Текст книги "Земные радости"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Я доставлю ее немедля, – пообещал Джон.
– Сейчас иди спать, а как проснешься – в путь.
Бекингем тихо вышел из комнаты. Джон стащил одолженные штаны с измученных ягодиц, рухнул на походную кровать и заснул на целых шесть часов.
Когда он открыл глаза, было уже за полдень. На комод темного дерева в изголовье его кровати кто-то поставил кувшин и таз для умывания, и он умылся. В комоде он нашел смену одежды и натянул чистые рубаху и штаны, но не стал тратить время на бритье, подумав, что матери герцога придется принимать его таким, какой он есть. Затем Традескант тихо спустился по лестнице и зашагал к конюшне.
– Мне нужна хорошая лошадь, – обратился он к главному конюху. – Поручение герцога.
– Он предупредил, что вы поедете. Конь для вас оседлан, часть пути вас будет сопровождать слуга; когда вам понадобится смена коня, он приведет этого обратно. Куда вы направляетесь?
– В Лондон, – кратко ответил Джон.
– Тогда этого коня вам хватит на всю дорогу. Он сильный как бык. – Тут работник заметил скованные движения Джона. – Хотя, как я понимаю, галопом вы не помчитесь.
Скривившись от боли, Традескант потянулся к седлу и вскочил на коня.
– А куда в Лондоне? – уточнил конюх.
– В доки, – тут же солгал Джон. – Из Индии для герцога прибыли какие-то редкости, и он надеется, что они развеселят короля и отвлекут от болезни. Я должен их привезти.
– Значит, королю лучше? – полюбопытствовал конюх. – Говорят, сегодня утром он стал поправляться, но не знаю. Он приказал перегнать его лошадей в Хэмптон-корт, [23]23
Хэмптон-корт – бывшая загородная резиденция английских королей, расположенная на берегу Темзы в лондонском предместье Ричмонд-на-Темзе.
[Закрыть]поэтому я и решил, что ему лучше.
– Лучше, да, – подтвердил Джон.
Конюх отпустил поводья, и конь попятился на три шага. Преодолевая боль в измученных мышцах, Джон наклонился к его шее и послал самым нежнейшим из аллюров, на какой было способно животное.
В Лондоне графиня жила в роскошном доме своего сына. Для начала Джон зашел в конюшню и велел заложить для хозяйки карету и только потом переступил порог дома. Графиня была властной старой женщиной с темными, как у сына, глазами, но у нее совершенно отсутствовало обаяние. В ранней юности она слыла знаменитой красавицей; за внешность ее и взяли замуж. Так одним удачным прыжком она перешла из прислуги в джентри. Однако борьба за респектабельность оставила свой след. Ее лицо несло печать непреклонности, а в минуты покоя выглядело горестным. Джон шепотом передал послание Бекингема, и графиня молча кивнула.
– Жди меня внизу, – коротко распорядилась она.
Традескант снова спустился в холл и отправил служанку за вином, хлебом и сыром.
Через несколько минут леди Вильерс уже показалась на ступенях лестницы. Она была закутана в дорожную накидку, прижимала к носу помандер против заразного воздуха лондонских улиц и держала в руке небольшую шкатулку.
– Поскачешь впереди, будешь показывать дорогу моему кучеру.
– Как вам угодно, миледи.
Джон с трудом поднялся на ноги. Она прошла мимо него, но, усаживаясь в карету, сделала быстрый жест рукой.
– Забирайся на козлы. Лошадь можно привязать сзади.
– Я могу ехать верхом, – возразил Традескант.
– Из-за ссадин от седла ты уже наполовину инвалид, – сказала графиня. – Располагайся там, где тебе удобно. Если истечешь кровью, от тебя не будет толку ни для меня, ни для моего сына.
– Проницательная дама, – заметил Джон, опускаясь на сиденье рядом с кучером.
Тот кивнул и подождал, пока закроется дверца кареты. Традескант увидел, что кучер держит вожжи как-то неуклюже, зажав большой палец между указательным и средним – старинный знак оберега от колдовства.
