Текст книги "Алая королева"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
ОСЕНЬ 1461 ГОДА
Нас разбудил гром набата, и я, испуганно вскочив с постели и набросив халат, побежала в детскую. Мой сын уже натягивал штаны и громко требовал принести ему сапоги. Старшая нянька в страхе подняла на меня глаза.
– Ох, госпожа, что это?
Я пожала плечами и выглянула из окна. Решетку ворот как раз торопливо с лязгом опускали; стражники, конюхи и грумы с криками метались по двору. Среди них я заметила сэра Генри; он спокойно и уверенно шел к сторожевой башне, возвышавшейся над воротами замка.
– Я иду вниз, – сообщила я няньке.
– И я с тобой! И я! – пронзительно завопил маленький Генри. – Только мне нужно взять мой меч.
– Меч тебе пока не понадобится, – возразила я, – но пойти со мной я разрешаю, если ты дашь слово, что ни на шаг не отойдешь от меня.
– А можно мне тоже с маленьким графом, госпожа? Ну пожалуйста! – стала просить нянька.
Она явно считала, что я не сумею справиться с мальчиком и он непременно от меня удерет; я даже покраснела от досады, но все же кивнула ей, и мы втроем помчались по каменной лестнице в башню. Мой муж и капитан стражи были уже там; они осматривали крепостную стену, возле которой вился на ветру флаг Уильяма Херберта, а вдоль дороги, ведущей в замок, растянулось его небольшое войско.
– Храни нас Бог, – прошептала я.
Маленький Генри, схватив няньку за руку, потащил ее в дальний угол, откуда было хорошо видно, как внизу поднимают мост над оборонительным рвом.
Заметив испуг на моем лице, мой муж улыбнулся и мягко произнес:
– Вряд ли нам грозит какая-то опасность. Нет сомнений, что Херберт просто получил в дар и этот замок, и, возможно, титул графа. Так что он собирается лишь потребовать то, что причитается ему по праву. А мы для него просто неожиданные гости.
– И что же нам делать?
– Мы передадим ему замок.
– Передадим замок? – Меня настолько потрясли предательские намерения супруга, что я так и уставилась на него с открытым ртом. – Просто возьмем и вручим ему ключи от замка Джаспера? Просто откроем двери и пригласим пообедать?
– Скорее, это он пригласит нас. Если пожелает, – поправил меня муж. – Если, конечно, я и сам не ошибся и этот замок теперь действительно принадлежит ему.
– Неужели ты собираешься просто впустить его?
– Естественно. Именно это я и собираюсь сделать. Если король Эдуард подарил Пембрук Уильяму Херберту, а также доверил ему управление Уэльсом, то мы обязаны вести себя как законопослушные граждане и добровольно передать Херберту то, что ему уже и так принадлежит. Кесарю кесарево, как говорится.
– Этот замок принадлежит нам, Тюдорам! – гневно воскликнула я. – Джасперу Тюдору, а в его отсутствие мне и Генри. Это дом моего сына! Это мой замок!
Супруг лишь покачал седой головой.
– Нет, моя дорогая. Ты забываешь, что на троне новый король, который наверняка будет раздавать и новые поместья, и новые жалованья, и новые должности. Ланкастеру больше не принадлежат ни трон, ни Уэльс, ни даже замок Пембрук. И хоть этот замок действительно был когда-то твоим домом, Йорк все равно подарит его тому, кто успел доказать ему свою преданность. Прежде я считал, что новым хозяином Уэльса будет, возможно, Уильям Гастингс или Уорик, но, как мы видим, повезло Уильяму Херберту. – Сэр Генри взглянул с крепостной стены вниз и добавил: – Они уже почти у ворот.
– Джаспер организовал бы оборону! – продолжала я возмущаться. – Он сражался бы и защищал свою собственность. Да он скорее умер бы, чем собственными руками отдал свой замок такому, как этот Херберт! Уж он-то не сдался бы, подобно трусливой женщине. Херберт – предатель, и я ни за что не впущу его в замок Джаспера!
Улыбка исчезла с лица моего мужа, и он серьезно на меня посмотрел.
