Текст книги "Сохраняющая машина. Авторский сборник"

Автор книги: Филип Киндред Дик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

ВЫСШАЯ РЕЗЕРВНАЯ ДОЛЖНОСТЬ

За час до выхода в эфир новостной программы ведущий клоун шестого канала Джим Брискин собрал в своем кабинете всю свою команду, чтобы обсудить сообщение о неизвестной и, вполне возможно, враждебной космической эскадре, появившейся в восьмистах астрономических единицах от Солнца. Бесспорно, это была важная новость. Только вот как подать ее многомиллиардной аудитории телезрителей, рассеянных по трем планетам и семи лунам?

Пегги Джонс, секретарша Брискина, закурила сигарету и сказала:

– Ты бы полегче с ними, Джим-Джем, полегче. Не нагнетай атмосферу.

Она устроилась в кресле поуютнее и начала перебирать сводки, пришедшие на их телетайпы от Юницефалона 40-Д.

Гомеостатический проблеморазрешательный комплекс Юницефалон 40-Д квартировал по адресу Вашингтон, федеральный округ Колумбия, Белый дом; именно он обнаружил в глубинах космоса возможный источник внешней угрозы. Располагая всеми полномочиями президента Соединенных Штатов, Юницефалон незамедлительно отрядил линейные корабли для организации сторожевого заслона. Складывалось впечатление, что неизвестная эскадра прибыла из некоей другой звездной системы; уточнение этого обстоятельства также ложилось на долю сторожевых кораблей.

– «Полегче», – мрачно передразнил Джим Брискин. – Растяну я, значит, рот от уха до уха и скажу, ну, ребята, хохма, чего мы боялись, того и дождались, ха-ха-ха. – Он неприязненно взглянул на Пегги. – На Земле и на Марсе все животики надорвут, а вот насчет внешних лун я как-то не очень уверен.

Все прекрасно понимали, что при нападении извне первыми пострадают дальние колонии.

– Нет, они смеяться не будут, – согласился сценарист-консультант Эд Файнберг; он имел родственников на Ганимеде, а потому и особые причины для беспокойства.

– Неужели не найдется какой-нибудь новости повеселее? – спросила Пегги. – Для начала программы? Надо же и о спонсоре подумать, о его интересах. – Она передала Брискину всю свою охапку сводок. – Поищи тут что-нибудь такое. Решение алабамского суда о предоставлении корове-мутантке права голоса… ну, ты знаешь.

Брискин знал – что-нибудь вроде той прелестной истории, она тронула сердца миллионов – про сойку-мутантку из Бисмарка, штат Северная Дакота, которая с огромным трудом, после многих попыток научилась шить. Памятным апрельским утром трудолюбивая сойка сшила гнездо для себя и для своих птенцов прямо перед телевизионными камерами под комментарии Брискина. Одно из сообщений резко выделялось на общем фоне; Брискин с первого взгляда понял: вот то, что поможет смягчить зловещий тон сегодняшних новостей. Нагляднеишее доказательство того, что в мире все идет обычным порядком, и порядок этот неколебим, какие бы там ни приходили известия с окраин Солнечной системы.

– Ты только глянь, – ухмыльнулся он. – Старина Гэс Шатц помер. Наконец-то.

– А кто он такой? – удивилась Пегги. – Гэс Шатц… что-то вроде знакомое.

– Профсоюзник, – пояснил Брискин. – Да ты должна помнить. Резервный президент, которого назначили от профсоюза двадцать два года назад. Теперь он помер, и профсоюз… – он уронил на стол листок с кратким, сухим сообщением, – они посылают в Белый дом нового президента. Я возьму у этого парня интервью – если только он умеет говорить.

– Ну да, – кивнула Пегги. – Я все время забываю. Там до сих пор держат в резерве человека – на случай, если Юницефалон откажет. А у него бывали отказы?

– Нет, – поморщился Эд Файнберг, – это полностью исключено. Типичнейший пример того, как профсоюзы создают пустопорожние рабочие места и заполняют их своими бездельниками. Чума нашего общества.