После зимы дороги были плохие, грязь развезло. В сердце Лондона нищие тянули руки к богатой карете, когда та проносилась мимо. У некоторых лица были покрыты розовыми шрамами после перенесенной чумы. Кучер, не замедляя скорости, держался середины дороги, чтобы нищие успевали отскакивать в стороны.
– Тяжелые времена, – вздохнул Джон, с благодарностью поминая своего господина, который предоставил его семейству маленький домик в Нью-Холле в отдалении от этих опасных улиц.
– Восемь лет плохого урожая и король, позабывший свой долг, – сердито отозвался кучер. – Так на что надеяться?
– Не думал услышать предательские речи от слуг самого герцога, – возмутился Джон. – И не желаю слышать!
– Но у нас есть христианский принц и принцесса, его собственная дочь, свергнутая с трона католическими армиями, – продолжал кучер. – Есть и испанская невеста, которую он заполучил бы, если бы мог. К нему должен вернуться испанский посол – по его собственной просьбе! Страна год за годом все беднеет, а двор все богатеет. Трудно ожидать, что народ выйдет танцевать на улицы. Слишком часто там проезжает чумная телега.
Традескант покачал головой и уставился в сторону.
– Есть люди, которые уверены, что земля должна быть общей, – совсем тихо промолвил кучер. – И есть люди, которые считают, что Англию не ждет ничего хорошего, пока народ каждую зиму голодает, а двор тошнит от обжорства.
– На все воля Божья, – упорствовал Джон. – И на этом точка. Говорить против короля – это измена, осуждать устройство мира, ругать его – это ересь. Если бы твоя хозяйка тебя слышала, ты бы оказался на улице. И я вместе с тобой, за то, что не прервал тебя.
– Ты хороший слуга, – издевательски хмыкнул кучер, – и всегда согласен с хозяином.
Джон бросил на него тяжелый, мрачный взгляд.
– Я хороший слуга, – подтвердил он, – и горжусь этим. И конечно, я согласен с хозяином. Я размышляю, живу и молюсь в согласии с ним. Разве может быть иначе? Разве должно быть по-другому?
– Может быть иначе, – ответил кучер. – Можно размышлять, жить и молиться самому.
– Я дал обязательство верности и повиновения и от него не отказываюсь, – заявил Традескант. – И не собираюсь менять шило на мыло. Я принадлежу своему господину душой и сердцем. Прости меня за то, что я скажу, но ты был бы гораздо счастливее, если бы рассуждал как я.
Кучер покачал головой и угрюмо замолчал. Джон завернулся в плащ и задремал, покачиваясь на сиденье. Проснулся он только тогда, когда карета подъезжала к Теобальдсу по великолепной аллее, окаймленной двумя рядами ясеней и вязов, стволы которых вздымались из моря нарциссов.
Карета остановилась прямо у двери, и сам герцог вышел встретить мать.
– Спасибо, Джон, – бросил он мимоходом и повел мать в дом, в королевские покои.
– Королю лучше? – спросил Джон у слуги, который понес сундук графини к лестнице.
– Поправляется, – отозвался тот. – Днем съел немного супа.
– Тогда я могу прогуляться по саду. – Традескант кивнул в сторону двери, за которой открывался заманчивый вид. – Если я понадоблюсь моему господину, то я или у купальни, или на горке. Не был там много лет.
Он вышел из дома и направился к одному из красивых регулярных садов. «Пора пропалывать», – подумал он и улыбнулся. Теперь это были уже не его сорняки, это были сорняки короля.
Тем же вечером перед ужином он увиделся с Бекингемом.
– Если я вам больше не нужен, то завтра вернусь домой, – обратился к нему Джон. – Я не предупредил жену, что уезжаю с вами. Да и в саду в Нью-Холле много работы.
Герцог кивнул.
– Когда будешь проезжать через Лондон, проверь, не прибыл ли мой корабль из Индии, – попросил он. – И присмотри за разгрузкой. Мне должны доставить много шелка и слоновой кости. Можешь перевезти все в Нью-Холл и приказать разместить в моих покоях. Я собираю коллекцию редкостей и драгоценностей. У принца Карла есть игрушечные солдатики, ты их видел? Они стреляют из пушки, и их можно выстраивать в линию фронта. Неплохое развлечение. Я тоже хочу коллекционировать какие-нибудь приятные мелочи.