– Маргарита, тебе известно, как поступил Джаспер, какой выбор он сделал. Когда стало ясно, что битва проиграна, он бросил и свой замок, и твоего сына, и тебя. Он оставил тебя и ни разу не обернулся. Он предостерег тебя, что не любит долгих прощаний, и скрылся в далеких странах, спасая свою жизнь. Однако он сам сообщил мне, что ждет, когда появится Херберт и предъявит свои права на Пембрук; он сам выразил надежду, что мы уступим ему. Он сам признался, что был бы очень благодарен нам, если б мы еще немного задержались и передали замок Херберту, предварительно убедившись, что здешним слугам ничего не грозит. Пойми, любая осада или оборона приведут лишь к напрасной гибели людей. А если мы попытаемся оказать сопротивление, то лучше уж сразу спрятаться за границей, как это сделал Джаспер. Битва за трон проиграна. Окончательно проиграна еще при Таутоне. И Джаспер сразу все понял, потому и бежал.
– Он не бежал! – с пылом возразила я.
– Но ведь его сейчас здесь нет, не правда ли? – Сэр Генри наклонился над парапетом и крикнул: – Приветствую вас, сэр Уильям!
Огромный мужчина во главе вооруженного отряда натянул поводья и, качнув штандартом в знак приветствия, проревел:
– Да, я сэр Уильям, лорд Херберт. С кем имею честь говорить? Уж не вы ли это, сэр Генри Стаффорд?
– Да, это я. А рядом моя жена леди Маргарита и ее сын граф Ричмонд.
– А где же Джаспер Тюдор? Где этот предатель, где бывший граф Пембрук?
Сын дернул меня за руку, и я, наклонившись к нему, услышала его шепот:
– Мой дядя по-прежнему граф Пембрук, правда? Почему этот плохой дядька сказал «бывший граф»?
– Это неправильно, и мы так никогда не будем называть Джаспера, – пообещала я сыну. – В наших молитвах он всегда будет графом Пембруком. Одни лишь Йорки думают иначе. Они все лжецы.
– Джаспера Тюдора здесь нет, он давно уехал, – ответил сэр Генри. – Даю вам слово чести. Его нет ни в замке, ни поблизости.
– Король Эдуард, храни его Господь, пожаловал мне этот замок и управление Уэльсом! – сердито заявил Херберт. – Так может, вы все-таки откроете ворота и впустите меня в мой замок?
– Конечно, сэр Уильям, – весело отозвался сэр Генри и кивнул капитану стражи. – Ворота сейчас откроют.
Два человека со всех ног кинулись к воротам, и я, не веря собственным глазам, увидела, как поднимают решетку и опускают надо рвом мост. Флаг Тюдоров со своим знаменитым красным драконом, точно трус, скользнул с флагштока вниз и моментально исчез, будто никогда и не вился над замком Пембрук.
Уильям Херберт, отсалютовав стражникам в воротах, с радостным и самодовольным видом въехал во двор отныне принадлежавшего ему замка и спешился у моего сажального камня, словно камень только и делал все эти годы, что ждал его!
В тот вечер за обедом я с трудом сдерживала душившую меня злобу и не могла вымолвить ни слова, зато мой муж весьма охотно болтал с лордом Хербертом о новом короле, о возможности вторжения французов и об опасности, грозящей Англии со стороны Шотландии, словно шотландцы были нашими врагами, а не спасителями. Все в моем супруге – его легкость в общении с Хербертом, его отменные манеры – вызывало во мне жгучую ненависть; я почти не поднимала глаз от тарелки, а рот открывала только в том случае, если мне был задан прямой вопрос. Собственно, лорд Херберт почти не обращал на меня внимания, и лишь когда я встала из-за стола, быстро взглянул на сэра Генри и произнес:
– Мне необходимо обсудить с вами обоими судьбу юного Генри Тюдора. Может, после обеда на галерее?
– Конечно, – поспешно согласился мой муж, тем самым успев предотвратить мой отказ. – Не сомневаюсь, леди Маргарита выберет отличное вино и прикажет подать фрукты, когда мы присоединимся к ней на галерее.
