355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филип Ридли » Крокодилия » Текст книги (страница 5)
Крокодилия
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 02:29

Текст книги "Крокодилия"


Автор книги: Филип Ридли



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Хоть прежде любил, теперь я тебя ненавижу

11

Мой дорогой Доминик, мне кажется, история моей жизни началась в тот день, когда я встретил Дэвида в зоопарке. До этого я был никем, пустой скорлупой, безликой куклой, выносящей занудные повторения жизни изо дня в день. С появлением Дэвида все изменилось. Он показал мне, как жить своей жизнью, что нужно делать. Но, что важнее всего, он открыл мне красоту крокодилов.

Дэвид был одержим крокодилами. Он говорил, что они снятся ему почти каждую ночь. В его снах они были прекрасны и благожелательны: они доверяли ему свои тайны, сверкая острыми зубами. Он сидел на зеленых чешуйчатых спинах и пробирался по озерам и лесам загадочного царства. Порой он и сам ощущал себя крокодилом, длинным непобедимым существом, крепко плывущим по медленным водам, как гигантское бревно.

Дэвид сказал, что его привлекло выражение моего лица в тот день, когда мы впервые встретились в зоопарке.

"Я почувствовал, что ты понимаешь, – говорил он, – мне показалось, я встретил человека, который знает все, что знаю я сам. Глядя на тебя, я был уверен, что встретил человека, который испытывает такое же влечение к крокодилам, как и я. Когда я стоял, разглядывая тебя и крокодилов, я чувствовал, что вы знакомы друг с другом целую вечность".

Я не стал говорить ему, что благодаря фотографиям я жил с его образом несколько месяцев. За те шестнадцать недель, что я не расставался с квартетом его изображений, я оживил его образ. В моих мечтах он возникал из темноты, говорил со мной, целовал меня, обнимал и – слушай внимательно – это был реальный человек. Я дал моему вымышленному Дэвиду характер и имя. И когда я его, наконец, встретил, он оказался точно таким же. Даже его манера говорить, его походка, даже его имя были теми же самыми.

Сказать, что я влюбился в него с первого взгляда, было бы неверно. Я был влюблен в него целую вечность до того, как мы встретились. Мы ни разу не предавались этой бесконечной пустой болтовне, которая обычно сопутствует началу отношений. Мои мечты и фотографии уже выполнили эту предварительную работу. Я уже знал его чувство юмора, его симпатии и антипатии, то, как он не переносит домашних животных, знал каждое движение его языка, когда он занимается любовью. Как корчатся и изгибаются пальцы его ног в секунду оргазма. И, к моему удивлению, казалось, он знает меня. Когда мы уходили из зоопарка, мы уже были любовниками, неразрывно связаны вместе, и оба уже предвкушали предстоящие нам наслаждения и муки.

О, мой дорогой маленький Доминик, мой безликий мальчик, мой бескрылый голубок, ты думал, что я – часть твоей истории. Ты думал, что это история о тех летних днях, когда ты раскрыл сам себя, а я, Билли Кроу, стал твоим наставником. Но ты ошибся. Это вовсе не твоя история. Она не была твоей и никогда не будет. Это моя история, история о том, как однажды, глядя в окно, я увидел мальчика, снимающего рубашку в доме напротив, и как я решил, что хочу этого мальчика, хочу, чтобы он полностью принадлежал мне, так, что я смогу, наконец, позабыть своего Дэвида…

Нет, я не должен говорить тебе всего сразу. Талант рассказчика не в том, чтобы говорить, а в том, чтобы многое оставить недосказанным.

Так почему же я так хочу забыть Дэвида?

Иногда ты встречаешь кого-нибудь и удивляешься: что же ты делал все годы до этой встречи? Этот человек объясняет тебе кто ты такой, берет тебя, мнет, как глину, пока ты не примешь новую форму. Иногда этот человек – отражение твоего собственного я, твоих желаний, порой он, даже если ты этого и не знаешь и пытаешься отрицать, разрушает тебя, создавая новое. Таким человеком стал для меня Дэвид.

У него было множество друзей и толпы знакомых. У меня было много знакомых, но мало друзей. Пока развивались наши отношения, я был втянут в водоворот его светской жизни. Но для меня это был омут унизительных ощущений. От меня требовалось, чтобы я чувствовал все меньше и меньше, чтобы я просто находился рядом, стал его придатком, мои собственные чувства сводились на нет благодаря гипнотическому эффекту присутствия Дэвида; это был нескончаемый водоворот, вынуждавший меня задыхаться от тоски, когда я думал о чем-то, кроме Дэвида.