– Мне дождаться в Лондоне корабля из Индии?
– Если можешь, – ласковым голосом промолвил герцог. – Если миссис Традескант согласна отпустить тебя так надолго.
– Она знает, что служба у меня на первом месте, – ответил Джон. – Как самочувствие короля? Улучшается?
– Ему хуже, – мрачно сообщил Бекингем. – Лихорадка не отпускает. А он уже не молод и никогда не отличался крепким здоровьем. Сегодня в личной беседе с принцем король напомнил ему о долге. Он готовится… Я и вправду думаю, что готовится. И я обязан организовать для него покой и отдых.
– А я слышал, что ему лучше, – осторожно заметил Джон.
– Мы стараемся распространять положительные новости, но правда в том, что старик накануне смерти.
Джон поклонился, вышел из комнаты и спустился вниз пообедать.
Во дворце царил хаос. Все та же толпа докторов, которую Джон видел в спальне короля, разыскивала своих лошадей и слуг. Придворные требовали, чтобы им заложили кареты и приготовили в дорогу еду.
– В чем дело? – поинтересовался Джон.
– Это все ваш хозяин, – пожаловалась служанка. – Он выгнал докторов и половину двора в придачу. Заявил, что шум и игры слишком беспокоят короля. И еще назвал врачей дураками.
Джон ухмыльнулся и отступил в сторону, наблюдая за сумятицей всеобщего отъезда.
– Он раскается в своем поведении! Так оскорбить нас! – кричал один доктор другому. – Я лично предупредил его, что, если королю станет худо, а нас не будет рядом, он горько пожалеет!
– Он никого не слушает. Я попробовал с ним поспорить, так он вытолкал меня из комнаты.
– А у меня он выхватил изо рта трубку и сломал ее, – вмешался один из придворных. – Знаю, что король ненавидит табачный дым, но я ведь просто пытался предотвратить инфекцию. И как мог его величество унюхать меня из другой комнаты? Я напишу герцогу и пожалуюсь на дурное обращение. Я двадцать лет при дворе, а он выставляет меня за дверь, будто я его холоп!
– Он выгнал из спальни всех и оставил только сиделку и свою мать, ну и сам остался, – вступил еще один. – И он настаивает, что королю нужен покой и что никто не должен мешать. А ведь его величеству полагается быть в окружении подданных ежеминутно!
Наслушавшись, Джон отправился обедать. Бекингем и его мать сидели за главным столом. Место короля уважительно не заняли. Рядом с пустым креслом находился принц Карл, он близко наклонил голову к герцогу.
– Да уж, им есть что обсудить, – тихо произнес какой-то слуга, опускаясь рядом с Традескантом.
С блюда в центре стола Джон взял немного хорошего белого хлеба и целую фазанью ногу. Щелкнув пальцами, он подозвал служанку, та подошла и налила ему вина.
– А что здесь делает графиня? – удивился кто-то. – Король же терпеть ее не может.
– Судя по всему, ухаживает за королем. Врачей ведь отослали, и теперь о нем заботится графиня.
– Странный выбор, – лаконично заметил еще один из обедающих. – Поскольку он на дух ее не выносит.
– Король идет на поправку, – сообщил еще один слуга, отодвигая стул. – Герцог был прав, прогнав этих дураков. У его величества была лихорадка – ну и что из этого? У всех бывает лихорадка. И если графиня знает лекарство, которым она лечила герцога, почему бы не предложить его королю?
Тут все посмотрели на Джона.
– Это вы привезли ее сюда? – поинтересовался кто-то.
Традескант продолжал смаковать сочный кусок жареного фазана.
– С трудом припоминаю, – сказал он, жуя. – А ведь я первый раз за полтора дня нормально ем. Еще вчера в это самое время я ставил запруду в рыбном пруду в Эссексе. А сегодня снова в Теобальдсе. Кормят здесь действительно превосходно.