– И все равно, – твердо сказал Брискин, – людям понравится. Домашняя жизнь самого главного в стране резервиста… почему профсоюз выбрал именно его, какое у него хобби. Чем этот человек, кто бы он там ни был, намерен заниматься в течение своего президентского срока, чтобы не взбеситься от безделья. Старина Гэс изучил переплетное дело, он собирал старые редкие автомобильные журналы и переплетал их в сафьян. С золотым тиснением. Эд и Пегги согласно кивнули.

– Действуй, Джим-Джем, – сказала Пегги. – Ты сможешь подать это интересно – да ты все что угодно можешь подать интересно. Я сейчас же звоню в Белый дом. Как ты думаешь, он уже туда добрался?

– Да нет, – вмешался Файнберг, – скорее всего, он еще в Чикаго, в штаб-квартире своего профсоюза. Попробуй позвонить туда. Профсоюз гражданских правительственных служащих, восточная секция.

Пегги подняла трубку и начала торопливо крутить диск телефона.

В семь утра Максимилиан Фишер проснулся от каких-то непонятных звуков; приподняв с подушки голову, он начал разбирать во все нараставшем гвалте сперва визгливый голос домохозяйки, а затем и другие голоса – мужские и вроде как незнакомые. Он помотал головой, чтобы стряхнуть остатки сна, и сел, стараясь перемещать немалую свою тушу как можно более плавно, без рывков и излишних усилий. Что бы там ни произошло, он не намеревался гнать спешку, – а то ведь доктор каждый раз говорит: не перенапрягайтесь и не перенапрягайтесь, у вас и так сердце увеличено, нужно беречь его от чрезмерной перегрузки. Макс медленно встал и начал спокойно, неторопливо одеваться.

«Ну точно, опять приперлись за взносом в какойнибудь там свой фонд, – объяснил он себе происходящее. – Очень на этих мужиков похоже. Только что-то они сегодня рановато. – Он не чувствовал ни малейшей тревоги. – Я на прекрасном счету и связи тоже имею. Так что, – твердо подытожил он, – черта ли мне бояться».

Макс аккуратно застегнул все пуговки на своей любимой, в зеленую с розовым полоску, шелковой рубашке.

«Одежда должна быть классной», – думал он, сумев наконец согнуться достаточно сильно, чтобы натянуть на ноги аутентичные, из настоящей искусственной замши танцевальные мокасины.

«Нужно быть готовым говорить с ними на равных, – думал он, приглаживая перед зеркалом и с детства-то жидковатые, а за последнее время и вовсе поредевшие волосы. – Если они захотят вытрясти из меня слишком уж много, я стукну на них прямо Пэту Ноблу, в его Нью-Йоркское работодательное бюро, ну точно стукну, я не намерен мириться со всеми этими ихними закидонами, тоже мне мальчика нашли, я записался в союз, когда они все еще в пеленки мочились».

– Фишер, – проорал голос из соседней комнаты, – одевайся и пошли. Мы нашли тебе работу по душе. Прямо сегодня и приступишь.

Слово «работа» вызвало у Макса Фишера двойственные чувства, он не знал радоваться или плакать. К описываемому моменту он уже больше года кормился от профсоюзного фонда – как и большинство его знакомых. И вдруг – на тебе, пожалуйста. «Ну вот, – подумал он с тоской, – приехали. А если это тяжелая работа, ну, вроде, если там надо много нагибаться или бегать всю дорогу туда-сюда?» В нем вскипала злость. Ну это ж надо такую подлянку человеку устроить, то есть в смысле, что они о себе думают?

– Послушайте, – начал он, открывая дверь, но профбоссы отнюдь не намеревались что-то там слушать.

– Пакуй вещички, Фишер, – оборвал Макса один из них, наверное – главный. – Гэс Шатц отбросил коньки, так что ты теперь едешь в Вашингтон и становишься резервистом номер раз, и все это надо по-быстрому, пока они там не прикрыли это место, а то потом придется бастовать или в суд на них подавать. А кому это надо? Мы хотим заполнить вакансию тихо и спокойно, без никаких неприятностей, ясно? Сделать переход таким гладким, чтобы никто, считай, и не заметил.

– А какая ставка? – прищурился Мак.

– Ты не в таком положении, чтобы что-то там решать, – отрезал профбосс, – тебя отобрали. Мы же в пять минут можем снять тебя с профсоюзного пособия. Пойдешь на улицу, будешь искать работу, тебе что, этого хочется? Да и кто тебя возьмет, в твоемто возрасте.