Я поклонилась и оставила мужчин пить вино и дружески беседовать, а сама села в кресло у камина и стала ждать. Впрочем, я не слишком долго оставалась в одиночестве. Вскоре сэр Уильям и сэр Генри вошли в комнату, теперь уже рассуждая об охоте. Мой муж вовсю нахваливал дичь, которую можно подстрелить поблизости от замка, словно все эти годы Джаспер не оберегал и эти леса, и эту дичь, словно все это не было наследством моего сына, словно этого Херберта не сочли бы браконьером, если б он вздумал охотиться на нашу дичь!
– Я буду краток, – начал лорд Херберт, устраиваясь прямо перед огнем и обогревая свой зад с таким видом, словно все здесь, даже дрова в камине, принадлежит ему. – Мною получено право на опеку малолетнего Генри Тюдора, отныне ему предстоит жить со мной. Король подтвердит, что после Рождества именно я стану его опекуном.
Я нервно вздернула голову, а вот мой муж, не выразив ни малейшего удивления, миролюбиво уточнил:
– Вы поселитесь здесь, в Пембруке?
Как будто только это имело значение!
– Нет, в Раглане, – сообщил сэр Уильям. – Там и замок гораздо лучше, да и жене моей там нравится. Генри будет расти вместе с нашими детьми и получит образование, соответствующее его высокому положению в обществе. Вы же сможете в любое время навещать его, мы всегда будем вам рады.
– Вы, право, очень великодушны, – поклонился мой муж и, поскольку я по-прежнему молчала, прибавил: – Уверен, что и леди Маргарита очень вам благодарна.
Он выразительно на меня посмотрел, требуя, чтобы я выдавила из себя хоть какие-то слова признательности, но я была не в силах этого сделать и лишь бесцветным голосом сказала:
– Мой сын должен быть со мной.
Лорд Херберт покачал головой.
– Нет, миледи, этого никто никогда не допустит. Ваш сын – наследник знатного рода и огромного состояния. Кто-то обязательно должен взять его под свою опеку и временно распоряжаться его имуществом. Вам еще очень повезло, что его опекуном буду именно я. Вряд ли, впрочем, вы сейчас способны это понять, но если бы его прибрал к рукам Невилл, ему пришлось бы не только жить очень далеко отсюда, но и среди совершенно чужих людей. Со мной же он останется в Уэльсе, где ему все хорошо знакомо, и сможет пригласить с собой своих слуг. Моя жена – женщина в высшей степени добросердечная; она будет воспитывать его как родного вместе с нашими детьми. Уверяю вас, все могло сложиться гораздо хуже.
– Но Генри – мой сын! – воскликнула я. – Он наследник дома Ланкастеров, он…
– Мы очень благодарны вам, сэр Уильям, – поспешно перебил мой супруг.
Но Херберт внимательно посмотрел на меня и все же счел нужным пояснить:
– Видите ли, миледи, родство вашего сына с Ланкастерами имеет и оборотную сторону. Во всяком случае, я бы на вашем месте не стал очень уж этим хвастаться. Ваш кузен, наш бывший король Генрих, находится в ссылке и вместе с врагами Англии готовит против нас заговор. А бывший опекун мальчика, его дядя и глава этого дома Джаспер Тюдор, также бежал из страны, и за его поимку назначена высокая цена, поскольку он объявлен предателем. Я уж молчу о том, что и дед ребенка, Оуэн Тюдор, был обезглавлен за предательство. А отца мальчика, помнится, я собственноручно взял в плен. Да и конец вашего собственного отца, миледи, вряд ли можно назвать славным. Так что на вашем месте я бы, пожалуй, радовался тому, что мальчик вырастет в законопослушной семье, верной своему королю Эдуарду Йорку.
– Она очень благодарна вам, сэр Уильям, – повторил мой муж.
Подойдя ко мне, он протянул мне ладонь, помогая подняться. И мне пришлось покориться. Я встала и взяла его под руку, словно пребывая с ним в полном согласии. Муж между тем продолжал:
– Утром, когда Генри проснется, мы объясним ему ситуацию и сообщим, что вскоре возвращаемся к себе домой в Англию. Нужно лишь, чтобы охрана и лошади немного отдохнули, прежде чем пускаться в долгий путь.