Тот, кто задал ему вопрос, пожал плечами, коротко хохотнул и ответил:
– Ну да. От вас никаких секретов не выведаешь. Всем нам известно, кто ваш хозяин, и вы хорошо ему служите, Джон Традескант. Очень надеюсь, что вам не придется сожалеть об этом.
Джон взглянул за главный стол. Бекингем как раз наклонился вперед, отдавая приказ одному из своих слуг. От света свечей вкруг темных кудрей герцога образовалось красноватое сияние. Его лицо было оживленным и довольным, как у ребенка.
– Нет, – отозвался Традескант с теплым чувством. – Я никогда не пожалею.
Он ел и пил с другими слугами и допоздна засиделся за столом. В полночь, не совсем твердо стоя на ногах, он направился к покоям герцога.
– Ты где спишь? – обратился к нему кто-то из собутыльников.
– С моим господином.
– Ну конечно, – со значением произнес тот. – Я слышал, ты у герцога в фаворитах.
Джон резко развернулся и гневно уставился на слугу. Тот выдержал взгляд, и выражение его лица, в котором читались и озадаченность, и утверждение, уже было оскорблением. Традескант выругался и готов был ударить обидчика, но тут между ними, ничего не видя вокруг себя, пробежала горничная с тазиком в руках.
– В чем дело? – осведомился Джон.
– Королю плохо! – воскликнула она. – Жар растет, моча голубая, как чернила. Он очень плох. Зовет врачей, но рядом с ним только леди Вильерс.
– Зовет врачей? – откликнулись из толпы. – Тогда герцог должен послать за ними, вернуть их.
– Так он и сделает, – без особой уверенности пробормотал Джон. – Он должен так сделать.
Традескант поспешил в покои Бекингема. Герцог сидел у окна и рассматривал собственное отображение в темном стекле, словно оно могло ему ответить.
– Мне поехать за докторами? – тихо спросил Джон.
Герцог покачал головой.
– Я слышал, король требовал доктора.
– За ним хорошо ухаживают, – отрезал Бекингем. – И если у тебя, Джон, кто-нибудь поинтересуется, можешь сказать, что о короле хорошо заботятся. Ему нужен отдых, а не дюжина докторов, готовых замучить его до смерти.
– Я скажу, – подтвердил Джон. – Но говорят, что его величество желает видеть докторов, а ваша мать у него не в фаворе.
Бекингем помедлил.
– Что-нибудь еще?
– Одного этого вполне достаточно, – заявил Джон. – Более чем достаточно.
– Давай спать, – мягко предложил герцог. – Я ложусь через минуту.
Джон стащил с себя штаны и туфли, лег, не снимая рубашки, и тут же уснул.
На рассвете в дверь спальни громко забарабанили. Традескант вынырнул из сна, вскочил с кровати и побежал, но не к двери, а к постели герцога, чтобы загородить его от вышибавшего дверь. В то самое мгновение, когда Джон откинул полог, он увидел, что молодой герцог не спит, а лежит с широко открытыми глазами, будто молча ждет чего-то, будто всю ночь так и провел без сна.
– Все в порядке, Традескант, – сказал герцог. – Можешь открыть.
Тут раздался громкий голос:
– Милорд, герцог! Вы должны немедленно прийти!
Его светлость поднялся с постели, завернулся в накидку и крикнул:
– В чем дело?
– Это король! Король!
Кивнув, герцог поспешно покинул комнату. Джон, на ходу натягивая штаны и жилет, бросился за ним.
Бекингем стремительно прошел в прихожую королевских покоев, но перед Джоном стражник загородил дорогу.
– Я с моим господином, – пояснил Традескант.
– Сюда никому нельзя, кроме принца и Вильерсов, матери и сына, – сообщил стражник. – Приказ герцога.
Джон отступил и стал ждать. Наконец дверь открылась и выглянул Бекингем с бледным и серьезным лицом.
– А, Джон. Хорошо. Пошли кого-нибудь, кому ты доверяешь, пусть привезут его светлость епископа Винчестерского. Он нужен королю.
Традескант поклонился и повернулся на каблуках.
– И возвращайся сюда, – добавил Бекингем. – Ты мне понадобишься.
– Конечно, – отозвался Джон.