– А ты на меня бочку не кати, – взорвался Макс. – Я вот сейчас подниму эту трубку и позвоню Пэту Ноблу… Тем временем остальные профсоюзники скидывали в кучу его барахло.

– Мы поможем тебе собраться. Пэт хочет, чтобы к десяти ты уже сидел в Белом доме.

– Пэт! – убито повторил Макс. Его предали, продали ни за грош.

Профсоюзники, вытаскивавшие из чулана Максовы чемоданы, ухмыльнулись.

Вскоре они уже неслись на монорейле по бескрайним равнинам Среднего Запада. Максимилиан Фишер мрачно смотрел на поля, леса и прочие сельские радости, с головокружительной скоростью мелькавшие за окном; он не разговаривал с конвоировавшими его чиновниками, предпочитая снова и снова обдумывать сложившуюся ситуацию. Что ему известно про резервный пост номер один? Рабочий день начинается в 8:00 утра – это он вроде бы где-то читал. А еще – что в Белом доме всегда пропасть туристов, желающих хоть краешком глаза взглянуть на Юницефалон 40-Д, а среди тех туристов чуть не половина школьники… а Макс ненавидел детей, потому что они всегда показывали на него пальцем и смеялись из-за его… ну, скажем, веса. А теперь это что же получается – они будут проходить мимо него тысячами, нескончаемым, как говорится, потоком, и никуда от них не убежишь, потому что он должен быть на рабочем месте! Согласно закону резервный президент не имеет права удаляться от Юницефалона более чем на сто ярдов ни днем ни ночью, и не сто даже вроде, а пятьдесят. Так или сяк, но ему придется считай что сидеть верхом на этом гомеостатическом проблеморазрешательном комплексе на случай, если тот вдруг откажет.

«А я вот возьму и потрачу это время с пользой, – решил Макс. – Пройду, скажем, телевизионный курс государственного управления – так, на всякий пожарный».

Повернувшись к профсоюзному чиновнику, сидевшему от него одесную, без пяти минут президент Соединенных Штатов спросил:

– Послушай, любезный сочлен, эта работенка, которую вы мне там подыскали, она дает какие-нибудь реальные права? Это, значит, в смысле, могу ли я…

– Работа себе и работа. Профсоюзная. Точно такая же, как и все профсоюзные работы, – устало объяснил чиновник. – Ты сидишь, подстраховываешь, считаться. Ты что, так давно на пособии, что все уже перезабыл? Слышь, – он толкнул локтем одного из своих товарищей, – этот Фишер желает знать, какие властные права дает ему эта работа. – Профсоюзники дружно расхохотались.

– А знаешь, Фишер, – сказал другой из них, – когда ты малость обживешься в Белом доме, получишь в полное свое распоряжение стул и кровать, договоришься насчет еды, постирушек и когда смотреть телевизор, почему бы тебе не забежать тогда к Юницефалону 40-Д ну и вроде как поскулить немного – поскулишь, поскребешь пол, глядишь, он тебя и заметит.

– Кончай трепаться, – обиженно пробубнил Макс. Л потом, – невозмутимо продолжал чиновник, – ты вроде как скажешь: – «Слышь, Юницефалон, я вроде как твой кореш. Ты – мне, я – тебе. Ты издаешь для меня какое-нибудь постановление, а я…»

– А он-то чего может взамен? – поинтересовался другой чиновник.

– Позабавить. Он может рассказать Юницефалону историю своей жизни, как он родился в бедной семье и учился на медные деньги, как прилежно и неустанно смотрел телевизор и получил через то серьезное образование, как собственными своими силами, без чьей-либо помощи поднялся из нищеты и безвестности до – вы только послушайте – поста, – чиновник презрительно фыркнул, – резервного президента.

Макс покраснел и мрачно уставился в окно.