– Да нет, останьтесь подольше, – радушно предложил сэр Уильям. – Побудьте здесь, пока мальчик не привыкнет к мысли о переезде ко мне в Раглан. Живите здесь так долго, как вам будет угодно. А мы с вами, сэр Генри, можем пока отлично поохотиться на оленей, которых Джаспер всегда так заботливо охранял.
Херберт засмеялся, и мой муж – предатель, сума переметная! – засмеялся вместе с ним.
Назад в Линкольншир мы скакали в ледяном молчании. Прибыв домой, я полностью посвятила себя молитвам и научным занятиям. Супруг попытался было отпустить несколько шутливых замечаний, но ответа на них не дождался; затем он спросил, не хочу ли я вместе с ним отправиться в Лондон, – словно не понимал, что у меня нет ни малейшего желания посещать столицу, празднующую свой позор! – но я по-прежнему молчала, и тогда он полностью переключился на управление своими обширными земельными владениями и на поддержание связей с лондонскими торговцами. Решимость нового короля во что бы то ни стало сохранить мир в стране означала большее количество рабочих мест для здешнего джентри, и моему супругу приходилось теперь бороться с корыстолюбием и коррупцией местных чиновников, жировавших при вялом правлении короля Генриха. Залы суда теперь должны были открыться для всех, и судить там должны были по справедливости, а не в соответствии с тем, можешь ли ты дать взятку судебным чиновникам. Новый король Эдуард созвал парламент и заявил, что твердо намерен жить своими трудами и не обременять государство чрезмерными налогами. Он также распорядился любыми средствами обеспечить безопасность на дорогах и существенно уменьшить все частные армии, а также незамедлительно отдавать под суд всех разбойников и преступников и особенно следить за тем, что творится в пивных и на больших дорогах. Подобные реформы приветствовали почти все, предвкушая в скором времени процветание Англии под эгидой славного сына Йорка, твердо намеренного вести свою страну по мирному пути. Казалось, все прямо-таки влюблены в юного красавца Эдуарда. Все, но только не я.
Королю Эдуарду было девятнадцать лет, то есть всего на год больше, чем мне; как и я, он пережил смерть отца; как и я, мечтал о величии. Однако он-то сумел добиться своего: он возглавил армию и, чувствуя себя главой своего дома, захватил английский трон, тогда как я не сделала ровным счетом ничего. Это он, Эдуард, стал для Англии настоящей Жанной д'Арк, а вовсе не я! Я даже не сумела удержать при себе собственного сына! И потом, этот мальчишка Эдуард, которого все вокруг называли «чудеснейшей розой Англии», ее «волшебным белым цветком», славился своей красотой, храбростью и силой, тогда как я представляла собой сущее ничтожество. Женщины обожали Эдуарда и готовы были без конца петь ему хвалы, восторгаясь его внешностью и обаянием. А я даже у него при дворе не могла появиться. Я была никому не известна, точно растение, что напрасно источает свой дивный аромат в воздухе пустыни. Новый король даже никогда не видел меня. И никто не посвятил мне ни одной, даже самой крошечной, баллады; ни один художник не вызвался написать мой портрет. Я была женой человека, полностью лишенного каких бы то ни было амбиций; человека, который отказывался отправляться на войну, пока обстоятельства не вынудили его это сделать. Я была матерью ребенка, которому в опекуны назначили моего врага; я была возлюбленной – «возлюбленной на расстоянии»! – мужчины, потерпевшего жестокое поражение и вынужденного отправиться в ссылку. Я тратила свою жизнь – которая день ото дня казалась мне все короче, словно в тот несчастный год вечерние сумерки начинались уже с утра, – на бесконечные молитвы. Преклонив колена, я просила Бога об одном: пусть поскорее кончатся эти темные зимние дни, пусть падет ненавистный дом Йорков, пусть на трон вернется законный король, король Ланкастеров.