Целый день при дворе все ходили подавленные. Королю становилось все хуже, в этом не было никаких сомнений. Однако утверждали, что графиня уверена в благополучном исходе. Она меняла примочки и была убеждена, что ее лечение снимет жар. Однако король все равно метался в бреду.
Вечером от епископа Винчестерского пришло известие, что он не может приехать, поскольку слишком болен для такого путешествия.
– Добудь мне другого епископа, – велел Бекингем Джону. – Любой чертов епископ подойдет. Доставь мне того, кто ближе живет и проворнее всех. Но чтобы епископ был здесь!
Традескант помчался в конюшни и разослал трех посыльных в разные дворцы с тремя настоятельными требованиями прибыть немедленно. Потом он вернулся на галерею у покоев короля и стал ждать герцога.
Тут раздался долгий слабый стон человека, которого мучает сильная боль. Дверь распахнулась, и на пороге показалась леди Вильерс.
– Ты что здесь делаешь? – спросила она резко. – Что здесь слушаешь?
– Я жду своего господина, – спокойно ответил Джон. – Он приказал мне.
– Хорошо, тогда отгоняй всех прочих, – распорядилась герцогиня. – Король страдает и не хочет, чтобы тут шлялись все кому не лень.
– Его величеству лучше? – поинтересовался Традескант. – Кризис миновал?
Она посмотрела на него искоса, со странной полуулыбкой, и сказала:
– Он молодцом.
Кризис так и не миновал.
Еще два дня король лежал весь в поту, призывая помощь. Бекингем разрешил Джону вернуться в Нью-Холл, но садовник не мог заставить себя уехать, не увидев, чем же все закончится. Придворные ходили на цыпочках, флирт и игры прекратились. Вокруг печального юного принца царила аура молчания. Всюду, где бы он ни появился, замолкали и склоняли головы. Придворные жаждали зарекомендовать себя в его глазах. А ведь одни стояли на стороне его отца и против принца, другие смеялись над ним, когда он был еще косноязычным квелым младшим сыном. Теперь это был будущий король, и только герцогу удался фантастический трюк: одновременно оказаться лучшим другом отца и лучшим другом сына.
Бекингем был повсюду. Сидел у постели больного, гулял с принцем Карлом в саду, расхаживал между придворными, роняя подбадривающее слово одному и хорошо рассчитанное оскорбление другому.
Из своего дворца в Линкольне прибыл наконец епископ. Его провели к королю. Из спальни больного распространился слух, что король слишком слаб и не может говорить, но принял молитвы, подняв глаза к небесам, так что умрет он истинным сыном англиканской церкви.
В ту ночь Джон лежал в спальне Бекингема, прислушиваясь к спокойному дыханию, и знал, что его хозяин притворяется спящим, на самом же деле сна у него ни в одном глазу. В полночь герцог встал, в темноте оделся и тихонько покинул спальню. Джон сразу расхотел спать, он сел на постели и стал ждать.
Вскоре раздались легкие женские шаги по коридору, в дверь постучали.
– Господин Традескант! Герцог требует вас к себе!
Джон поднялся, натянул штаны и поспешил к королевским покоям. Бекингем стоял в оконном проеме, глядя на сад Традесканта. Когда он отвернулся от окна к Джону, лицо его светилось от возбуждения.
– Свершилось, – коротко произнес он. – Наконец-то. Разбуди епископа и тихонько приведи сюда. Затем разбуди принца.
Пройдя по лабиринту коридоров, обшитых деревянными панелями, Джон постучал в дверь покоев епископа и заставил сонного слугу разбудить его светлость. Наконец епископ показался на пороге в своем церковном облачении и с личной Библией короля Якова в руках. Джон повел его через помещение, где спали слуги и собаки, тихо ворчавшие, когда они шли мимо. Их путь освещали только свет факела и серебряная луна за огромными высокими окнами, пристально следившая за ними.
Епископ скрылся в спальне короля. Джон повернулся и побежал вдоль широкого, отделанного деревом коридора к покоям принца. Он постучал в дверь и прошептал в замочную скважину:
– Ваше высочество. Проснитесь. Герцог велел мне привести вас.