Это Дэвид купил мне всю одежду, которую ты видел. У меня почти не было денег. Он же был из довольно богатой семьи. Так что он решил "развить мою индивидуальность". Он покупал мне тряпки. Он украшал меня, словно живую марионетку.

– Эта одежда – подлинный ты, – утверждал он.

– Ты так считаешь?

– Да, – отвечал он. – Ты выглядишь намного более живым. Таким витальным. Как ты себя в ней ощущаешь?

– Неплохо, – отвечал я.

– Но вот твои волосы…

И моя голова была выбрита, а оставшиеся волосы покрашены в синий цвет, уши проколоты, и теперь, ловя свое отражение в витрине, я думал: кто этот незнакомец? Но этим незнакомцем был я сам. Я обитал в шкуре, которую не чувствовал своей, жил жизнью, потерявшей направление и смысл, тусовался с людьми, которые не знали и не понимали меня, обсуждал книги, которые не читал, смеялся шуткам, не казавшимся мне смешными. Короче, я перестал понимать, что значит быть Билли Кроу. Я существовал только для того, чтобы находиться рядом с Дэвидом. Меня выставили, словно зверя в зоопарке. Когда он не говорил со мной, мне было нечего сказать. Я ходил туда же, куда и он, делал то же, что и он, даже думал так, как он. Все его предрассудки и пристрастия стали моими. Немногих друзей, которые у меня были прежде, я отверг. Когда мы встречались, я говорил только о Дэвиде. Их это обижало и раздражало, и, в конце концов, они оставили меня наедине с моей страстью.

Днем я тосковал и грустил, ночью же, когда застывал в объятьях моего Дэвида Блю, все мои сомнения развеивались и испарялись от жара его страсти, и я лежал, улыбаясь, и счастливо прислушивался к убаюкивающему ритму его дыхания.

Дэвид был на вершине самоуверенности, когда я чувствовал себя неловко. Он был счастлив, когда я грустил. Он не позволял мне ни малейшей независимости. И я принял все его условия. Потому что у меня не было выбора. Быть вдали от него хотя бы на секунду казалось пыткой, все во мне с властной силой требовало его. Хотя быть с ним было кошмаром, остаться без него означало умереть заживо.

Ты наверное скажешь – о, я даже вижу как ты это произносишь: "Так почему же ты позволил, чтобы все это произошло? Как это можно впасть в такую одержимость?"

Мой Доминик, беда в том, что это происходит само собой, ты, как личность, не имеешь к этому отношения. Бывают люди, способные разрушить тебя силой своего взгляда. Конечно, тебе может повезти. Ты можешь никогда такого человека не встретить. Но если тебе все же доведется… в таком случае знай: у тебя не останется выбора. С первой же секунды ты окажешься на крючке. Если ты встретишь такого человека – ты, словно смертный пред ликом Горгоны. И я на собственном опыте изведал, что даже их отражение опасно.

Когда появился Дэвид, мое сердце окаменело от любви. Я уже почти лишался чувств, разглядывая его фотографии, но когда увидел его… увидел его рядом с крокодилами… когда он сказал: "Они ведь прекрасны, правда? Крокодилы", – в тот момент я уже смотрел со стороны, как превращаюсь в безмолвный камень, и не мог сопротивляться.

Дэвид любил демонстрировать меня своим друзьям.

– Он такой чудесный, – говорили они. – Выглядит изумительно. Где ты его нашел?

– В зоопарке, – отвечал Дэвид.

И они смеялись и щупали мой сверкающий пиджак из змеиной кожи.

Дэвид любил делать вид, что он беден, хотя у него была куча денег. Мы поселились в заброшенном доме на юге Лондона и наполнили его аппаратурой – телевизорами, видеомагнитофонами. С нами жила знакомая Дэвида Шерон – или Шазза – Кардинал.

Ей было лет тридцать пять, она была разведена, у нее были двое детей, которых она никогда не навещала. Каждую ночь она приводила к себе мальчика, а то и нескольких. Они были намного младше ее, многим не исполнилось и двадцати, и они трахались с таким шумом, которого я никогда прежде не слышал.