Изо всех многочисленных помещений Белого дома Максимилиану Фишеру отводилась одна маленькая комната, принадлежавшая прежде Гэсу Шатцу. Все старые автомобильные журналы были уже кудато убраны, однако на стенках осталось несколько прикнопленных картинок – «Вольво С-122» 1963 года, «Пежо 403» 1957 года и прочая классика дней давно минувших. На опустевшей книжной полке Макс обнаружил пластмассовую, ручной работы модель двухдверного «Студебекера Старлайт» 1950 года, каждая деталь миниатюрного автомобильчика была вырезана с любовной тщательностью. – Он так и загнулся с этой штуковиной в руках, – сказал один из профсоюзных чиновников, опуская на пол Максов чемодан. – Гэс наизусть знал каждый, какой только есть, факт про эти древние дотурбинные машины – прямо не мужик, а бездонный кладезь бессмысленных знаний.

Макс молча кивнул.

– А ты-то сам придумал, чем ты тут займешься? – не отставал чиновник.

– Кой хрен, – проворчал Макс, – у меня что, время было чего-то там придумывать? Вот осмотрюсь здесь и решу.

Он подцепил с полки «студебекер» и зачем-то посмотрел, что у него снизу, между колес. Чувствуя острое желание расшибить модель о стенку, он аккуратно поставил ее на прежнее место и отвернулся.

– А то делай шар из аптечных резинок, – предложил чиновник.

– Чего?

– Этот резервный, что до Гэса, Луи какой-то там, странная такая фамилия, так он собирал аптечные резинки, сделал из них здоровенный шар, с целый дом размером. Ну никак мне фамилию не вспомнить… Но когда он помер, шар отдали в Смитсонианский институт, он и сейчас там.

Сквозь неплотно прикрытую дверь донесся какой-то шорох, затем в комнату просунулась женская голова.

– Мистер президент, – сказала знакомая уже Максу секретарша Белого дома, строго одетая дама средних лет, – тут какой-то ТВ-клоун просит у вас интервью. Постарайтесь, пожалуйста, разобраться с ним как можно быстрее, сегодня у нас по плану очень много экскурсионных групп, и некоторые из туристов могут выразить желание взглянуть на вас.

– Ладно, – сказал Макс и тут же оказался лицом к лицу с вынырнувшим из-за спины секретарши ТВ-клоуном – ни много ни мало, как самим ДжимДжемом Брискиным, ярчайшей из звезд новостной клоунады.

– Вы, что ли, ко мне? – спросил он, запинаясь. – То есть я в смысле, вы точно уверены, что вы хотите взять интервью именно у меня?

Макс не мог себе представить, чтобы такая знаменитость могла проявить интерес к его скромной особе. Он протянул Брискину руку и добавил:

– Это, в общем, моя комната, но все эти машинки и картинки не мои, они тут от Гэса остались. Если вы про них, так я ничего не знаю.

На голове Брискина сверкал непременный яростно-рыжий шутовской парик; с близкого расстояния великий ТВ-клоун выглядел так же эксцентрично, как и на экране, хотя и чуть постарше, и улыбка тоже была та самая, простая и дружелюбная, заслужившая ему любовь миллионов. Свойский парень, спокойный и уравновешенный, хотя и могущий при необходимости блеснуть едким, убийственным остроумием.

«Отличный мужик, – думал Макс, – ну, как бы это сказать… за такого с легким сердцем отдашь замуж свою любимую сестру». – Вы уже в кадре, мистер Макс Фишер, – сказал Брискин, встряхивая неуверенно протянутую Максом руку. – Или, чтобы быть точным, мистер президент. С вами беседует Джим-Джем. Позвольте мне от имени миллиардов зрителей, рассеянных по всем уголкам нашей огромной, широко раскинувшейся Солнечной системы, задать вам следующий вопрос. Какие чувства испытываете вы, сэр, зная, что отказ, пусть даже самый кратковременный, Юницифалона 40-Д мгновенно вознесет вас на пост самый важный, какой только выпадал на долю человека – пост не резервного, а настоящего президента Соединенных Штатов. Сможете ли вы теперь спокойно спать?

Брискин ослепительно улыбнулся. Толпившиеся за его спиной операторы шустро крутили своими камерами, свет прожекторов слепил Максу глаза, от сгущавшейся жары у него взмокли подмышки, по верхней губе катились капельки пота.

– Какие чувства охватывают вас в этот момент? – тараторил Брискин. – Сейчас, когда вы вступаете на стезю, по которой, вполне возможно, вам придется идти до конца своих дней? Какие мысли теснятся в вашем мозгу сейчас, когда вы стали хозяином Белого дома?