Дверь распахнулась, и Карл быстро выскочил из комнаты в одной ночной рубашке. Не проронив ни слова, он помчался в королевскую спальню.
Во дворце было очень тихо. Джон ждал у дверей в королевскую опочивальню, напрягая слух, чтобы расслышать хоть что-нибудь. До него доносился тихий печальный звук последних обрядов и молитв. Потом наступило молчание.
Наконец дверь медленно отворилась и появился герцог. Он посмотрел на Традесканта и кивнул, будто только что успешно завершил трудное дело.
– Король мертв, – сообщил Бекингем. – Да здравствует его величество король Карл.
Карл выглядывал у герцога из-за плеча и казался ошеломленным. Его темные глаза уставились на Традесканта невидящим взором.
– Я не знал… – пробормотал Карл. – Я действительно не знал, что они делали. Клянусь Богом, я даже не представлял, что твоя мать…
Тут Бекингем опустился на одно колено, и Джон последовал его примеру.
– Да хранит вас Господь, ваше величество! – воскликнул герцог.
– Аминь, – произнес Традескант.
Они вынудили Карла замолчать, и то, что он мог бы сказать, навсегда осталось несказанным.
ВЕСНА 1625 ГОДА
Тремя часами позже у ворот дворца Теобальдса принца Карла провозгласили королем, и он торжественно сел в королевскую карету, собираясь с большой помпой отправиться в Лондон. Бекингем, королевский шталмейстер, не подчинился традиции, предписывающей ему первому занять место в свите, следующей за королевской каретой. Он ступил в королевскую карету лишь на полшага позади его величества, будто сам был принцем рядом с новым королем. Традескант ехал в длинном обозе вместе с другими слугами, стараясь не слышать, как все ахнули от ужаса при виде наглости его господина.
В Сент-Джеймский дворец прибыли в середине дня. Сначала Джон не мог найти комнату, отведенную Бекингему, и ждал в общем зале. Во дворце царила полная неразбериха. Предполагалось, что король Яков долго будет охотиться и жить в Теобальдсе, а потом поселится в Хэмптон-корте. В его отсутствие дворец закрыли для кое-какой переделки и генеральной уборки. Те немногие из домашней прислуги, кто не уехал с Яковом, вымели травы, рассыпанные по полам, сняли занавеси с окон и гобелены со стен. В кухнях не было еды, а в спальнях не топились камины. Теперь слуги и служанки носились как угорелые, пытаясь приготовить дворец для нового короля и его свиты и за несколько часов сделать то, на что обычно требовались дни. От работы их постоянно отвлекали гулявшие среди придворных истории о том, как король заболел, как мать и сын Вильерсы выхаживали его, выгнав всех остальных, и как король умер под их неустанной опекой.
Необходим был праздник, и гофмейстеру королевского двора пришлось потратить все наличные деньги и воспользоваться всеми возможными кредитами; он закупил продовольствие и нанял работников в кухню – от судомоек и мужиков, раздувающих мехами огонь в очагах, до великих поваров, чтобы король, только вступивший на престол, мог пообедать.
Огромная толпа людей наводнила дворец. Многие желали посмотреть на нового короля и первого человека в стране – герцога Бекингема. Люди победнее явились просто поглазеть на них – им нравилось наблюдать, как ест знать, даже если их собственные животы при этом оставались пустыми. Но были и сотни тех, кто хотел пожаловаться на налоги, на землевладельцев, на несправедливость, и все эти жалобы они надеялись донести до нового монарха. Король Карл и герцог пробирались через толпу к столу, а Традесканта оттеснили десятки кричащих и чего-то требующих людей. Но даже в этот момент, когда он боролся за место в толпе, его хозяин глянул поверх движущихся голов и окликнул его:
– Джон! Ты еще здесь? Зачем ты остался?
– Я ждал ваших приказаний.
Народ вокруг сворачивал себе шеи, пытаясь увидеть, кто привлек внимание герцога. Традескант пробился вперед.
– О, прости меня, Джон, – извинился герцог, – я был так занят. Сейчас можешь ехать в Нью-Холл. По пути заскочи в доки и забери то, что доставили для меня из Индии. А потом домой.
– Ваша светлость, для вас здесь не приготовили спальню, – сообщил Джон. – Я спрашивал. Ее нет. Где вы будете ночевать? Может, мне отправиться в ваш лондонский дом и попросить герцогиню приготовить для вас комнаты? Или мне подождать и мы вернемся в Нью-Холл вместе?
Герцог посмотрел туда, где молодой король медленно продвигался через толпу, протягивая руку для поцелуев и отвечая на поклоны людей еле заметным кивком. Когда король и Бекингем встретились глазами, король улыбнулся интимной заговорщической улыбкой.
– Сегодня я буду спать в спальне его величества, – промолвил герцог шелковым голосом. – Он желает, чтобы я был рядом.
– Но ведь там только одна кровать… – начал было Джон и прикусил язык.
Конечно, походную кровать можно найти. Или же они удобно устроятся на широченной королевской кровати. Король Яков никогда не спал один. Почему бы его сыну не поступать так же, если ему хочется компании?
– Конечно, милорд, – произнес Джон, тщательно скрывая противоречивые чувства. – Я оставлю вас, если вам здесь хорошо служат.
Бекингем одарил садовника любезной довольной улыбкой.
– Лучше не бывает.
Традескант поклонился, протолкался сквозь толпу к выходу, накинул на плечи одолженный плащ и направился в конюшню. После дневного путешествия лошади выглядели усталыми, но он и не собирался скакать быстро. Он выбрал спокойное животное и забрался в седло.
– Когда вы снова к нам, господин Традескант? – осведомился грум.
Пожав плечами, Джон ответил:
– Я возвращаюсь в свой сад.
– Вы плохо выглядите, – заметил слуга. – Надеюсь, вы не подхватили от короля Якова лихорадку?
Джон подумал о многолетней привязанности старого короля к Бекингему, о той сети полуправд и обманов, из которых ткалась основа жизни двора.
– Возможно, она меня немного задела, – сказал Традескант.
Он повернул лошадь на восток к докам. Индийских редкостей набралось только на один воз. Джон проследил за погрузкой в фургон и приказал следовать за ним до Нью-Холла. Всю дорогу его раздражали скрип повозки и ее неуклюжий медлительный ход по грязным дорогам. Защищаясь от мелкого холодного весеннего дождя, Джон низко надвинул на глаза шляпу и поднял воротник. Он тяжело сидел в седле и старательно думал о сезонных работах, о посадках и прополке. Традескант старался выкинуть из головы мысли о новом короле, о его лучшем друге герцоге и о прежнем короле, который умер, – здоровый мужчина всего-навсего пятидесяти девяти лет от роду скончался от легкой лихорадки после того, как отослали всех докторов. Если и было сотворено зло, то имелись специальные люди, которые были обязаны выносить обвинения. А уж в обязанности Джона никак не входило обвинять своего хозяина или короля, даже про себя, в глубине своей потревоженной совести. Так что на плохие дела господина Традескант закрывал глаза и уши. Кроме того, он не мог существовать с двойными стандартами в душе, не мог любить своего господина, подчиняться ему и в то же время судить его поступки. Он отдавал свои любовь и доверие и следовал слепо, как за Сесилом, насколько вообще было возможно следовать за Сесилом – за человеком, который если и нарушал законы и правила, то верил, что делает это исключительно в интересах страны.
В прохладном свете раннего вечера Джон добрался до дома. Элизабет на кухне готовила ужин для Джея.
Традескант вошел в дом, взял руку жены и поцеловал.
– Прости меня, – коротко произнес он. – Меня позвали в такой спешке, что не было времени написать тебе пару слов. А потом начались великие события, и я совсем замотался.
Она посмотрела на него с любопытством, но в ее взгляде не было обычной теплоты.
– Мне передали, что ты срочно отправился в Теобальдс вместе с герцогом. То есть я знала, что ты выполняешь очередное его поручение.
Заметив, что супруга слегка выделила слово «его», Джон мигом закипел и резко ответил:
– Он мой господин. Где же еще мне быть?