Утром, когда я готовил на кухне завтрак для Дэвида, ее мальчики проделывали путь на звук кипящего чайника, как правило голые, чешущие в паху, их спины и груди покрыты сетью царапин и укусов.

– Шазза хочет чаю, – сообщали они.

И я собирал на подносе ее обычный набор: чайник, тост, лимонный мармелад, мюсли.

Позже, когда Дэвид уже вставал и одевался, мы сидели в гостиной, и Шазза, в бусах и кафтане, описывала ночные похождения.

– Боже мой, что это была за ночь! Всего шестнадцать лет. По крайней мере, он так сказал. Могу поклясться, ему пятнадцать. И с таким хуем. Дорогой мой, ты никогда не видел такого. И всю ночь. И стоило ему только кончить – бац, и он снова был готов к бою. Куда он мне только не вставлял. Уверена, у него это в первый раз. Такой невинный. Это сразу заметно. Он все время повторял: "А можно я сделаю то, а можно это?.." – как будто я новая игрушка или что-то такое. Но мне все равно. Я совсем не против. Если они захотят засунуть эскимо в пизду, полный вперед. Я для того, чтобы им было приятно. Только если они дрочат передо мной. Это единственное условие, которое я ставлю. Каждый любовник должен передо мной подрочить. Боже мой, мне уж скоро стукнет сорок. Единственное, чему я научилась: если не скажешь мужчине, что делать, он вообще ничего делать не будет. Мужчинам нравиться унижаться перед женщиной. А женщины обожают смотреть, как они это делают. Проблема в том, что мужчины боятся выглядеть слабыми, а женщины не хотят признавать, что хоть немножко интересуются сексом, не говоря уж о том, чтобы посмотреть на чей-нибудь хуй. Ну а я это дело люблю. И прямо им говорю. Прошлой ночью я сказала: "А теперь пора подрочить, мой мальчик". Он немножко посмущался, а потом – так покорно – схватил свой елдак и, не успела я и глазом моргнуть, стал наяривать так, будто сейчас наступит конец света, и еще умолял засунуть ему палец в жопу, когда стал кончать. Вам, мужикам, надо с детства объяснять, что для вас хорошо. И это как раз моя задача, старой лоханки.

Как я ненавидел Шаззу Кардинал! Она захватила весь дом, наполнила все собой. Она не оставила мне ни кусочка пространства, ни единого уголка, где я мог бы побыть наедине с Дэвидом.

Как-то раз в постели я сказал:

– Ей пора сваливать.

– Кому? Шаззе?

– А кому ж еще?

Мы слышали, как в соседней комнате она вопит от удовольствия.

– Но почему? Она замечательная.

– Она меня достала, Дэйв.

– Чепуха. Я с ней сто лет знаком. Она друг семьи. Верно, она эгоцентрична. Ты просто не можешь вынести, что женщина открыто говорит о сексе, верно?

– Ой, не еби мне мозги. Ты знаешь, что это неправда. Я просто не люблю ее. Она покровительствует мне, заставляет меня выглядеть жалким, смотрит на меня сверху вниз.

– Ах, так это твое достоинство задето.

– Нет! Черт возьми, просто она лезет в наши отношения.

– Вздор!

– Это правда.

– Ты параноик, вот в чем твоя беда. Ты просто хочешь, чтобы я принадлежал тебе каждую секунду. Мне даже не разрешается говорить с другими людьми. Это у тебя на лбу написано.

– Дэвид!

– Ох, давай спать.

– Послушай! Я не параноик. И мне насрать, что ты там делаешь со своими друзьями. Но – либо она уезжает, либо я.

– Послушай, я не могу попросить ее переехать.

– Тогда перееду я.

– Как хочешь.

– Завтра же утром.

– Ты просто спятил.

– Ты не любишь меня, вот и все.

Но, разумеется, я не переехал. Я бродил по квартире весь следующий день в слезах и тоске, слушая, как Дэйв и Шазза смеются и весело болтают друг с другом. Но как я мог уехать, когда все во мне было с Дэвидом? Он околдовал меня, словно маг или вампир.

