кузен, Робин Бойтон. Он остановился в коттедже для гостей. Робин, это коммандер Дэлглиш из Скотланд-Ярда и его сотрудники – инспектор Мискин и сержант Бентон-Смит.

Робин пропустил ее слова мимо ушей и обратил все пламя своего гнева на Маркуса:

– Ты подонок! Ты – негодяй с холодной черной душой! Погиб мой друг, мой дорогой близкий друг! Ее убили! А у тебя не хватило даже чувства приличия сообщить мне об этом! И вы все тут теперь собрались, чтобы угодить полицейским и всем вместе придумать, как замять все это дело, чтоб никто ничего не узнал! Мы не должны мешать мистеру Чандлеру-Пауэллу делать его неоценимую работу, не правда ли? А она лежит там, наверху – мертвая! Вы должны были мне сказать! Хоть кто-то должен был сказать. Мне необходимо ее увидеть. Я хочу с ней попрощаться.

Теперь он плакал, не таясь, слезы лились неудержимо. Дэлглиш не произносил ни слова, но Бентон, взглянув на него, увидел, что его темные глаза внимательно следят за происходящим.

Кэндаси Уэстхолл приподнялась было со стула, как бы желая утешить кузена, но снова села. Заговорил ее брат:

– Боюсь, это невозможно, Робин. Тело мисс Грэдвин уже увезли в морг. Но я пытался сказать тебе. Я подходил к коттеджу незадолго до девяти, но ты явно еще спал. Занавеси были задернуты, передняя дверь заперта. Мне кажется, ты когда-то упоминал, что знаком с Родой Грэдвин, но не говорил, что она – твой близкий друг.

– Мистер Бойтон, – обратился к нему Дэлглиш. – В настоящий момент я опрашиваю тех, кто находился в этом доме со времени приезда мисс Грэдвин в четверг, до обнаружения ее смерти в семь тридцать сегодня утром. Если вы были среди них, пожалуйста, останьтесь. Если же нет, я сам или кто-то из моих офицеров поговорит с вами, как только это будет возможно.

Бойтону удалось сдержать гнев. Сквозь подавляемые всхлипы голос его звучал, словно голос капризного ребенка:

– Разумеется, меня нет и не может быть среди них. Я до сих пор не бывал в этом доме. И сейчас полицейский у дверей не хотел меня впустить.

– Это по моему приказу, – объяснил Дэлглиш.

– А раньше – по моему, – добавил Чандлер-Пауэлл. – Мисс Грэдвин настаивала на абсолютном уединении. Мне очень жаль, что вам пришлось пережить такое огорчение, мистер Бойтон, но боюсь, я был слишком занят с офицерами полиции и патологоанатомом, поэтому упустил из виду тот факт, что вы остановились в гостевом коттедже. Вы завтракали? Дин и Кимберли могут принести вам что-нибудь поесть.

– Разумеется, не завтракал. Вы хоть раз меня здесь кормили, когда я останавливался в Розовом коттедже? И не нужна мне ваша паршивая еда! Нечего мне свысока снисхождение оказывать!

Он выпрямился и, вытянув вперед трясущуюся руку, указал пальцем на Чандлера-Пауэлла, затем, вероятно, осознав, что при том, как он выглядит, театральная поза делает его смешным, бессильно уронил руку и в немом горе оглядел собравшихся.

– Мистер Бойтон, – произнес Дэлглиш, – поскольку вы были другом мисс Грэдвин, то, что вы сможете рассказать, будет нам очень полезно. Но не сейчас.

Его слова, сказанные очень тихо, прозвучали как приказ. Бойтон повернулся, чтобы уйти, плечи его ссутулились. Но вдруг он резко обернулся и, глядя прямо в лицо Чандлеру-Пауэллу, произнес:

– Она приехала сюда, чтобы ей тот шрам убрали, чтобы новую жизнь себе построить. Она вам поверила, а вы ее убили, вы, гнусный убийца! – И, не дожидаясь ответа, он тут же ушел.