Элизабет еле заметно пожала плечами и повернулась к очагу. В котелке, висевшем над пламенем, закипала наваристая похлебка, в которой всплывали и тонули куски мяса. Одной рукой, с тряпкой, Элизабет придерживала котелок, другой помешивала суп длинной ложкой.
– Я же попросил прощения за то, что не сообщил тебе, – продолжал Традескант. – Что еще я мог сделать?
– Больше ничего, – размеренно сказала Элизабет. – Поскольку ты предпочел поехать с ним и ускакал куда-то ночью.
– Ничего я не предпочитал…
– Но ты и не отказался.
– Он мой господин…
– Я прекрасно помню об этом, будь уверен.
– Ты ревнуешь к нему! – воскликнул Традескант. – Считаешь, что я слишком предан герцогу, что он обращается со мной как со слугой, использует в своих целях и отсылает в сад, когда я отслужил свое.
Элизабет выпрямилась; одна ее щека, повернутая к огню, раскраснелась, а другая была бледной.
– Это не мои слова, – заметила она. – По правде говоря, я так и не думаю.
– По твоему мнению, герцог вовлекает меня в свои интриги и темные делишки, – настаивал Традескант. – Я знаю, что ты его подозреваешь.
Сняв с перекладины над очагом крюк, Элизабет отцепила котелок и осторожно поставила его на каменную плиту под очагом. Все это она проделывала в сосредоточенном спокойствии, будто твердо решила сохранить душевное равновесие.
– Да, подозреваешь! – возмущался Традескант. – Ты подозреваешь его и меня вместе с ним!
Все еще молча Элизабет достала три миски и доску для резки хлеба. Склонив голову, она разрезала домашний хлеб на три равные части, взяла ложку с длинной ручкой, положила в каждую миску мясо и бульон и поставила миски на стол.
– За эти дни мне довелось стать свидетелем таких дел, которые герцог никому бы не доверил, кроме меня, – с огромным чувством произнес Джон. – И я буду хранить эту тайну. Я видел события, из-за которых впал бы в тяжелое и мрачное замешательство, если бы герцог был человеком меньшего калибра. Его светлость доверяет мне. Никому не доверяет, только мне. И если он отсылает меня обратно в сад, когда я уже не нужен, то что здесь такого? Это часть нашего взаимопонимания. Я нахожусь рядом с Бекингемом, когда ему требуется доверенное лицо, а когда он в тихой гавани, любой другой может служить ему.
Элизабет положила на стол три ножа и три ложки, подтащила к столу свой маленький стул и склонила голову. Потом подождала Джона. Тот тяжело сел, не умывшись, не прочитав молитву, и стал угрюмо мешать похлебку.
– Ты думаешь, что герцог виновен, – вдруг заявил Традескант.
– Муж, я ничего не думаю. – Элизабет подняла лицо, на котором была написана только прозрачная безмятежность. – Когда-то я умоляла тебя уехать отсюда. Ты отказался, и я принесла свою печаль Господу в молитвах своих. Предоставила Ему судить. Я ничего не думаю.
Но Джон горел желанием поссориться. Или исповедаться.
– Это ложь. По твоему мнению, я был свидетелем ужасного преступления, самого страшного преступления в мире, которое могло бы уничтожить герцога. Ты решила, что он заставил меня полюбить себя, что я поддался его обаянию, оказался в ловушке любви и что теперь сам себя изобличаю!
Покачав головой, Элизабет зачерпнула бульон ложкой. Традескант оттолкнул миску, не в силах есть от гнева и темной совести.
– Ты думаешь, что я помогал в убийстве, – прошипел он. – В вероломном убийстве. И что теперь совесть мучает меня и я сам не свой от тревоги. Ты думаешь, что вина написана у меня на лице, что я вернулся к тебе с запятнанной душой. После всего, что я сделал для герцога, я стал слепым и глухим к его поступкам. Он же не оставил меня рядом, он запрыгнул мне на плечи и взбирается все выше и выше. Сегодня он спит вместе с новым королем, а меня отослал восвояси, даже не поблагодарив.
Элизабет закрыла глаза руками, защищаясь от боли мужа, не в силах разобраться в этой путанице смертных грехов, на которые он намекал: убийство, измена и запретная страсть.