И ведь вовсе не Дэвид был неправ. Это я сам слишком сильно реагировал, разрушая наши отношения своей жаждой обладать, своей слепой одержимостью. Он же просто делал то, что и всегда, жил своей жизнью. В моменты просветления я понимал, что если бы я мог реагировать по-другому, если бы вел себя разумно и контролировал свои чувства, наши отношения с Дэвидом стали бы чудесными, закончился бы этот изнурительный кошмар. Но что я мог поделать? Дэвид был для меня особым человеком. Моей Медузой. Я видел его глаза. Огромные, они отказывались меня отпускать.

Как-то раз я остался наедине с Шаззой. Дэвид пошел к кому-то в гости. Со временем его друзья стали навещать нас все реже и реже. Мне приятно было думать, что это дело рук Дэвида, что он попросил их не приходить, чтобы не раздражать меня.

– У меня для тебя хорошие новости, Билли.

– Вот как? И что же?

– На следующей неделе я переезжаю. Ты рад?

– Нет. Нисколько.

– Только пожалуйста не ври мне, Уильям. Если ты с кем-то на свете можешь быть честным, так это со мной. Почему бы не выложить все, что ты думаешь, а не копить яд? Скажи, что ты чувствуешь? Ты ведь ненавидишь меня. Хочешь, чтобы я провалилась.

Я пожал плечами.

– Знаешь, – сказала она со вздохом, – я ведь старше тебя. На целых четырнадцать лет, между прочим. Совсем немало. Сейчас тебе сложно. Я знаю. При других обстоятельствах, думаю, мы бы с тобой стали друзьями. Но не здесь. Неподходящее время, неподходящее место. Всему есть свое время и место, и сейчас они не годятся. Для нас, по крайней мере. Я знаю, через что ты прошел. С Дэвидом, я имею в виду.

– И через что же я прошел?

– Ну, вся эта чепуха "не-могу-жить-без-него". Ты ненавидишь меня, потому что Дэвид мною интересуется. А я интересуюсь им. Ты видишь во мне угрозу. Ты ненавидишь меня, потому что я стою между тобой и Дэвидом. Ты хочешь, чтобы я убралась с дороги. Но долго это продолжаться не будет. И ты это знаешь. Скоро… да, ты преодолеешь Дэвида. И еще будешь удивляться, что вообще в нем нашел. О, только не смотри на меня так, дорогуша. В этом нет ничего исключительного. Это случится, поверь мне. Это должно случиться. Ты же не можешь всю жизнь прожить, как тень, правда? Когда-нибудь ты станешь таким же Дэвидом для кого-то еще. Когда-нибудь ты сам будешь контролировать ситуацию. Я только думаю, что ты сможешь сыграть эту роль с большим достоинством, чем Дэвид. Он плохой актер. Я-то знаю… Но видишь ли… Не знаю, как это сказать. Я вовсе неплохо к тебе отношусь, Билли. Тебе б не мешало это знать. В конце концов, я тебя почти не знаю. Я видела тебя только таким, как сейчас – влюбленным в Дэвида, одержимым Дэвидом. А люди в таком состоянии теряют самих себя. Точно, как ты. Я ничего про тебя не знаю, не знаю, кто ты такой. Но и со мной бывало то же, что происходит с тобой. Мы все одинаковы, когда мы кем-то одержимы. Абсолютно безликие.

Она взяла меня за руку и продолжала:

– Ты ведь разогнал всех его друзей, сам знаешь. Никому не нравилось, что ты сидишь молча и смотришь на них, когда они сюда приходят. Как будто они не имеют права быть рядом с Дэвидом. Но это только потому, что ты им одержим. Ты не влюблен в него. Не влюблен по настоящему. Если бы ты был влюблен, ты бы захотел стать частью его жизни. Захотел бы, чтобы он стал частью твоей. Захотел бы сделать его счастливым. Вместо этого, ты пробуждаешь в нем все худшее. Но это не будет продолжаться вечно. Все должно закончиться.