ОСЕНЬ 1470 ГОДА
Но миновала не одна темная холодная зима, а почти десять зим, прежде чем Господь освободил меня и мой дом от тяжкого унижения, от ощущения ссылки в родной стране. Девять долгих лет я прожила с мужем, не имея с ним ничего общего, кроме нашего нового дома в Уокинге. Да, у нас был общий дом, общие земли и даже общие интересы, однако я чувствовала себя одинокой и безумно скучала по сыну, который воспитывался в семье моего врага; к тому же я должна была притворяться, что Херберт – не враг мне, а друг. Мы со Стаффордом так и не сумели зачать ребенка; винить в этом следовало, по-моему, тех повитух, что принимали у меня первые роды; ничего не поделаешь, мне приходилось терпеть великодушие мужа, делавшего вид, что он смирился с моей неспособностью подарить ему наследника, и никогда меня не упрекавшего. Мы оба были вынуждены полностью подчиниться Йоркам, которые носили королевскую мантию из горностая так, словно в ней родились. Еще в первые годы своего правления наш молодой король Эдуард женился на одной незнатной особе, не имевшей в обществе никакого веса; большинство людей были уверены, что эта Елизавета Вудвилл просто околдовала его, прибегнув к помощи своей матери Жакетты Риверс, настоящей ведьмы и близкой подруги королевы Маргариты Анжуйской. Впрочем, теперь эта Жакетта переметнулась на сторону Йорка и стала поистине править при дворе своего зятя. А ее дочь, эта алчная сирена Елизавета, называвшая себя королевой Англии, умудрилась поймать в свои сети даже племянника моего мужа, малолетнего герцога Генри Стаффорда. Отняв у нас мальчика, хотя мой супруг был его родным дядей и последним его близким родственником, оставшимся в живых, она обвенчала его со своей сестрицей Екатериной Вудвилл, которая по происхождению и воспитанию годилась в лучшем случае пасти кур в Нортгемптоне. И теперь эта девица Вудвилл стала новой герцогиней и главой семейства Стаффорд. Мой муж, правда, и не думал протестовать против подобного похищения юного Генри, утверждая, что таков наш новый мир и необходимо привыкать к его законам. Но я привыкать не желала. И не могла. И знала, что никогда не привыкну.
Раз в год я навещала сына, живущего в показной роскоши дома Хербертов. Я видела, как он растет и мужает; видела, что он чувствует себя своим среди этих предателей-йоркистов. Я замечала, что Анна Девере, жена Черного Херберта, искренне любит моего мальчика, а Уильям, сын Херберта, и вовсе является его лучшим другом, они вместе играют и занимаются различными науками и искусствами. Также я замечала, что мой сын весьма нежен с Мод, дочерью Хербертов, которую они – конечно, не намекая на это и словом – явно прочили ему в жены.
Каждый год я честно исполняла свой долг: ездила к сыну и подолгу разговаривала с ним о его любимом дяде Джаспере, по-прежнему находившемся в ссылке, и о его кузене короле Генрихе, которого Эдуард Йорк заключил в лондонский Тауэр.[24]24
После битвы при Таутоне в 1461 г. Маргарита и Генрих бежали в Шотландию, но Маргарита, желая во что бы то ни стало вернуть себе английский трон, бросила мужа и направилась в родную Францию собирать армию, а Генрих VI, безумный и немощный, скитался по стране в обществе нищенствующих монахов, пока в 1465 г. не был пойман где-то в Ланкашире и посажен в Тауэр.
[Закрыть] Мальчик слушал меня внимательно, его карие глаза улыбались и были покорны. Казалось, он готов слушать меня сколь угодно долго, всегда очень спокойный и обходительный, никогда со мной не споривший и никогда не задававший никаких вопросов. Поэтому-то я и не была уверена, действительно ли он понимает смысл моих страстных, искренних проповедей, но без конца повторяла следующее: он должен блюсти себя и терпеливо ждать, твердо зная, что ему, пока еще мальчику, в будущем надлежит стать избранником Божьим, что мы с ним наследники дома Бофоров и дома Ланкастеров, что я чуть не умерла, давая ему жизнь, что нас обоих спас Господь во имя великой цели, что он родился не для того, чтобы радоваться любви таких, как Уильям Херберт. И разумеется, мне совершенно не хотелось получить в невестки такую девицу, как Мод Херберт.
Я твердила сыну, что ему надо вести себя в семье Херберт как шпиону в стане врагов. Ему надлежит быть в высшей степени вежливым и учтивым, но в душе стремиться к отмщению. Он должен преклонять пред ними колено, мечтая, однако, пойти против них с мечом. Но он вовсе не желал идти против них. Да и не мог желать. Все-таки он был еще слишком мал и жил в их семье как ребенок, сердце которого открыто всему миру; сначала ему исполнилось пять лет, затем шесть, семь… До тринадцати лет он находился под их опекой и успел стать юношей, все это время окруженный их, а не моей заботой. В какой-то степени именно они создали его. Он действительно стал для них сыном. Причем любимым. А моим сыном он никогда себя не ощущал, да и я никогда не была ему настоящей матерью – именно этого я не могла простить тем, кто нас разлучил.
Почти девять лет я нашептывала Генри на ушко ядовитые слова, стараясь подорвать авторитет его опекуна, которому он полностью доверял, и жены Херберта Анны Девере, которую он любил всем сердцем. Я видела, как он расцветает благодаря их стараниям, как он умнеет благодаря их наставничеству. Они нанимали для него лучших мастеров фехтовального искусства, лучших преподавателей французского языка, математики и риторики. Они ничего для него не жалели и не только старались дать ему знания по тем или иным наукам или искусствам, но и ненавязчиво направляли на путь истинный, пробуждая в его душе желание стать умнее и образованнее. В семье Херберт мой сын получил такое же воспитание, как и их собственные сыновья, а с их старшим мальчиком он вместе учился и очень дружил. Нет, у меня не было причин жаловаться на них. И все же я с трудом душила в сердце безмолвный вопль гнева и возмущения, никогда, впрочем, не позволяя ему вырваться на волю. Ведь это все-таки мой сын, наследник английского трона, прямой потомок рода Ланкастеров! Отчего же, скажите на милость, он живет не со мной, а в доме отъявленных йоркистов, да еще и чувствует себя там совершенно счастливым?
Ответ на этот вопрос был мне ясен. И я прекрасно понимала, почему его отдали именно в этот дом: из моего сына тоже выращивали верного йоркиста. Мне было хорошо известно, как ему нравится роскошь и удобства замка Раглан; я не сомневалась, да что там, я могла бы поклясться, что все это он, безусловно, предпочтет святой простоте нашего с сэром Генри нового дома в Уокинге – если бы, конечно, ему хоть раз разрешили нас навестить. Моего сына согревала нежная, но не слишком навязчивая набожность Анны Девере, а мои жесткие требования – например, обязательно вызубрить все необходимые дневные молитвы – казались ему чрезмерными, и я прекрасно знала об этом. Он искренне восхищался решительностью и мужеством Уильяма Херберта, хотя по-прежнему любил Джаспера и регулярно писал ему. И все же в своих посланиях он по-детски хвастался и восхвалял своего опекуна, которого считал образцом благородного рыцаря и добропорядочного землевладельца, но который при этом был старинным недругом его любимого дяди.
А для меня хуже всего было то, что в глазах сына я выгляжу женщиной, неспособной примириться с поражением; да, он был именно такого мнения обо мне. Он не сомневался: раз я помню, как свергли моего короля, раз в одной из этих войн я потеряла своего первого мужа и отца своего единственного сына, а брату моего мужа пришлось бежать из страны, значит, все эти беды и разочарования заставили меня окунуться в религию. Он полагал, что я, как и любая другая женщина, ищу утешения у Бога, потерпев крах собственной жизни, и мне никак не удавалось убедить его, что в моей любви к Богу как раз и заключена моя сила и моя будущая слава. У меня не получалось доказать ему, что нам еще рано сдаваться, что я не считаю себя поверженной, что даже сейчас уверена: долго Эдуард Йорк на престоле не засидится, мы снова одержим победу и вернем себе трон. Но сколько я ни объясняла это сыну, сколько ни повторяла все снова и снова, я ни разу не получила доказательств того, что мои слова достигли цели; и его растерянная улыбка, а также то, как покорно он склонял передо мною голову, еле слышно произнося: «Да, госпожа матушка, наверное, вы правы», свидетельствовали столь же явно, как если бы он это озвучил: на самом деле он думает, что я заблуждаюсь и что мои речи совершенно неуместны.
Да, именно я родила его на свет, но провела рядом с ним лишь год, самый первый год его жизни. С тех пор мы встречались пару раз в год, редко чаще, и я напрасно тратила время, отведенное мне на общение с ним, пытаясь заставить его быть верным делу, проигранному почти десять лет назад. Ничего удивительного, что он отнюдь не льнул ко мне. И, становясь взрослым, должно быть, находил мои устремления все более безнадежными и глупыми.
Но я не в силах была измениться. Видит Бог, если б я только могла как-то примириться со своей судьбой, с обществом человека, который был всего лишь посредственностью, со страной, где правят король-узурпатор и королева, которая, на мой взгляд, во всех отношениях ниже меня; если б я обращалась к Господу нашему лишь раз в день в вечерних молитвах, я бы действительно постаралась утешиться тем, что имею, и жить как все. Но меня не устраивала реальность. Мне хотелось иметь супруга, не только обладающего мужеством и решительностью, но и способного играть значительную роль в государственных делах. Мне хотелось, чтобы моей страной руководил законный монарх, и об этом я молила Бога по пять раз на дню. Такой уж я уродилась и пойти против себя не могла.
Уильям Херберт был, разумеется, во всех отношениях человеком короля Эдуарда. И в его семье мой сын, мой родной сын, этот цветок дома Ланкастеров, учился говорить об узурпаторе с почтением и восхищаться так называемой неотразимой красотой его жены, этой низкородной Елизаветы Вудвилл, брак с которой был заключен так поспешно и тайно.[25]25
Этот брак действительно был заключен тайно в фамильной часовне Риверсов и в присутствии всего лишь нескольких свидетелей.
[Закрыть] Мало того, моего сына учили просить Господа даровать проклятому дому Йорков наследника! Королева Елизавета была плодовита, как подзаборная кошка, каждый год рожала и рожала, но пока только девчонок. Судя по всему, она сама была в этом виновата. Недаром ходили слухи, что она женила на себе Эдуарда с помощью колдовства. Всем было известно, что многие женщины в ее роду баловались магией, и теперь она оказалась способна производить на свет лишь новых маленьких ведьмочек, которые годились разве что для костра; а вот подарить королю принца никак не получалось, тут ее магические способности ни капли ей не помогали.
Вполне возможно, что, если бы им несколько раньше удалось зачать и произвести на свет наследника престола, наша история развивалась бы иначе; однако наследника они так и не произвели, а свойственная всем Йоркам способность к предательству медленно, но верно разрушала изнутри их необычайно разросшийся дом. Знаменитый советчик и наставник Эдуарда граф Уорик переметнулся в стан врага, хотя сам же некогда помог этому мальчишке взобраться на трон, а брат Эдуарда Георг, герцог Кларенс, объединился с Уориком и стал плести интриги против короля, которому присягал на верность.
Зависть – фамильное проклятие Йорков – отравила ту второсортную кровь, что текла в жилах Георга Кларенса. И он, чувствуя, что Уорик все больше отдаляется от его старшего брата Эдуарда, старался сам поближе подползти к этому «делателю королей», мечтая о его благосклонности и такой же «услуге». Уорик в свою очередь тоже размышлял о том, что подобный трюк можно бы и повторить, попросту заменив на престоле одного брата другим. Для начала Уорик вполне успешно женил Георга на своей дочери Изабелле, а затем, подобно змею в садах Эдема, принялся с легкостью искушать своего зятя, призывая перестать поддерживать брата и крепко задуматься о том, чтобы самому узурпировать трон узурпатора. В итоге им даже удалось схватить короля Эдуарда, точно тот был короной на вершине майского шеста, и некоторое время продержать его в плену.[26]26
В 1469 г. Уорику и Георгу, бежавшим во Францию, удалось совершить внезапную высадку на английском побережье и разбить не подготовленную к сражению армию Эдуарда близ Эджкот-Мура; затем Уорик казнил отца и брата Елизаветы Вудвилл и пленил ее мужа, заточив его в своем замке Мидлхам, откуда Эдуард, впрочем, успешно бежал.
[Закрыть] Вот тогда я решила, что путь для меня открыт.
Мне было известно, что честолюбие и неверность свойственны всем Йоркам с колыбели. Разлад внутри этого семейства был мне только на пользу, и в упомянутом выше хитросплетении заговоров я преследовала свою собственную цель. Ведь Йорки отняли у меня все, даже титул моего сына, титул графа Ричмонда, который присвоил себе Георг Кларенс. Через нашего общего духовника я передала Георгу письмо, где обещала ему свою дружбу и содействие, если он вернет моему сыну титул, и особо подчеркнула: мой дом окажет ему помощь только в том случае, если я дам соответствующее распоряжение. Впрочем, он и сам прекрасно знал – тут мне не было нужды хвастаться, – сколько людей может в любой момент оказаться у меня под началом. Так что я была вполне откровенна: если он готов вернуть моему сыну титул графа Ричмонда, то может прямо называть свою цену, и я непременно поддержу его в борьбе против Эдуарда.
Все это я сделала, конечно, втайне от своего мужа, и, думаю, не напрасно, поскольку вскоре стало ясно – особенно когда Эдуарду удалось сбежать от этих предателей, своего бывшего друга и своего брата, и с триумфом вернуться в Лондон, – что королевскую благосклонность мы утратили. Обещанный королем титул графа Уилтшира мой муж так и не получил; этим титулом Эдуард наградил своего младшего брата Джона за верность – намой взгляд, показную. Создавалось ощущение, что при этом правителе нам уже не подняться. Нас терпели, но без всякого к нам расположения. Это было несправедливо, однако кто же решится оспаривать королевскую волю, так что моему мужу, видимо, до конца своих дней суждено было оставаться лишь «сэром». Он и мне не мог дать никакого титула, кроме «леди». Я понимала: мне никогда не стать графиней. И хотя сэр Генри ни словом не упрекнул меня, по его поведению я догадывалась: он кое-что знает о моих суетных намерениях и, в частности, о том, что я предложила дружбу Георгу Кларенсу. Я чувствовала, что супруг молча обвиняет меня в неверности – и ему самому, и королю Эдуарду. И, если честно, он был совершенно прав в отношении меня.
Но вскоре – кто мог бы предсказать такое? – все опять переменилось. Королева Маргарита, наша драгоценная Маргарита Анжуйская, в полном отчаянии скрывшаяся во Франции, исчерпала почти все свои ресурсы и, не имея собственной армии и пребывая в полной растерянности, согласилась заключить союз с этим змеем Уориком, своим старинным недругом и в недавнем прошлом злейшим врагом всех Ланкастеров. Но что еще более поразительно, она позволила своему единственному сыну и наследнику Эдуарду, принцу Уэльскому, жениться на младшей дочери Уорика Анне. Устроив это брак, родители молодоженов моментально договорились о совместном вторжении в Англию, намереваясь, очевидно, устроить своим детям кровавую баню по случаю медового месяца, а затем попытаться возвести их, сына Ланкастера и дочь Уорика, на английский престол.
Итак, с неизбежностью заката солнца близился конец правления Йорка. Граф Уорик и герцог Георг Кларенс, высадившись на английский берег, двинулись на север. Уильям Херберт тут же созвал своих вассалов и поспешил на помощь королю, но встретиться с армией Эдуарда не успел: близ Банбери, на Эджкот-хилл, он заметил вражеское войско, и ему стало ясно, что бой неизбежен. К сожалению, в тот день его сопровождал мой сын – никогда не прощу этого Херберту, хотя он всего лишь исполнял свой долг. Как и подобает благородному лорду, он взял с собой подопечного, чтобы дать юноше почувствовать вкус войны и насилия, дать ему урок настоящей битвы; все это вполне соответствовало традиции, но ведь то был мой сын, мой драгоценный сын, мой единственный сын! Мало того – мне невыносимо даже вспоминать об этом, но это чистая правда, – в тот день мой сын впервые надел воинские доспехи, впервые взял в руки копье. А потом… вскочил на коня и отправился сражаться за Йорка. Да, мой сын сражался за нашего врага Йорка, бок о бок с моим заклятым врагом Хербертом!