Констебль-детектив Уоррен, непостижимым образом незаметно простоявший здесь все это время, последовал за ним и плотно закрыл за обоими дверь. Секунд пять все молчали. Бентон почувствовал, что настроение в комнате изменилось. Кто-то наконец произнес это многозначительное слово. То, во что невозможно было поверить, то гротескное, то ужасающее наконец оказалось признанным.

– Что же, продолжим? – предложил Дэлглиш. – Мисс Крессет, вы встретили мисс Грэдвин у двери, может быть, двинемся дальше отсюда?

Следующие двадцать минут изложение обстоятельств дела шло вполне гладко, так что Бентон мог целиком сосредоточиться на своих иероглифах. Хелина Крессет радушно приняла в Маноре новую пациентку и сразу же провела ее к ней в номер. Поскольку пациентке на следующее утро предстоял наркоз, обеда ей не подавали, и мисс Грэдвин сказала, что предпочтет побыть одна. Пациентка настояла на том, чтобы самой отвезти чемодан к себе в палату, и, когда мисс Крессет уходила, уже начала распаковывать книги. В пятницу, как, разумеется, было известно мисс Крессет, мисс Грэдвин прооперировали и ранним вечером перевезли из реанимационной палаты в ее номер в западном крыле. Такова обычная процедура. Забота о пациентах не входит в обязанности мисс Крессет. Она не посещала мисс Грэдвин в ее номере. Мисс Крессет пообедала в столовой вместе с сестрой Холланд и миссис Френшам. Ей сказали, что Маркус Уэстхолл обедает и ночует в Лондоне, у своего консультанта, с которым надеется вместе работать в Африке. Раньше днем она работала в офисе вместе с мисс Уэстхолл почти до семи часов, когда Дин подал в библиотеке предобеденные напитки. Потом она беседовала и играла в шахматы с миссис Френшам у себя в гостиной. К полуночи она была уже в постели и ночью ничего не слышала. В субботу она приняла душ и оделась, когда пришел мистер Чандлер-Пауэлл и сообщил, что Рода Грэдвин умерла.

Показания мисс Крессет были тотчас же подтверждены миссис Френшам, сказавшей, что она оставила мисс Крессет в ее гостиной и ушла к себе в квартиру в восточном крыле примерно в половине двенадцатого, а ночью ничего не видела и не слышала. Она ничего не знала о смерти мисс Грэдвин, пока без четверти восемь не спустилась в столовую, и тогда обнаружила, что там никого нет. Несколько позже пришел мистер Чандлер-Пауэлл и сообщил, что мисс Грэдвин умерла.

Кэндаси Уэстхолл подтвердила, что работала с мисс Крессет в офисе до обеда. После обеда она вернулась в офис – убрать бумаги, и ушла из Манора вскоре после десяти, выйдя через главный вход. По лестнице спускался мистер Чандлер-Пауэлл, и, прежде чем она ушла из Манора, они пожелали друг другу спокойной ночи. На следующее утро он позвонил из офиса и сказал, что мисс Грэдвин была обнаружена мертвой, и они с братом тотчас же явились в Манор. Маркус Уэстхолл вернулся из Лондона перед утром. Она слышала, как подъехала его машина, но не встала с постели, хотя брат постучал в дверь ее спальни и они немного поговорили.

Сестра Холланд давала показания четко и спокойно. Рано утром в день операции прибыли анестезиолог и дополнительная группа медицинских и технических сотрудников операционного блока. Сестра Фрейзер – она работает на полставки – привела пациентку в операционный блок, где ее осмотрел анестезиолог, который уже предварительно осматривал ее в больнице Святой Анджелы в Лондоне. Мистер Чандлер-Пауэлл еще в Лондоне, когда она приходила к нему в больницу Святой Анджелы, уделил мисс Грэдвин время, чтобы ее приободрить и объяснить ей, что именно он предполагает сделать. Мисс Грэдвин все время была очень спокойна и не выказывала ни малейших признаков страха, ни особого беспокойства. Анестезиолог и все вспомогательные сотрудники уехали сразу, как только завершилась операция. Они возвратились бы на следующее утро ко времени операции миссис Скеффингтон. Миссис Скеффингтон приехала вчера перед вечером. После операции мисс Грэдвин находилась в реанимационной палате под присмотром мистера Чандлера-Пауэлла и самой сестры. В четыре тридцать мисс Грэдвин отвезли к ней в номер. К этому времени пациентка уже могла ходить и сказала, что не чувствует сильной боли. Затем она уснула и спала до семи тридцати, когда смогла съесть легкий ужин. Она отказалась от седативов, но попросила стакан горячего молока с бренди. Сестра Холланд находилась в комнате в конце коридора и каждые полчаса заходила проверить, все ли в порядке у мисс Грэдвин, пока сама не легла спать. Последняя проверка была в одиннадцать часов, пациентка спала. Ночью сестра Холланд ничего не слышала.

Рассказ мистера Чандлера-Пауэлла согласовывался с ее показаниями. Он подчеркнул, что пациентка никогда не выказывала страха – ни по поводу операции, ни по какой иной причине. Она специально просила, чтобы к ней не допускали посетителей в течение всего недельного периода выздоровления, именно поэтому Робину Бойтону не дали разрешения на вход в Манор. Операция прошла хорошо, хотя потребовала больше времени и оказалась более сложной, чем он рассчитывал. Тем не менее он чувствовал уверенность в том, что результат получится отличный. Мисс Грэдвин была здоровой женщиной, она прекрасно перенесла анестезию и операцию, и он не испытывал беспокойства о том, как пойдет выздоровление. Он навестил мисс Грэдвин вечером, перед тем как ее убили, примерно в десять часов, и возвращался из ее номера, когда встретил на лестнице уходившую из Манора мисс Уэстхолл.

Шарон в течение всего опроса сидела тихо и неподвижно, вид у нее был такой, что Кейт подумала: иначе, как надутым, его и не назовешь. Однако, когда ее спросили, где она была и что делала накануне днем, она поначалу принялась сердитым тоном и с утомительными подробностями описывать свое утро и день. Когда ее попросили ограничиться временем от четырех тридцати и далее, она рассказала, что была занята на кухне и в столовой – помогала Дину и Кимберли Босток, в восемь сорок пообедала вместе с ними, а потом ушла к себе в комнату – смотреть телевизор. Она не помнила, когда легла спать, не могла вспомнить и то, что смотрела по телевизору. Она очень устала и крепко спала всю ночь. Она ничего не знала про то, что мисс Грэдвин умерла, до тех пор, пока сестра Холланд не пришла ее будить. Сестра сказала, что пора выходить на дежурство и помочь на кухне. Кажется, это было примерно в девять часов. Ей нравилась мисс Грэдвин, которая в свой прошлый приезд попросила Шарон показать ей сад. Когда Кейт спросила ее, о чем они разговаривали, она ответила: про ее – Шарон – детство, про то, где она пошла в школу, и про ее работу в доме для престарелых.

Никаких неожиданностей не было, пока показания не стали давать Дин и Кимберли Босток. Кимберли рассказала, что сестра Холланд иногда просила ее приносить еду пациентам, но она не обслуживала мисс Грэдвин, потому что той нельзя было есть перед операцией. Ни она сама, ни ее муж не видели, как приехала пациентка, так как в то время они были особенно заняты на кухне, готовя еду для дополнительной группы операционного персонала, которая должна была приехать на следующий день, а им всегда подавали ленч перед отъездом из Манора. Вечером в пятницу, незадолго до полуночи, ее разбудил телефонный звонок: звонила миссис Скеффингтон, которая попросила чаю. Муж помог Кимберли отнести поднос наверх. Он никогда не заходил в палаты пациентов, он ждал в коридоре, пока она не выйдет. Миссис Скеффингтон казалась испуганной и говорила про то, что видела свет, мерцавший среди камней, но Кимберли подумала, что это ей просто померещилось. Она спросила миссис Скеффингтон, не нужно ли позвать сестру Холланд, но та сказала – нет, потому что сестра Холланд только рассердится на нее за то, что ее без нужды разбудили.

Тут, не выдержав, вмешалась сестра Холланд:

– Вы же знаете инструкцию, Кимберли: вам следует звать меня, когда пациенты ночью о чем-либо просят. Почему вы этого не сделали? Миссис Скеффингтон утром предстояла операция.