– Шазза, – сказал я. – Не буду скрывать, я рад, что ты уезжаешь. Возможно, это как раз то, что нужно нам с Дэвидом. Быть наедине друг с другом. Быть в состоянии эмоционального…

– Ты слишком мелодраматичен, мой дорогой. Так не бывает. Такая страсть навряд ли существует. Не существует по-настоящему. Мы симулируем ее, стилизуем немножко. Но настоящая, истинная страсть вряд ли существует. Никакой драмы не будет. Однажды ты просто проснешься утром, и вся квартира будет иной, воздух будет свежим, и ты заметишь мир вокруг. Ты обойдешь квартиру и подумаешь: как все это однообразно. Ты станешь дышать глубже и снова начнешь чем-то интересоваться. Начнешь строить планы, у тебя возникнет ощущение будущего. И когда ты поймешь, как все изменилось, это будет так, словно тебе на голову вылили ведро холодной воды. С Дэвидом будет покончено. Вот что произойдет, помяни мое слово. После этого вы либо станете друзьями, настоящими друзьями, либо ты захочешь разорвать с ним как можно скорее. Уйти от него и никогда не возвращаться.

Я кивнул. Я знал, что она права.

– А что же мне теперь делать?

– Теперь? Ты страдаешь, мой дорогой. Заходи ко мне, когда все будет кончено. Попробуем узнать друг друга. Ну и потом, когда я уеду, ты ведь не останешься с Дэвидом один.

– Что?

– Поразительно, что Дэвид от тебя все скрывает. Ведь именно из-за этого я и переезжаю. На следующей неделе возвращается его брат из Америки. Он будет жить здесь.

– Я даже не знал, что у Дэвида есть брат.

– Уильям, существует множество вещей, которые ты не знаешь о Дэвиде Блю.

Вечером я спросил Дэвида:

– Когда же приезжает твой брат?

– Кто тебе сказал?

– Шазза.

– Трепло!

– Ты не хотел, чтобы я знал?

– Ну, я хотел сам тебе сказать. Боялся, что это может… расстроить тебя.

– Так когда он приезжает, Дэйв?

– В следующий четверг.

В четверг Дэвид поехал встречать его в аэропорт.

Пока его не было, я приготовил обед, накрыл на стол. Я как раз зажигал свечи, когда открылась дверь и вошли два человека.

Вошли два Дэвида.

– Это мой сюрприз, – сказал Дэвид. – Я хотел увидеть это выражение на твоем лице. Билли, это мой брат, Тео.

Теперь я знал, что все было неправильно в моей жизни с тех пор, как я встретил Дэвида Блю. Потому что это был вовсе не Дэвид на тех четырех фотографиях. Это был его брат Тео.

– Привет, Билли, – сказал Тео. – Дэвид мне все о тебе рассказал. – Тут он рассмеялся. – Ты бы видел, какое у тебя выражение лица. – Он обнял Дэвида за плечи. – Ты что, впервые видишь близнецов?

12

– Боже, как я боюсь, – призналась Анна.

Наступило воскресенье, и я помогал ей готовить обед. Стивен отправился на вокзал встречать маму с папой.

– Не волнуйся, – сказал я.

– Не волнуйся! Легче сказать, чем сделать, молодой человек. Для нее все не так. Любая мелочь. Как я все это ненавижу! Лучше бы я их обоих никогда больше не видела.

– Ты это серьезно?

– Серьезно! И мама взбесится, когда увидит Гаррета, этот его глаз и губу. Она начнет обвинять меня, я стану огрызаться, Стивен тоже что-нибудь брякнет, и все закончится слезами. Боже! Боже! Почему все должно быть так блядски сложно каждый ебаный раз?! Все, что я хочу, что я всегда хотела… не знаю, чтобы все было как-то по-другому.

Она открыла духовку взглянуть на цыпленка.

– Анна, ты помнишь, когда я переехал сюда, ты сказала, что в соседнем доме жили три человека.

– Разве? Да, конечно. Трое.

– Билли был одним из них, верно?

– Да. Твой друг с синими волосами.

– А двое других?

– Ну да, он и еще двое.

– Ну и как они выглядели?

– Ну не знаю. С этими крашеными волосами и всеми их примочками они все выглядели одинаково.

– Это я и хотел спросить. Они были одеты, как Билли?

– Ну да.

– И тоже парни?

– Ну, насколько я могу судить.

– А они были близнецами?

– О нет. Это уж точно. Это бы я заметила. Они совсем не были похожи друг на друга. Разный рост и все такое. Но почему ты спрашиваешь меня? Наверняка Билли мог бы тебе рассказать о них куда лучше.

– Да, пустяки. Просто пришло в голову.

И я потрогал черно-белую фотографию в кармане.

– Привет, мама, – я подкрепил приветствие сухим поцелуем.

– Доминик.