– Это… – замялся Макс. – Это высокая ответственность.

– И тут же понял, увидел, что Брискин над ним смеется. Беззвучно смеется прямо ему в лицо. Потому что все это интервью было хохмой. И все, на всех планетах зрители тоже это поняли – кто же не знает, какой у Джим-Джема стиль юмора. Вы, мистер Фишер, мужчина крупный, – сменил тему Брискин. – Я бы даже сказал, грузный. Достаточно ли много вы ходите, двигаетесь? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому, что ваша новая работа в значительной степени ограничит ваше передвижение пределами этой комнаты; нельзя не задаться вопросом: насколько это скажется на укладе вашей жизни?

– Ну, – протянул Макс, – я не хуже вас понимаю, что государственный служащий должен всегда находиться на своем рабочем месте. И то, что вы тут говорили, конечно, правильно, я не должен отлучаться отсюда ни днем ни ночью, но это меня не очень беспокоит. Я к этому готов.

– А скажите мне, – начал Брискин, – как вы…

Он осекся, повернулся к суетившимся с аппаратурой техникам и сказал совсем другим, напряженным голосом:

– Нас выкинули из эфира.

Мимо установленных на треногах камер протиснулся человек с наушниками на голове.

– Это с монитора, послушайте. – Он торопливо передал наушники Брискину. – Нас прервал Юницефалон, он передает сводку новостей.

Брискин поднес наушники к уху; прошло несколько секунд, и его лицо мучительно искривилось.

– Эти корабли, которые в восьмистах а. е. [9]9
  Астрономическая единица, равна расстоянию от Земли до Солнца (149,6 млн км).


[Закрыть], они оказались враждебными, – сообщил он через пару минут. – Они нас атакуют.

Рыжий шутовской парик сбился набок, но Брискин этого не заметил.

За следующие двадцать четыре часа чужаки сумели не только глубоко вторгнуться в Солнечную систему, но и вывести из строя Юницефалон 40-Д.

Известие об этом достигло Максимилиана Фишера несколько опосредованным образом, когда он мирно ужинал в кафе Белого дома.

– Мистер Максимилиан Фишер?

– Да, – сказал Макс, недоуменно глядя на сотрудников Сикрет Сервис, окруживших его столик.

– Вы являетесь президентом Соединенных Штатов.

– Не-а, – качнул головой Макс. – Я резервный президент, а это большая разница.

– Юницефалон 40-Д вышел из строя, его ремонт может занять до месяца, – сообщил главный секретник. – А потому, в соответствии с поправкой к конституции, вы являетесь теперь президентом, а также главнокомандующим вооруженными силами. Мы будем вас охранять.

Секретник нагло ухмыльнулся. Макс подумал и тоже ухмыльнулся.

– Вы меня поняли? – спросил секретник. – В смысле, дошло?

А то, – кивнул Макс. Теперь стали понятны обрывки разговоров, которые он ненароком подслушал, стоя с подносом в очереди к буфету. Да и персонал Белого дома как-то странно на него поглядывает, все одно к одному. Он допил кофе, поставил чашку на стол и тщательно, неторопливо вытер губы салфеткой. Изо всех сил стараясь изобразить на лице работу мысли. Только вот мыслей у него в голове не было. Никаких.

– Нам сказали, – сказал секретник, – что вам следует срочно прибыть в бункер Совета национальной безопасности. Требуется ваше участие в финализации стратегической диспозиции.

Они вышли из кафе и направились к лифту.

– Стратегия, – сказал Макс, опускаясь в секретные пучины Белого дома. – У меня есть на этот счет кой-какие соображения. Думаю, сейчас самое время серьезно разобраться с этими чужими кораблями. Вы согласны?

Секретники дружно кивнули.

– Да, – провозгласил Макс, – мы должны ясно показать, что ничуть их не боимся. Разнесем этих засранцев, вот тебе и будет финализация диспозиции.

Секретники хором засмеялись.

– Слышь, – Макс дружелюбно ткнул главного секретника в бок, – ведь мы же охренеть какие сильные, в смысле, у США не все еще зубы повыпадали.

– Вот ты им это и скажи, – сказал один из секретников, и все они, включая Макса, от души расхохотались.

На выходе из лифта их ждала застава.

– Мистер президент, – торопливо заговорил высокий, прекрасно одетый джентльмен, – я Джонатан Кирк, пресс-секретарь Белого дома. Прежде чем удалиться на совещание с членами СНБ, вам следовало бы обратиться к народу в этот час величайшей опасности. Люди хотят посмотреть, на что похож их новый лидер. Здесь, – он протянул Максу несколько листов очень хорошей бумаги, – ваше заявление, подготовленное коллегией политических советников, в нем подробно…

– На фиг это дело, – отмахнулся Макс, даже не глядя на бумажки. – Это я президент, а не вы. Я вас и вообще не знаю. Кирк? Бирк? Шмирк? В жизни о таком не слыхал. Покажите мне, где тут микрофон, и я сам произнесу свою речь. Или доставьте сюда Пэта Нобла; может, у него есть какие-нибудь идеи, и… – Он осекся, вспомнив, что как раз Пэт и втравил его во всю эту историю, продал ни за понюх табаку. – Да нет, его тоже не надо, просто дайте мне микрофон.

– Это час величайшей опасности, – проскрипел Кирк.

– Само собой, – кивнул Макс, – а поэтому оставьте меня в покое. Давайте так: я не лезу в ваши дела, вы не лезете в мои, согласны? – Он дружелюбно хлопнул Кирка по спине. – Вот все и будет путем.

Пресс-секретарь не успел ответить, в холл ввалилась толпа людей, вооруженных переносными телекамерами и софитами, в авангарде этого полчища двигался Джим-Джем Брискин со своей верной командой.

– Привет, Джим-Джем! – заорал Макс. – Видишь, я стал президентом!

Лицо великого телеклоуна не выражало особого восторга.

– И я не намерен мотать клубок из резинок и корабли в бутылке собирать не буду, найдутся дела получше, – сказал Макс, протягивая Брискину руку. – Большое тебе спасибо. За поздравление.

– Поздравляю, – неохотно пробормотал Брискин.

– Еще раз спасибо. – Макс стиснул ему руку с такой медвежьей силой, что хрустнули косточки. – Ну да, рано или поздно они отменят это дело, и я снова уйду в резерв. Но пока… – Он широко ухмыльнулся, обводя глазами холл, битком набитый телевизионщиками и государственными чиновниками, армейскими офицерами, охранниками из Секретной службы и какими-то совсем уж непонятными людьми.

– Перед вами, мистер Фишер, стоит весьма серьезная задача, – сказал Брискин.

– Ага, – согласился Макс.

«А вот справишься ты с ней или нет, это еще большой вопрос, – говорил скептический взгляд Брискина. – Как-то сомнительно, чтобы ты смог достойно распорядиться такой огромной властью».

– И я смогу с ней справиться, – заявил Макс в брискинский микрофон, передавший его слова многомиллиардной аудитории, рассеянной по всей Солнечной системе.

– Может, и сможете, – сказал Брискин; его лицо выражало крайнее сомнение.

– Это что же такое? – удивился Макс. – Да никак я тебе больше не нравлюсь?

Брискин молчал, в его глазах появился нехороший блеск.

– Слушай, – сказал Макс, – я же теперь президент. Я могу в любой момент прикрыть твою дурацкую телевизионную сеть: натравлю на тебя фэбээровцев – и дело с концом. Для твоего сведения, я прямо сегодня уволю Генерального прокурора, как уж там его фамилия, и заменю его человеком, которого я знаю, которому я могу доверять.

– Да, конечно, – сказал Брискин; недавнее сомнение сменилось на его лице твердой, непонятной Максу решимостью. – Да, все это в вашем праве. При условии, что вы действительно президент…

– Поосторожнее на поворотах, – озлился Макс. – Рядом со мной ты – ничто, пустое место, сколько бы там зрителей у тебя ни было.

Он отвернулся от телекамер и гордо прошествовал в бункер СНБ.

Много позднее, уже под утро, Максимилиан Фишер сидел в подземном бункере Совета национальной безопасности, сонно прислушиваясь к неумолчному стрекоту приглушенного телевизора. Согласно последней сводке, за прошедшие сутки разведывательные источники зафиксировали появление в Солнечной системе еще тридцать чужих кораблей, что доводило общее их число до семидесяти; все передвижения вражеской эскадры непрерывно отслеживались.

Макс понимал, что долго так продолжаться не может; рано или поздно ему придется отдать приказ о начале активных военных действий. Но он никак не мог решиться. Знать хотя бы, кто они такие и откуда. Цэрэушники разводят руками. Насколько они сильны? Тоже неизвестно. Вот и думай в таких условиях, чем увенчаются эти самые активные действия – успехом или, упаси боже…

А тут еще домашние проблемы. Юницефалон все время что-то там подкручивал в экономике, стимулировал ее, когда надо, снижал налоги, менял учетную ставку… а теперь, когда он вырубился, несчастная экономика осталась без пригляда. «Ну что, что я знаю о безработице? – с тоскою думал Макс. – В смысле, не о том, как сидеть на пособии, а какие заводы надо снова открыть, а какие, может, и закрыть?»

Сидевший с ним рядом генерал Томпкинс изучал только что поступивший доклад о выдвижении тактических кораблей на непосредственную защиту Земли.

– Ну как там они с этими кораблями, – спросил Макс-Правильно их расставили?

– Да, мистер президент.

Макс чуть поморщился. «Издевается? Да вроде нет, голос звучит вполне уважительно».

– О'кей, – пробормотал он, – рад это слышать. И организуйте только эту спутниковую завесу, чтобы без никаких дырок, вроде как когда вы позволили этому кораблю вырубить Юницефалон. Я не хочу, чтобы такое случилось снова.

– Мы ввели состояние Дефкон-один, – отрапортовал Томпкинс. – Полная боевая готовность, с шести ноль-ноль по вашингтонскому времени.

– А как там эти стратегические корабли? – Макс уже выяснил, что армейские предпочитают называть свои наступательные ударные силы таким вот обтекаемым образом. Мы можем нанести удар в любой момент. – Генерал Томпкинс скользнул взглядом вдоль длинного стола; все его сотрудники и соратники согласно кивнули. – Мы сумеем разобраться с каждым из семидесяти враждебных кораблей, вторгшихся в нашу систему.

– Ни у кого нет соды? – страдальчески вопросил Макс. Эта неприятная история вгоняла его во все большее уныние. «Сколько ж тут работы и нервотрепки, – думал он. – Сплошные заморочки и неопределенности, ну неужели эти засранцы не могут тихо, без шума покинуть нашу систему? Оставить ее в покое. В смысле, неужели мы и вправду должны лезть в эту войну?» Кто его знает, на какие ответные меры может пойти их родная система с негуманоидными жизненными формами, тут нужно держать ухо востро – ненадежные они какие-то.

– Только меня вот что беспокоит, – вздохнул Макс. – Ответные меры.

– Совершенно очевидно, – поджал губы генерал Томпкинс, – что никакие переговоры с ними невозможны.

– Ну, тогда действуйте. Влепите им по полной, – сказал Макс и с надеждой оглянулся на остальных членов высокого собрания – не предлагает ли ктонибудь ему соду.

– Мне кажется, вы сделали мудрый выбор, – сказал генерал Томпкинс; все как один участники совещания согласно кивнули.

Тут какое-то странное сообщение, – сказал один из советников, протягивая Максу только что снятый с телетайпа листок. – Джеймс Брискин подал против вас иск в Федеральный суд Калифорнии; он утверждает, что вы не являетесь президентом, потому что никогда не выдвигали свою кандидатуру и не прошли через процедуру выборов.

– Это значит, – поразился Макс, – потому, что не было голосования? И всего-то?

– Да, сэр. Брискин просит Федеральный суд подтвердить этот факт; одновременно он объявил, что выдвигает свою собственную кандидатуру.

– ЧТО?

– Брискин говорит, что нужно провести предвыборную кампанию и выборы и что он будет вашим соперником. Зная свою популярность, он, надо думать, надеется…

– Вот же зараза, – убито пробормотал Макс. – Ну как вам такое нравится?

Длинный стол безмолвствовал.

– Ладно, – сказал Макс, – так или иначе, но по сегодняшнему вопросу мы все решили. Вы, военные, делайте все, что там надо, чтобы расшибить эти чертовы корабли, а тем временем… – Решение возникло у него мгновенно. – Мы организуем экономическое давление на спонсоров Джим-Джема, на «Калбест электронике» и пиво «Рейнландер», чтобы отбить у него охоту баллотироваться.

Сидевшие за столом люди Дружно кивнули, бункер наполнился шорохом убираемых в портфели бумаг; совещание закончилось или, вернее сказать, было временно прервано. «Он нечестно пользуется своим преимуществом, – думал Макс. – Ну как я могу противостоять ему на выборах, когда у нас такие неравные силы – он телевизионная знаменитость, а я нет. Это нечестно, я не могу этого допустить.

«Джим-Джем может баллотироваться сколько ему угодно, – решил он в конце концов, – все равно он меня не победит. Не доживет он до своей победы».

За неделю до выборов межпланетное агентство по изучению общественного мнения «Телескан» обнародовало результаты последнего опроса. Ознакомившись с этими цифрами, Максимилиан Фишер окончательно впал в тоску.

– Вот, полюбуйся. – Он перекинул доклад «Телескана» своему двоюродному брату Леону Лейту, провинциальному юристу, ставшему с недавних пор генеральным прокурором.

Его собственный рейтинг был смехотворно мал; все вело к тому, что Брискин без труда одержит на выборах сокрушительную победу.

– А почему это так? – удивился Леон; подобно Максу, это был высокий, плотный мужчина, отпустивший за долгие годы резервной работы весьма солидное брюхо. Он давно уже отвык от всякой активной деятельности, откровенно тяготился своим новым постом и не оставлял его исключительно потому, что боялся подвести брата.

– Это что, – спросил он, оторвавшись от банки с пивом, – все потому, что его показывают по телевизору? – Нет, – съехидничал Макс, – потому, что у него пуп в темноте светится. Конечно же из-за телевизора, придурок ты несчастный. Этот гад не слезает с экрана ни днем ни ночью. Имидж себе создает.

– Да еще парик этот дурацкий, – добавил он после долгого, мрачного молчания. – Для телеведущего это еще как-то, но для президента…

И смолк окончательно.

А дальше было еще хуже.

Тем же самым вечером ровно в девять ДжимДжем Брискин запустил по всем своим станциям семидесятидвухчасовой телемарафон – с явным намерением поднять свою популярность до совсем уж заоблачных высот, окончательно гарантировать себе победу.

Одним из его зрителей был президент Фишер, уныло сидевший в специальной президентской кровати с целым подносом еды под рукой.

«Вот же гад!» – думал он в миллионный раз.

– Гляди, – сказал Макс своему двоюродному брату, генеральному прокурору, который сидел напротив в глубоком кресле и с аппетитом жевал чизбургер.

– Просто возмутительно, – неразборчиво промямлил Леон.

– И ты знаешь, где у него студия? В глубоком космосе, далеко за орбитой Плутона, там у них самый дальний передатчик, до которого твои фэбээровские герои и в мильон лет не доберутся.

– Доберутся, – пообещал Леон. – Я сказал им, что они обязаны его сделать – по личному указанию президента, моего родного кузена. Да когда то будет, – безнадежно махнул рукой Макс. – Расторопности, вот чего тебе, Леон, не хватает, расторопности. Но я скажу тебе по секрету одну вещь. У меня есть в тех местах линейный корабль «Дуайт Д. Эйзенхауэр». Ему прихлопнуть эту ихнюю станцию – все равно что чихнуть, и он готов это сделать по первому моему слову.

– Ну и давай, Макс.

– Только мне очень этого не хочется, – вздохнул Макс.

Тем временем передача набирала обороты. Вспыхнули софиты, и на сцену томно выплыла Пегги Джонс в блестящем и переливающемся платье с голыми плечами. «А теперь нам покажут классный стриптиз, – пронеслось у Макса в голове, – в исполнении классной девочки». Он уставился в экран, совершенно позабыв о своем недавнем отвращении. Ну, может, взаправдашнего стриптиза и не будет, но вот что Брискин и его команда поставили себе на службу секс, в этом сомнения не было. Генеральный прокурор был настолько потрясен зрелищем, что даже перестал на секунду жевать; его мирное чавканье резко стихло, а затем снова начало разгоняться.