Текст книги "Земные радости"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Прекрати! Прекрати!
– Как я могу прекратить? – взвыл Джон, терзаемый ужасом за свою смертную душу. – Как я могу идти вперед? Как я могу отступить назад? Что мне делать?
Наступило ошеломленное молчание. Элизабет отняла руки от лица и прошептала, глядя на мужа:
– Оставь его.
– Не могу.
Она встала из-за стола и пошла к очагу. Джон смотрел, как она идет, словно у нее был ключ к решению проблемы и она могла посоветовать, как им вырваться из этих греховных оков. Но когда Элизабет повернулась к мужу, ее лицо было каменным.
– Что ты думаешь? – спросил он.
– Думаю, что дала тебе не ту ложку, – произнесла она с внезапной четкостью.
Элизабет сняла фартук, повесила его на крючок и направилась к двери.
– Что ты имеешь в виду? – прокричал Джон ей в спину.
– Тебе нужна вон та.
Он затих, когда понял, что она имеет в виду: Элизабет указала на ложку, которой пользовалась во время готовки, – на длинную ложку. [24]24
Намек на притчу «Пророк и длинные ложки».
[Закрыть]
Слух о том, что король Яков умер, а его сына будут короновать как короля Карла Первого, достиг Чорли на следующий день. Элизабет как раз продавала на рынке травы со своего маленького лотка. Соседка задала ей вопрос, вернулся ли ее муж и привез ли из Лондона какие-нибудь новости о происходящем.
– Вчера вечером он был очень усталым, – посетовала Элизабет со свойственной ей смесью благоразумного умалчивания и честности. – Едва ли обронил хоть одно разумное слово. Сегодня утром я оставила его хорошенько выспаться. Наверное, когда он проснется, то поделится со мной лондонскими новостями, но к тому времени это будут уже не новости.
– Настала пора перемен, – решительно заявила соседка. – Я поддерживаю нового короля. Боже, храни короля Карла и спаси нас от этих проклятых испанцев! И храни, Господи, Бекингема! Уж герцог точно знает, что нужно делать.
– Боже, храни их обоих, – согласилась Элизабет. – И направь на путь истинный.
– А король присмотрел невесту во Франции, – сообщила соседка. – И что ему не жениться на хорошей английской девушке, воспитанной в нашей религии? Почему обязательно на католической принцессе?
Элизабет пожала плечами.
– Странные дела творятся в мире. Ведь уже вся страна у их ног, а им мало…
Она замолчала, и соседка замерла в надежде все-таки услышать пикантную сплетню.
– Суета, – добавила Элизабет к разочарованию соседки. – Суета сует. – Она оглядела тихий рынок. – Пойду-ка я домой. Может, муж уже проснулся.
Уложив маленькие горшочки с травами в корзинку, она попрощалась с соседкой и по грязной улице побрела к своему жилищу.
Джон сидел за кухонным столом, перед ним – кружка с элем и нетронутый ломоть хлеба. Когда Элизабет вошла и повесила накидку на крючок за дверью, он вздрогнул и быстро произнес:
– Прости меня, Элизабет. Вчера я был уставший и сердитый. Был обеспокоен тем, что видел и слышал.
Она подождала, не скажет ли он еще что-нибудь.
– Жизнь при дворе полна искушений, – неловко выговорил Джон. – Начинаешь ощущать себя в самом центре мира, и тебя уносит все дальше и дальше от настоящих ценностей. Ведь больше всего я люблю садоводство, тебя и Джея, и меньше всего мне пристало бить баклуши в приемных правителей, как девке-служанке.
Элизабет кивнула.
– А то возомнил себя в центре великих событий, ну просто актер на грандиозной сцене, – продолжал Традескант. – И думаю, что там без меня все пойдет не так, что без меня просто не обойтись. – Он замолчал и тихо рассмеялся. – Я дурак и знаю это. Ты посмотри! Герцог достиг наивысшей точки своей власти и тут же, немедленно, отослал меня домой.
– Ты пойдешь во дворец? – осведомилась Элизабет. – Пойдешь сегодня на работу?
Джон повернулся к двери.