Она вошла, и ее взгляд заметался по дому, как встревоженная птица. Анна вышла из кухни, поцеловала родителей, провела в гостиную.

– Сто лет вас не видела.

– Ты знаешь наш адрес, – заметила мама.

Анна взглянула в мою сторону, округлила глаза.

Стив со вздохом уселся и уткнулся в газету.

– Прости, мама, что не заезжал к вам, – начал я. – Был страшно занят. Никак было не выбраться. Ну, ты все равно знаешь, как у нас дела.

– Сомневаюсь, что знаю. Расскажи-ка мне. А где мой внук?

– Я его приведу.

Анна вышла, облегченно вздохнув.

– Ну как добрались? Хорошо? – спросил я.

– Ну мне трудно отличить плохую поездку от хорошей. Мы не разбились и не видели ничего ужасного, что само по себе уже удача.

– Такой красивый сад, – произнес отец.

– Ну что ты понимаешь в садах, Сидней! Этот человек считает себя экспертам во всем, чем он никогда не занимался. Попроси его сделать ремонт в спальне и можешь ждать до самой смерти.

Отец опустил голову, словно черепашка, прячущаяся в свой панцирь.

Анна вернулась с Гарретом.

– Ну вот и он, – и усадила его маме на колени.

– Боже! Что у него с лицом!

– Упал с лестницы, – сказала Анна небрежно. – С ним все в порядке.

– Нет, мне так не кажется. Сидней! Может, посмотришь на своего внука? Ты только взгляни на его лицо. Где ты была, когда это случилась? Сидела, задрав ноги, я полагаю?

Самым страшным преступлением для женщины, считала мама, было безделье.

– Я готовила обед, когда это случилось.

– Я знала, что ты это скажешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты только посмотри на несчастного ребенка.

– Это была случайность!

– Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что ты полезла на ребенка с кулаками. Я знаю твой нрав. Тебе нельзя доверять детей.

– О Господи! Заткнись, мама!

– Ты только посмотри на его губу. Шрам останется на всю жизнь. А что говорит врач?

– Все заживет.

– Ну это мы посмотрим. Ох, бедняжка. Ты, наверное, бегал без присмотра по дому, пока мама сидела, задрав ноги.

– Я готовила обед, мама. Я тебе уже сказала.

– Открыть несколько банок – не означает приготовить обед. У меня двое детей, не забудь это, дорогуша. И ты одна из них. Я вырастила вас обоих в квартире, где было столько всяких ловушек, что там могли бы солдаты тренироваться, и, скажи, с вами хоть раз что-нибудь подобное случилось? Нет. Ни разу.

Анна собиралась ответить. Я видел, как ее губы изгибаются, готовясь что-то произнести, но она взяла себя в руки, глубоко вздохнула и умчалась на кухню. Стивен последовал за ней, звон посуды и стук дверец буфета заглушал их голоса.

– Я тут завел друзей. Очень хороших, – сообщил я маме.

– Вот как?

– Да, один живет в соседнем доме.

– Ну что ж, как раз самое время, что я еще могу сказать. По крайней мере, Анне не нужно смотреть, как ты тратишь время впустую.

– Я не трачу время впустую.

Мама взглянула на меня. Слегка нахмурилась.

– Ты как-то изменился, Доминик. Не могу сказать, в чем дело, но ты изменился.

– Нет. Вовсе не изменился.

– Что случилось с моим Домиником? С моим малышом?

– Что случилось с моей мамой? Мамой, которая рассказывала мне истории перед сном?

– Я никогда тебе ничего не рассказывала.

– Конечно, рассказывала. Я не мог заснуть, пока ты мне не расскажешь историю.

– Ну, не знаю, кто там заходил в твою комнату, но это точно была не я. Ах, любовь моя, – и она снова начала возиться с ребенком.

Обед был кошмарный. Стивен и отец не проронили ни слова. Мама говорила с ребенком, Анна смотрела так, словно придумывала ножу лучшее применение, чем резать картошку, а я торопился доесть свою порцию. Мне страшно хотелось уйти.

Как только с яблочным пирогом было покончено, я объявил:

– Пойду к соседу.

– Дом! – предупредила Анна.

– Всего на минутку. Обещаю.

Ее глаза предупредили: возвращайся скорее.

Билли открыл дверь, ухмыльнулся.

– Ну что, вернулись блудные родители?