В этот момент Бентон поднял голову от записей и насторожился. Он заметил, что вопрос сестры Холланд оказался глубоко неприятен Кимберли. Молодая женщина покраснела. Она взглянула на мужа, и их руки сплелись теснее.

– Простите, сестра, я подумала, она ведь на самом деле станет пациенткой только завтра, так что я не стала вас будить. Но я же ее спросила, может, ей надо повидать вас или мистера Чандлера-Пауэлла.

– Миссис Скеффингтон стала пациенткой с момента ее приезда в Манор, Кимберли. Вы знали, как со мной связаться. И должны были это сделать.

– А миссис Скеффингтон говорила что-нибудь о том, что слышала ночью лифт? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Она говорила только про свет.

– А кто-нибудь из вас слышал или видел что-то необычное, пока вы находились на этом этаже?

Они взглянули друг на друга и отрицательно затрясли головами. Дин сказал:

– Мы там были всего несколько минут. Все было спокойно. В коридоре горел приглушенный свет, какой всегда горит.

– А лифт? Вы обратили внимание на лифт?

– Да, сэр. Лифт находился на первом этаже. Мы им воспользовались, чтобы поднос с чаем наверх отнести. Можно было бы по лестнице подняться. Только ведь на лифте быстрей.

– Может быть, есть еще что-нибудь, что вам необходимо сказать мне про ту ночь?

Воцарилось молчание. И снова эти двое посмотрели друг на друга. Казалось, Дин набирается решимости. Наконец он сказал:

– Сэр, когда мы спустились обратно на первый этаж, я заметил, что дверь в сад не заперта на засов. Нам надо мимо этой двери пройти, чтобы к себе в квартиру вернуться. Это тяжелая дубовая дверь с правой стороны, сэр, она ведет в липовую аллею и к Камням Шеверелла.

– Вы уверены в том, что она не была заперта на засов? – спросил Дэлглиш.

– Да, сэр. Вполне уверен.

– А вы привлекли внимание вашей жены к тому, что дверь не заперта на засов?

– Нет, сэр. Только когда мы с ней вместе, уже утром, пришли на кухню, вот тогда я про это упомянул.

– Кто-нибудь из вас или вы вместе не пошли к двери – проверить?

– Нет, сэр.

– И вы заметили это, когда возвращались, а не тогда, когда помогали жене отнести чай наверх?

– Только когда возвращались, сэр.

Тут снова вмешалась сестра Холланд:

– Не знаю, зачем вам было помогать Кимберли нести наверх чай, Дин. Вряд ли поднос был таким уж тяжелым. Разве Кимберли не могла сама с этим справиться? Обычно она прекрасно справляется сама. Если бы не было лифта, но лифт есть. И в западном крыле всегда горит свет, хоть и приглушенный.

– Да, конечно, могла, – решительно ответил Дин. – Но я не хочу, чтобы она одна ходила по дому поздно ночью.

– Чего же вы боитесь?

– Не в том дело, – смутившись, произнес Дин. – Просто мне это не по душе.

– А вы знали, что мистер Чандлер-Пауэлл обычно запирает дверь на засов в одиннадцать часов? – спокойно спросил Дэлглиш.

– Да, сэр, я знал про это. Все здесь про это знают. Но иногда – немного позже, если он выходит на прогулку в сад. Я подумал, если я засов задвину, а он вдруг там, в саду, он в дом попасть не сможет.

– Гуляет в саду после полуночи? В декабре? – вмешалась сестра Холланд. – Разве такое возможно, Дин?

Дин посмотрел не на нее, а на Дэлглиша и ответил, пытаясь оправдаться:

– Это же не входит в мои обязанности, сэр, засов задвигать. Тем более дверь была заперта. Никто не смог бы войти в дом без ключа.

Дэлглиш обратился к Чандлеру-Пауэллу:

– Вы уверены, что задвинули засов в одиннадцать?

– Я запер дверь на засов в одиннадцать, как обычно, и нашел ее запертой на засов сегодня утром, в шесть тридцать.