– Нет. Я буду гулять, пока не достигну гармонии с самим собой. Я чувствую… – Он сделал странный печальный жест. – Чувствую… будто меня сняли с дыбы… Это сложно объяснить. Чувствую, будто я сам себя разрушил и теперь мне необходимо войти в прежнее состояние.
Элизабет взяла небольшую тряпочку и завернула кусок хлеба с сыром.
– Погуляй, – посоветовала она. – Вот твой обед. Вернешься вечером домой, а я приготовлю вкусный ужин. Ты выглядишь так, словно тебя отравили.
Джон отшатнулся, как от удара по лицу.
– Отравили? О чем это ты?
Лицо Элизабет стало еще серьезнее.
– Просто ты выглядишь так, будто жизнь при дворе не идет тебе на пользу, Джон. О чем же еще?
Он быстро провел рукой по лбу, словно стирая холодный пот, и ответил:
– Точно не идет на пользу. В результате я тут нервничаю, как загнанное животное, хотя должен тихо и спокойно сажать свои семена.
Традескант взял хлеб и сыр из рук жены.
– Буду дома к вечеру, – пообещал он.
Элизабет притянула супруга к себе, сжала его тревожное лицо в ладонях, положила его голову себе на грудь и поцеловала в лоб, как мать, благословляющая и прощающая.
– Молись, пока будешь гулять, – прошептала она. – И я помолюсь за тебя, пока буду прибираться в доме.
Джон схватил шляпу и открыл дверь.
– О чем ты будешь просить за меня в своих молитвах, Лиззи? – поинтересовался он.
Взгляд Элизабет был смиренным и серьезным.
– Чтобы ты избежал искушения, муж. Мне кажется, ты выбрал путь, ведущий в сеть мирских искушений.
Всю весну Джон с упрямой угрюмостью трудился в садах Нью-Холла. Вишни, которые он особенно любил, зацвели хорошо. Розовые и белые бутоны налились и потом раскрылись – они не ведали опасений Традесканта, что их красота пропадает зазря, раз хозяин сада их не видит.
Бекингем не появлялся. Ходили слухи, что в Лондоне свирепствует чума, в бедных кварталах мертвые валяются прямо на улицах и чумная телега проезжает два, а то и три раза в день. Здоровые горожане прятались в домах за запертыми дверями. Каждый, кто только мог, сбегал за город, где выяснял, что деревни вдоль дороги, ведущей из столицы, закрыли двери перед лондонскими торговцами. Никто не ведал, как распространяется чума. Возможно, через прикосновения, возможно, по воздуху. Когда потеплело, люди заговорили о чумном ветре, о том, что теплый мягкий весенний ветерок якобы вдувает чуму прямо под кожу, а потом под мышками и в паху вырастают чумные бубоны величиной с яйцо.
Джон тосковал по Бекингему и страстно желал знать, что с герцогом все в порядке. Он с трудом верил в то, что с наступлением жаркой погоды двор надолго задержится в Лондоне. Молодой король не может подвергать себя и друзей такой опасности, иначе он полный безумец. Но ни одна живая душа в Нью-Холле не ведала, когда двор покинет Лондон, никто не мог сказать Джону, прибудет ли двор с визитом и заглянет ли домой сам герцог. Ведь он мог бы приехать один, устав от дрязг и соперничества и решив спокойно побыть у себя в доме, в своем саду, среди тех, кто его любит.
Распаковав индийские диковины, Джон разложил их в небольшой комнате по собственному вкусу. Все вместе они выглядели неплохо. Несколько красивых шкур и шелковые ткани он приказал пришить к полосам из прочного холста, а уже эти полосы развесить на стенах как портьеры или драпировки. Для драгоценностей Традескант изготовил застекленную горку со сложным золотым замком, единственный ключ от которого хранил для герцога. А тот все не появлялся.
Наконец Джон получил известие. Бракосочетание Карла с французской принцессой все откладывалось, и Бекингем лично отбыл во Францию.
– Герцога нет в стране? – уточнил Джон, сидя в безопасной уединенности кабинета управляющего.
Уильям Уорд помотал головой.
– А кто из слуг его сопровождает? – осведомился Традескант.
– Вам же известно, как он обычно все делает, – ответил Уорд. – Встал утром, а днем уже в пути. Забыл половину своего роскошного гардероба. Как только король скомандовал ехать, он тут же и уехал. Взял с собой едва ли дюжину слуг.
– А обо мне не спрашивал?
Управляющий покачал головой.
– С глаз долой – из сердца вон, когда служишь его светлости.
Джон кивнул и пошел прочь.
Его затон для рыбок заработал. Под апрельским солнцем терраса превратилась в прелестный уголок. В самом верхнем бассейне плавали золотые рыбки; берега сверкали золотом лютиков и чистотела. Вода ручейка переливалась через край и с журчанием стекала на следующий уровень, где серебристые рыбки резвились под нависающими над водой бледно-зелеными стеблями, на которых должны были расцвести белые гвоздики. Стеклянный барьер был практически невидим, вода преодолевала его и спускалась точно так, как планировал Джон. Он сидел и наблюдал за игрой воды. Он понимал: лишь собственное безрассудство заставляет его печалиться и думать, что где-то далеко-далеко происходят великие дела, а ему никак до них не дотянуться.
В саду было много работы. Кораблями военного флота все еще командовал Бекингем, и каждый раз, когда они возвращались из похода, Джон получал груз редкостей и растений. Частенько в Нью-Холл заглядывали странники и предлагали то саженец, те семена, а иногда какую-нибудь диковину, невиданный сувенир. Традескант много покупал и добавлял в коллекцию, ведя при этом подробный учет и представляя записи Уильяму Уорду, который и возмещал ему расходы. В горке множились экспонаты, на стенах пылились шкуры. Джон велел служанке навести чистоту в комнате с редкостями – протереть пыль и все вымыть. А Бекингем все не являлся. Наконец в мае Традескант получил письмо, нацарапанное самим герцогом и доставленное прямо из Парижа. Содержание было следующим:
В спешке забыл свой лучший костюм и рубашки. Привези все, что может мне понадобиться, и захвати драгоценности и милые вещицы, которые порадуют маленькую принцессу.
– Он послал за тобой? – поинтересовался управляющий.
Джон несколько раз перечитал письмо и громко захохотал, как человек, которому сообщили о близком спасении. Это был смех облегчения.
– Наконец-то он нуждается во мне! Я должен доставить его лучший костюм и еще какие-нибудь забавные безделицы для самой принцессы.
Запихав записку в карман, Джон устремился в комнату редкостей. Поступь его стала легче, весь он распрямился и приобрел вид решительный, будто превратился в юношу, который получил задание отправиться на поиски рыцарских приключений.
– Уильям, помоги мне. Вызови домоправительницу и прикажи ей немедленно упаковать вещи графа. Его лучший костюм, ну и рубашки, само собой. Не забудь про костюмы для верховой езды и шляпы. Я должен забрать все, что может пригодиться. Его шкатулку с драгоценностями и лучшие бриллианты. И возьму-ка я парочку лошадей. Только бы все упомнить!
Заметив нетерпение Традесканта, управляющий рассмеялся.
– И к какому времени все подготовить?
– Немедленно! – воскликнул Джон. – Его светлость ждет меня и верит, что я ничего не забуду. Я должен уехать сегодня.
Традескант сыпал распоряжениями, как семенами во время сева. Он носился вверх и вниз по лестнице, летал на конюшню, а оттуда в кухню, пока все обитатели дома не начали бегать так же, как он, собирая все, что могло потребоваться герцогу во Франции.
Потом Джон помчался домой через парк с такой скоростью, словно помолодел на двадцать лет.
Элизабет пряла, ее прялка стояла у окна так, что солнечные лучи падали на руки. Но Джон едва ли мог разглядеть красоту шерстяной нити, вращающейся в солнечном свете, и умиротворенное лицо жены, напевающей во время работы псалом.
– Я уезжаю! – крикнул Традескант. – Он прислал за мной, наконец-то!
Сразу поняв, о ком речь, она привстала, явно потрясенная.
– Герцог?
– Слава богу! Я отправляюсь во Францию с его багажом. – Джон был возбужден. – Герцог сам написал мне. Ему известно, что, кроме меня, никто не сделает все как положено. Никто ни о чем не позаботится. Его светлость обратился ко мне по имени!
На секунду Элизабет отвернулась, потом спокойно положила веретено.
– Тебе понадобятся дорожный плащ и штаны для верховой езды, – промолвила она и направилась к маленькой лесенке, ведущей в спальню.
– Я нужен ему! – ликуя, повторял Традескант. – Он послал за мной! Аж из самой Франции!
Элизабет снова повернулась к мужу и взглянула на него с сожалением и странным невыразимым состраданием.
– Именно этого я и ждал! – Джон помолчал и для убедительности добавил: – Наконец-то!
– Да знаю я, что ты только и ждал, когда он свистнет, – мягко произнесла Элизабет. – И тут же помчался. Я буду молиться, чтобы он не повел тебя путями неправедными.
– Он поведет меня ко двору французских правителей, – возразил Джон. – В самое сердце Парижа, оттуда привезут новую королеву Англии.
– Католический двор и католическая королева, – вздохнула Элизабет. – Я буду молиться за твое освобождение денно и нощно, муж мой. В прошлый раз, когда ты отправился ко двору, ты приехал с больной душой.
Выругавшись про себя, Джон выскочил из дома и подождал снаружи, пока жена соберет его дорожный мешок. Так и получилось, что, когда они прощались, он не обнял ее, а просто кивнул и сказал:
– До встречи. Не знаю, когда вернусь.
– Когда он с тобой покончит, – просто ответила она.
Джона передернуло от слов жены.
– Я его слуга, такой же, как он для короля. Долг перед ним – честь для меня, а не только работа.
– Несомненно, надеюсь, что служба ему неизменно будет для тебя честью. И что он никогда не попросит тебя сделать то, что ты делать не должен.
– Конечно же не попросит, – раздраженно отозвался Традескант.
Он взял супругу за руку и поцеловал в лоб холодным легким поцелуем.
Возок с вещами герцога, запряженный двумя хорошими лошадьми, задребезжал по дороге. К нему были привязаны две лучшие охотничьи собаки, явно недовольные своей участью. Джон окликнул кучера и взобрался на козлы рядом с ним. Когда он сверху взглянул на Элизабет, жена показалась ему очень маленькой, но такой же непреклонной, как и в день их помолвки двадцать четыре года назад.
– Храни тебя Господь, – хрипло проговорил Традескант. – Я буду дома, как только освобожусь.
Элизабет кивнула, сохраняя серьезность.
– Мы с Джеем будем ждать тебя, – пообещала она.
Возок с грохотом покатился по дороге. Элизабет повернулась и посмотрела вслед мужу.
– Как всегда.
Когда Джей явился к ужину, она отослала его к колонке еще раз помыть руки. Он вошел, вытирая ладони о рубаху и оставляя на ней грязные следы.
– Посмотри на себя! – беззлобно воскликнула Элизабет.
– Это чистая земля, – попытался оправдаться Джей. – И я никогда не видел рук отца без черных мозолей.
Элизабет поставила на стол хлеб и мясную похлебку.
– Опять куриный бульон? – спросил Джей, впрочем, без всякого раздражения.
– Баранина, – объявила Элизабет. – Миссис Гиддингс резала овцу и продала мне легкие и ногу. Завтра зажарим.
– А где отец?
Она подождала, пока сын откусит хлеб и съест ложку супа, и сообщила:
– Отправился во Францию к своему лорду Бекингему.
Джей уронил ложку обратно в миску.
– Куда-куда отправился?
– Я думала, тебе уже известно.
Он потряс головой.
– Был весь день на дальнем конце поместья. Занимался дичью и ничего не слышал.
– Герцог велел ему привезти кое-что из одежды и какие-нибудь диковины для французской принцессы.
– И он поехал?
Элизабет встретила сердитый взгляд сына.
– Конечно, Джей, мой мальчик. Конечно, он поехал.
– Он бегает за герцогом, как верный пес, – выпалил Джей.
– Не смей так говорить об отце, – в ярости прошипела Элизабет.
Джей уткнулся глазами в стол и постарался взять себя в руки.
– Мне его не хватает, – тихо промолвил он. – Когда его нет, ко мне обращаются за инструкциями, что и как делать. Они считают, что раз я его сын, то должен все знать. А я не знаю. И парни из конюшни дразнят меня, когда нет отца. За моей спиной насмехаются надо мной и обзывают. А еще они болтают об отце и о герцоге такие вещи, что я не могу повторить.
– Он ненадолго, – попыталась его успокоить Элизабет, но в ее голосе звучало сомнение.
– Ты уверена?
– Он вернется сразу же, как только сможет.
– Тебе известно, что он вернется тогда, когда герцог с ним покончит, и ни секундой раньше. Кроме того, ему нравится путешествовать, и если у него появится такая возможность, он снова отправится по всей Европе. Он оставил хотя бы адрес, по которому можно с ним связаться?
– Нет.
– А деньги?
– Нет.
Тяжело вздохнув, Джей снова заработал ложкой. Когда миска опустела, он тщательно вытер ее последним кусочком хлеба, подбирая остатки.
– Значит, в конце месяца мне придется идти за его зарплатой, но мне скажут, что деньги ему будут платить в Париже и что до его приезда нам придется жить на мой заработок.
– Как-нибудь проживем, – ответила Элизабет. – У меня кое-что отложено, а он потом эти деньги вернет.
Джей прекрасно понимал, как нервирует мать.
– А он тем временем будет пить и есть, прохлаждаясь при католическом дворе. Сомневаюсь, что там найдется церковь, где он сможет молиться. Домой он прибудет, осеняя себя крестным знамением, и ему понадобится священник, чтобы молился за него.
– Нет, нет, – слабо запротестовала Элизабет; ее лицо побелело.
– Говорят, сам Бекингем склоняется в ту сторону, – продолжал Джей. – Его мамаша уже стала то ли католичкой, то ли ведьмой.
Элизабет опустила голову и промолвила:
– Господь наш убережет его. Он добрый христианин. Он благополучно вернется в свой дом, к своей вере.
Джею надоело дразнить материнское благочестие.
– Когда я вырасту, я никого не буду звать хозяином, – твердо произнес он.
Мать улыбнулась ему.
– Тогда тебе придется зарабатывать намного больше отца! У каждого человека есть господин, у каждой собаки – хозяин.
– Ни за кем не буду следовать так слепо, как отец за герцогом, – смело заявил Джей. – Даже если это сам король Англии. Я буду трудиться для себя, поеду туда, куда пожелаю. Не потерплю, чтобы меня вызвали куда-то, а потом отослали обратно.
Элизабет погладила сына по щеке таким редким для нее жестом нежности.
– Надеюсь, ты будешь жить в стране, где большие люди не злоупотребляют своей властью, – заметила она.
Никогда Джей не слышал от матери более радикального высказывания.
– Надеюсь, ты будешь жить в стране, где большие люди не забывают о своем долге перед бедняками и слугами. Но вокруг нас не такой мир, Джей. Ты будешь вынужден выбрать себе господина, стать его слугой и выполнять его желания. Нет ни одного человека, кто бы не служил другому, от самого последнего пахаря до самого важного сквайра. Над тобой всегда есть кто-то.
Джей невольно заговорил тише.
– Англии придется измениться. И самый последний пахарь подвергнет сомнению истину – есть ли у его господина дарованное свыше право повелевать им. И у самого последнего пахаря есть душа, которую на небесах принимают так же радушно, как и душу самого важного сквайра. В Библии сказано: «Так будут последние первыми, и первые последними». [25]25
Матфей, 20, 16.
[Закрыть]
– Замолчи, – велела Элизабет. – Вот когда все изменится, тогда и будешь рассуждать. Если когда-нибудь изменится.
– Времена уже другие, – настаивал Джей. – Этому королю придется иметь дело с народом, прислушиваться к парламенту. Он не сможет дурачить честных добрых людей, как его отец. Мы устали платить за двор, где процветают лишь роскошь и грех. Мы не хотим становиться союзниками с католиками, не хотим брататься с еретиками!
Элизабет покачала головой, но не стала останавливать сына.
– В Нью-Холле есть один человек, а у него есть знакомый, который считает, что нужно составить петицию королю и в ней объяснить его обязанности. Что король не может налагать налоги без созыва парламента и обязан прислушиваться к своим советникам в парламенте. Что герцог не должен командовать всеми и сгребать богатство себе в карман. Что сироты и вдовы должны быть защищены короной. И человек может умереть спокойно, зная, что его состоянием будут хорошо управлять, а не отберут в пользу герцога.
– И многие так думают? – почти прошептала Элизабет.
– Этот знакомый говорит, что да.
Ее глаза широко распахнулись.
– И при твоем отце это обсуждают?
Джей покачал головой.
– Все знают, что отец целиком и полностью человек герцога. Но многие люди, и даже среди слуг его светлости, уже понимают, что настроение народа поворачивается против герцога. Его винят за все неприятности, от жаркой погоды до чумы.
– Но что станет с нами, если герцог падет?
Молодое лицо Джея было решительным.
– Мы переживем, – заверил он. – Даже если страна решит, что второй герцог ей не нужен, садовники будут в цене всегда. Я смогу устроиться на работу. И для тебя отыщется место в моем доме. А вот что станет с отцом? Он не просто садовник герцога – он его вассал. Если герцог падет, боюсь, что сердце отца разорвется.
МАЙ 1625 ГОДА
Как и было условлено, Джон встретил своего господина в Париже, в черно-белом мраморном холле великолепного дворца. Наконец двойная дверь распахнулась, и яркий парижский солнечный свет обрисовал фигуру герцога в дверном проеме. Его искусно расшитый камзол и шляпа были украшены бриллиантами. Кайма накидки была усыпана камнями; Традескант понадеялся было, что хоть они простое стекло, но подозревал, что это тоже настоящие бриллианты. Герцог сверкал в весенних лучах, как молодая листва на березе.
– Мой Джон! – с восхищением воскликнул он. – Ты привез мне одежду? А то я хожу уже просто в лохмотьях!
Традескант понял, что сияет от восторга при виде своего господина.
– Да уж, вот так лохмотья! А я-то опасался, что найду вас нищим и невзрачным. Я все доставил, ваша карета и шестерка лошадей прибудут вслед за мной.
Бекингем схватил садовника за плечо и сказал:
– Я был уверен, что ты все сделаешь правильно. Никому другому я бы не доверил. Как дела в Нью-Холле?
– Все хорошо, – ответил Джон. – Сад прекрасен, водная терраса работает как надо и смотрится прелестно. Ваши жена и мать в Нью-Холле, обе в порядке.
– Ах да, сады, – отозвался герцог. – Ты должен повидаться с садовниками при французском дворе. Тебе понравится то, что они умеют. Королева даст мне рекомендательное письмо для тебя. – Он наклонился к самому уху Джона. – Думаю, королева дала бы мне гораздо больше, если бы я попросил.
Традескант обнаружил, что это бесстыдное тщеславие вызывает у него только улыбку.
– Я знаком с Робенами и буду рад повидаться. А вы тут не скучали!
Бекингем поцеловал кончики своих пальцев на французский манер, отдавая должное красоте.
– Я был в раю. Пойдем со мной, навестим дворцовые сады вместе. Пойдем, Джон, я переоденусь и покажу тебе город. Он так прекрасен, здесь так весело, и женщины добры, как кобылы в течке. Этот город – то, что мне нужно!
Джон хмыкнул против своего желания.
– Я с удовольствием посмотрю сады, но не пойду к женщинам. Иначе моя жена ужасно расстроится.
Бекингем обнял Традесканта за плечи и крепко прижал к себе.
– Тогда ты будешь моей совестью, – промолвил он. – И постарайся удержать меня на прямой и узкой дорожке.
Сделать это не было никакой возможности. Сам архангел Гавриил с пылающим мечом не смог бы удержать герцога Бекингема на прямой и узкой дорожке в Париже 1625 года. Французский двор потерял голову от всего английского – принц занял трон, французская принцесса была его невестой, самый красивый мужчина в Европе прибыл к ним сопроводить пару в Англию. Толпы женщин собирались у отеля, где поселился Бекингем, только чтобы увидеть, как он выходит из дома, чтобы полюбоваться на поразительное зрелище: карета герцога, запряженная шестеркой, его драгоценности, наряды и его bonnet d’anglais, [26]26
Английская шляпа (фр.).
[Закрыть]которую уже скопировали сотни шляпников.
Сама королева вспыхивала румянцем при приближении Бекингема и следила за ним поверх веера, когда он беседовал с другими женщинами. Маленькая принцесса Генриетта Мария заикалась, когда он находился в комнате, и забывала те немногие английские слова, которые знала. Вся Франция была влюблена в него, весь Париж его обожал. И Бекингем, улыбаясь и смеясь, нес праздник повсюду, где только появлялся. Он проходил через обожающие его толпы, будто король, а не всего лишь посол, будто сам жених, а не его доверенное лицо.
Уже через пару дней Традескант устал от бесконечного круговорота балов.
– Держись, Джон, – бросил Бекингем через плечо. – Сегодня мы отправляемся на маскарад.
– Как вам угодно, – отозвался садовник.
Герцог повернулся и расхохотался, увидев стоическое выражение лица Джона.
– У тебя не назначено тайное свидание? Ты уже пообещал танцы?
– Я женатый человек, как и вы, милорд. – Традескант помолчал, пережидая взрыв хохота герцога. – Но составлю вам компанию и буду ждать так долго, как прикажете, милорд.
Бекингем положил руку садовнику на плечо.
– Не надо. Тех, кто может сопровождать меня, много, но есть только один, кто любит меня как брата. И я не собираюсь тратить твою любовь и преданность, заставляя тебя смотреть, как я танцую. Чем ты желаешь заняться больше всего?
Традескант задумался.
– Видел тут кое-какие растения, которые отлично подошли бы Нью-Холлу. И если вы отпустите меня, я бы наведался в сады Робенов, заказал бы растения и проследил за тем, как их упакуют. А когда мы поедем домой, они отправятся вместе с нами.
Бекингем тоже задумался, склонив голову набок.
– Да, это будет кстати. – Он опустил руку в глубокий карман камзола и вытащил кошелек. – Знаешь, что здесь?
– Деньги?
– Лучше. Подкуп. Огромная взятка от Ришелье или его агентов.
Джон взглянул на кошелек, как на ядовитую змею.
– Хотите, чтобы я вернул его?
Откинув голову, Бекингем рассмеялся.
– Джон! Мой Джон! Нет! Предлагаю тебе потратить содержимое.
– Французские деньги? Но что они желают взамен?
– Мою дружбу, мои советы королю, мою поддержку для маленькой принцессы. Возьми их.
Однако Традескант колебался.
– А вдруг вам нужно будет предостеречь короля против них?
– Кто наш злейший враг? Кто злейший враг нашей веры? Самая большая опасность для свободы наших протестантских братьев в Европе?
– Испанцы, – медленно произнес Джон.
– Значит, мы дружим с французами и заключаем с ними союз против испанцев, – просто подытожил Бекингем. – А если они подарят мне целое состояние за то, что я делал бы бесплатно, – я не возражаю!
– Но что, если ситуация изменится? – настаивал Джон. – Что, если испанцы заключат союз с французами? Или французы выступят против нас?
Герцог подкинул кошелек в воздух и поймал его. Судя по тому, как кошелек упал, он был очень тяжелый.
– К тому времени деньги уже будут потрачены, то есть я окажу услугу своей стране, опустошив казну нашего врага. На! Лови!
Он бросил кошелек Джону, и тот чисто машинально схватил его, прежде чем себя остановить.
– Поезжай с ним в Амстердам, – велел Бекингем, искушая так же искусно, как змей в Эдеме. – И купи там тюльпанов, мой Джон.
Вряд ли он мог придумать еще что-либо, подействовавшее на Традесканта так же мощно. Не отдавая себе отчета, Джон взвесил кошелек в руке, прикидывая его вес.
– Сейчас тюльпаны идут по бешеной цене, – заметил он. – Рынок сходит по ним с ума. Все покупают, все спекулируют ими. Люди, не отходящие ни на шаг от своих прилавков и кассы, приобретают просто названия тюльпанов, нацарапанные на клочках бумаги, а сами цветы и в глаза не видят. Не представляю, сколько луковиц смогу купить, даже на все эти деньги.
– Поезжай, – повторил Бекингем.
Он упал в кресло и перекинул длинные ноги через подлокотник, глядя на Традесканта с дразнящей улыбкой.
– Мой Джон, ты ведь жаждешь заполучить их. Поезжай, полюбуйся на тюльпановые поля и приобрети столько, сколько захочешь. У тебя есть кошелек, будет и еще. Привези мне пару луковиц, мы их посадим в горшок, станем бюргерами и разбогатеем.
– «Семпер Августус», [27]27
«Семпер Августус» – самый дорогой тюльпан, проданный во время тюльпаномании в Голландии в XVII веке.
[Закрыть]алый с белым, – загорелся Джон. – Попался мне на картинке. Цвета перемешиваются удивительно красиво, форма потрясающая. Настоящая тюльпановая чашечка, но кончики каждого лепестка изысканно и гордо заострены и чуть-чуть отделены друг от друга. А длинные изогнутые листья…
– Клянусь честью! Вот это любовь! – Бекингем усмехнулся. – Вот она, твоя настоящая любовь, Джон. Я никогда не видел тебя в таком волнении.
Традескант улыбнулся.
– Никогда еще не было такого безупречного цветка. Он самый лучший, лучше не бывает. И никогда еще не было цветка дороже.
Бекингем указал на французскую взятку в руке Традесканта.
– Так иди и купи его, – просто сказал он.
Той же ночью Джон упаковал вещи и на рассвете был готов ехать. Он оставил записку хозяину, заверяя, что золото в его руках будет в безопасности и что он приобретет столько луковиц, сколько сможет достать. К удивлению Традесканта, когда он уже собирался запрыгнуть в седло у входа в отель Бекингема, тот собственной персоной появился на улице, кутаясь в халат от холодного утреннего воздуха, под которым были только рубашка и штаны, на ногах – сапоги. Выпустив из рук поводья, Джон бросился к герцогу.
– Милорд! Я думал, вы будете спать до полудня.
– Я проснулся и вспомнил о тебе, – небрежно произнес Бекингем. – Вспомнил, что ты начинаешь собственное приключение. И решил лично пожелать тебе доброго пути.
– Да я бы подождал, если бы знал. Я бы уехал позже, и вы могли бы выспаться.
Бекингем хлопнул садовника по плечу.
– Не имеет значения. Я знал, что ты отправишься в путь спозаранку, я проснулся, выглянул в окно, и мне захотелось посмотреть, как ты поедешь.
Джон молчал. У него не было слов для величайшего человека Англии, который протанцевал всю ночь и встал на рассвете, чтобы пожелать доброго пути своему слуге.
– Развлекайся, – посоветовал Бекингем. – Оставайся там как угодно долго, тяни деньги из моего банкира, покупай все, что приглянется, и вези это все домой в Нью-Холл. Следующей весной хочу любоваться тюльпанами, мой Джон. Хочу тысячи прекрасных тюльпанов.
– Вы получите их, – с жаром заверил Традескант. – Я сделаю для вас великолепные сады. Великолепные. – Он откашлялся. – А когда я должен быть дома, милорд?
Герцог взял Традесканта за плечи и крепко обнял.
– Когда надоест, мой Джон. Отдыхай, сори деньгами и купайся в прелестях жизни. Прежде я не был так счастлив, будь и ты счастлив тоже. Езжай и радостно трать деньги, которые мне так легко достались. Мы снова встретимся в Нью-Холле, когда ты вернешься.
– Я не подведу вас, – пообещал Джон, думая, что если бы не был таким честным человекам, то мог бы раствориться на просторах Европы вместе с кошельком, набитым золотом, и никто бы его никогда не нашел.
– Знаю. Ты меня не подводишь. – Голос Бекингема потеплел. – Поэтому поезжай и насладись своими тюльпанами. Это награда за верность. Раз мне не удалось соблазнить тебя доступными французскими женщинами и напитками, то позволь подарить то, что доставит тебе самое большое удовольствие. Езжай и наведи шороху на луковичных полях, мой Джон. Возжелай свои лепестки и удовлетвори свою страсть.
Герцог помахал рукой и скрылся в гостинице. Держа в руке шляпу, Традескант подождал, пока большие двойные двери закрылись, потом сел в седло, подбадривающе щелкнул языком и направил лошадь на восток, прочь из Парижа, в сторону Нидерландов и тюльпановых плантаций.