– Там просто кошмар. Мне надо было тебя повидать.

– Я рад, что ты захотел меня увидеть.

Дом был зеленым, испещренным миллионом, миллионом крокодилов. Они карабкались по стенам и потолку. Самый большой тянулся от входной двери через всю прихожую и утыкался в стену над лестницей. Он был наверное футов тридцать в длину.

– Выглядит потрясающе, – сказал я.

– Каждый создает себе собственные джунгли.

Последнее из писем, которое я прочел, изменило мое отношение к Билли Кроу. Прежде я воспринимал его, как всемогущего шамана, неуязвимого наставника, теперь же понял всю уязвимость и тоску его хрупких зеленых глаз. Это не ослабило его власть надо мной, нисколько. Напротив, даже сделало ее крепче. Я хотел и обладать им, и защищать его. Многое в письмах по-прежнему меня беспокоило. Вещи, казавшиеся непонятными. То, что мне надо было спросить у него.

– Я знаю, ты не хочешь, чтобы я это делал.

– Тогда не делай.

– Мне надо. Для моего собственного блага. Только один раз. Обещаю.

Он сел на один из черных деревянных стульев, машинально гладя себя по груди и животу.

– И в чем же дело? – улыбнулся он.

Я сел на соседний стул.

– Ты говорил мне, что когда ты переехал сюда, ты был с Дэвидом и его братом.

– Говорил.

– Дэвид и Тео, о которых ты писал в письме?

– Да, говорил. Слушай, я вправду не хотел бы…

– Но моя сестра видела их, Билли. Она мне говорила о вас троих, как только я переехал сюда. И она сказала, что…

– Что же она такое сказала, Доминик?

– Она сказала. Ну, во-первых, что они не были близнецами…

– А во-вторых?

– Что они оба одевались, как ты. – Я внимательно взглянул ему в глаза. – Ты об этом в своих письмах не упоминаешь. Напротив, из твоего описания Дэвида – и судя по той фотографии, которая у меня есть, он выглядит совершенно по-другому. Больше похож на меня, можно сказать.

Билли смутился на минуту, улыбнулся, вздохнул.

– Так ты хочешь нестись сломя голову? Узнать финал раньше, чем всю историю?

– Но мне надо.

– Тебе надо, вот как?

– Да. Мне кажется, ты мне не все говоришь.

– То, чего ты не знаешь, это как раз и важно. Хорошие истории всегда такие. История должна тебя полностью захватить.

– Но Билли…

Он протянул руку, погладил меня между ног.

– Хочешь услышать историю? – спросил он, расстегивая мне ширинку. – Рассказать тебе, какой должна быть история? – Он достал мой член и принялся яростно дрочить. – История должна крепко тебя схватить, увлечь с самого начала. – Он дрочил, нашептывая мне в ухо, иногда касался языком шеи. Я раздвинул ноги и откинулся на стуле. Я был беспомощен в его умелой хватке. Его дыхание было горячим и властным. – Она должна полностью тебя захватить. – Он оттянул кожу, обнажив красную пульсирующую головку. – Ты будешь хотеть все больше и больше. Она превратит тебя в беспомощного кролика. Ты живешь ради истории. Тебе нужна эта история и только она. – Он поцеловал меня, язык раскрыл мои губы, схлестнулся с моим языком. Свободной рукой он задрал мне рубашку и принялся щипать соски, пока они не напряглись. – Хорошая история начинает контролировать твою жизнь. Ты забываешь реальность, не знаешь, где ложь, где правда. Где твоя жизнь, а где эта история. У истории возникает своя собственная жизнь. Свое собственное тело… – Я почувствовал, как мой член спазматически дергается в его руке, мышцы живота сокращаются, позвоночник изгибается на деревянной спинке стула. – История заставит тебя все время хотеть узнать, что же произойдет дальше. Пока она не станет более важной, чем твоя жизнь, твоя собственная история. Ты слышишь меня? Тебе надо будет знать, что случится дальше. Как все закончится. Как надо ее будет кончить, кончить, кончить… – и тут моя сперма брызнула на паркет.

Билли поцеловал меня.

– О, я всем управляю, – сказал он. – На минуту я засомневался. Но я всем управляю. До безумия. Даже чувствую, что меня угнетает моя сила. – Он встал, прошелся по комнате. – Я нравлюсь тебе, Доминик?