– Может быть, кто-нибудь из присутствующих здесь отодвигал засов по какой-то надобности? Все вы, несомненно, понимаете, как это важно. Нам необходимо выяснить это сейчас.

Никто не сказал ни слова. Молчание длилось и длилось. Дэлглиш спросил:

– Кто-нибудь еще заметил, что после одиннадцати дверь не была заперта на засов?

И снова – молчание, на этот раз все же нарушенное глухим ропотом отрицаний. Бентон увидел, что они избегают встречаться друг с другом глазами.

– Ну что ж, – сказал Дэлглиш. – Тогда на данный момент достаточно. Благодарю всех за сотрудничество. Я хотел бы поговорить с каждым из вас отдельно – либо здесь же, либо в Старом полицейском коттедже.

Дэлглиш поднялся с места, и все остальные в этой комнате стали молча вставать со своих мест один за другим. Никто так и не заговорил. Они шли через холл, когда с ними поравнялся Чандлер-Пауэлл. Обратившись к Дэлглишу, он произнес:

– Я хотел бы коротенько поговорить с вами, если у вас найдется время.

Дэлглиш и Кейт прошли следом за ним в офис, и дверь за ними закрылась. Бентон не почувствовал ни малейшей обиды из-за того, что его деликатно, дав это понять без единого слова, отстранили от участия в разговоре. Он знал, что бывают моменты, когда двое полицейских способны получить от человека информацию, а трое могут помешать ему ее дать.

Чандлер-Пауэлл не стал терять времени. Они втроем даже сесть не успели, как он сказал:

– Есть кое-что, о чем я должен вам сообщить. Вы, несомненно, заметили неловкость Кимберли, когда ей задали вопрос, почему она не разбудила Флавию Холланд. Я думаю, что, вполне возможно, она пыталась это сделать. Дверь в номер сестры не была заперта, и если Кимберли или Дин ее приоткрыли, они могли слышать голоса – мой и Флавии. В полночь я был у нее. Думаю, у Бостоков не хватило решимости сказать об этом, особенно в присутствии остальных.

– Но разве вы не услышали бы, как приоткрылась дверь? – спросила Кейт.

Джордж спокойно взглянул на нее:

– Не обязательно. Мы были заняты беседой.

– Я надеюсь позже получить подтверждение этому у Бостоков, – сказал Дэлглиш. – Как долго вы были вместе?

– После того как я покончил с подключением сигнализации и запер садовую дверь на засов, я зашел к Флавии, в ее гостиную. Я пробыл там примерно до часу ночи. Нам необходимо было кое-что обсудить – как профессиональные вопросы, так и личные. Ни один из этих вопросов не имеет никакого отношения к смерти Роды Грэдвин. В течение этого времени ни я, ни она не слышали и не видели ничего необычного.

– И лифта вы не слышали?

– Мы его не слышали. Но я бы и не ожидал его услышать. Как вы могли видеть, он находится у лестницы, напротив гостиной сестры Холланд, но это современный лифт, новый и сравнительно бесшумный. Сестра Холланд, конечно, подтвердит мой рассказ, и у меня нет сомнений, что Кимберли, если ее станет опрашивать человек, обладающий опытом получения информации от существ легкоранимых, признается, что слышала наши голоса, когда узнает, что я с вами разговаривал. И не считайте моим особым достоинством то, что я сообщил вам об этом, и что, как я надеюсь, останется конфиденциальной информацией. Надо быть предельно наивным, чтобы не понимать, что – если Рода Грэдвин погибла примерно в полночь – мы с Флавией предоставляем друг другу алиби. И я вполне могу быть с вами откровенным. Я вовсе не хочу, чтобы ко мне относились иначе, чем ко всем остальным, однако врачи не слишком часто убивают своих пациентов, и если бы я задумал уничтожить эту клинику и собственную репутацию, я сделал бы это до, а не после операции. Терпеть не могу делать работу зря.

Видя, как лицо Чандлера-Пауэлла вдруг исказилось гневом и отвращением, совершенно его преобразившими, Дэлглиш поверил, что, во всяком случае, эти последние слова вполне могли оказаться правдой.