– Не знаю, – признался я.

– А раньше знал. Интересно, что же изменилось? Интересно. Может, это мои крокодилы тебя напугали? В любом случае, я скоро уеду.

– Уедешь? – паника охватила меня. – Куда?

– Ну не могу же я здесь оставаться. Ничто не продолжается вечно.

– Но куда же ты поедешь?

– Куда-нибудь в другое место. Всюду более-менее одинаково.

– И когда?

– Довольно скоро. Достаточно скоро для нас обоих. Такие вещи должны происходить вовремя. Я всегда уезжаю очень быстро. Единственное, что я оставляю позади, это мои крокодилы. Мне не так много придется забирать. Разве что фотографии. Конечно, я возьму их. Как-нибудь ты проснешься, а меня уже нет. Как будто вообще никогда и не было. – Он улыбнулся. – А теперь можешь идти. У меня еще полно работы.

Когда я вернулся, родители пили чай с тортом.

– Ты подзадержался, – заметила Анна.

– Билли нужна была помощь.

– Один из этих твоих друзей? – поинтересовалась мама.

– Да, – сказал я. – Верно.

– Доминик мне рассказывал, как много он завел друзей с тех пор, как уехал из дома. Как будто это моя вина, что раньше у него не было друзей.

– Может, так оно и есть.

– Ну что ж, другого от тебя и не ожидала. Но, по крайней мере, я тебя не скидывала с лестницы всякий раз, когда ты начинала плакать и…

– О, смени пластинку, мама.

– Очень вкусный торт, – заметил отец. – Ты его сама делала?

– Нет, – отрезала Анна. – У меня нет на это времени.

– Чем же, интересно знать, ты занимаешься целый день? – усмехнулась мама. – Современный дом, вроде этого, не очень-то часто нужно убирать.

– Но не тогда, когда он тут.

– Он?

– О, догадайся, о ком я. Я ведь не Стивена имела в виду, правда?

– Да, он слишком большой – не ударишь.

– О, Господи. Поверить невозможно. – И она выбежала из комнаты.

Мама выглядела довольной и улыбалась.

– Давай-ка, Сидней. Мы уходим. Только зайду в туалет.

Когда она вышла, отец взглянул на меня.

– Ты не должен ненавидеть свою мать. Она много пережила. Ей нелегко приходилось. Она слишком многого хотела и почти ничего не получила. Мне кажется, она сейчас немного не в себе. Потеряла несколько шариков, бедная старушка. Но она заботится о вас. Просто не знает, как это выразить.

Я взглянул на него в изумлении. Это была самая длинная тирада, которую я слышал из его уст.

– Я не ненавижу ее, – сказал я. – Просто она…

– Ты будешь горевать, когда ее не станет, – подытожил он.

Вечером я пошел повидать Сэма. Мы несколько часов просидели на его постели, разговаривая. Его мать отправилась к очередному любовнику.

– Можешь мне дать свою фотографию? – попросил я.

– Надо поискать. А зачем тебе?

– Хочу носить с собой. Если у меня начнется депрессия, и все будет казаться мрачным, я просто взгляну на твое лицо.

Я дотронулся до его щеки. Почему я так любил его лицо? Почему оно занимало больше места в моей душе, чем все остальные лица? Чем все лица, которые я когда-либо видел?

Сэм нашел фотографию.

– Мне бы надо вернуться домой. – Сказал я. – Ты не против?

– Конечно, против. Но я тебя отпускаю.

Я поцеловал его на прощание.

Квадратная черно-белая фотография. Он стоит в саду. Лето. Снимок в полный рост. Он раздет до пояса. Щурится от солнца, бьющего в глаза. На фотографии видна еще одна тень. Это человек, который делает снимок. Мужской силуэт. Мой Сэм смотрит прямо в камеру, правая рука на поясе, в левой – лейка, ноги расставлены. И он смотрит на меня.

Вернувшись домой, я застал Анну в гостиной.

– Что ты не спишь?

– Пока не забыла – это лежало в почтовом ящике. – Она протянула мне письмо. Ни адреса, ни штемпеля. Просто мое имя. Черный росчерк на гладкой белизне.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Вроде бы неплохо. Я перестала понимать. Я никогда не уверена, как я должна себя чувствовать. Я счастлива, насколько этого заслуживаю, если это может утешить. А ты как?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю