Текст книги "Аппетит"

Автор книги: Филип Казан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Странный факт, моя госпожа, – сказал я. – Англичане, как я слышал, называют корочки своих пирогов удивительным словом. Они зовут их гробами.

Барони, чья улыбка прилипла к лицу, словно бархат, прибитый к сломанному стулу, поднял крышку своего пирога и заморгал от облегчения. Мессер Лоренцо уже ел.

Тессина очень медленно взяла ложку. Она приподняла корочку пирога с одной стороны, с другой – и сняла совсем. Я был уверен, только она видит то, что внутри: маленькое кроваво-красное сердце в кристально прозрачном желе, в гнезде из розовых лепестков. Она поколебалась, еще раз взглянула на мою перевязанную руку и закрыла глаза. Потом наклонила голову и очень осторожно погрузила ложку в желе. Всюду вокруг нее гости закапывались в свои пироги и провозглашали тосты за грядущую свадьбу, столь явственно благословленную Фортуной. Ложка Тессины поднялась с красным лакомством, и это были остатки моего сердца. Я отступил назад, поклонился в никуда и никому, потому что никто на меня не смотрел, и покинул палаццо Барони.

23

На следующее утро о пире знала вся Флоренция. Как какой-то мальчишка приготовил траурный пир, чтобы отметить быстро приближающуюся свадьбу Бартоло Барони. Как он подал Бартоло черного барана с обвисшим членом и сотню других черных блюд, так что казалось, будто стол засыпали углем. Как мессер Лоренцо де Медичи выл от хохота, а Бартоло пытался спасти лицо… Как именно, кстати? Что на самом деле сказал Барони – не передавалось. Бродило несколько слухов: что он нанял убийцу или даже нескольких, дабы покончить со мной; он помер от унижения; обожрался до ужасного приступа подагры или апоплексического удара, а то и паралича; вышвырнул Тессину из своего дома; женился на ней прямо сразу и там же. Первый слух меня, конечно же, тревожил, хотя я знал, что остальные – полная ерунда. Но тем вечером, после странного дня на кухнях Медичи, когда все работники перешептывались обо мне, меня вызвал мессер Лоренцо.

Это уже перестало быть столь экстраординарным событием, как за пару недель до того. Меня за это время вызывали трижды, всегда втягивая в разговор на какие-то глубокие темы, в которых я не разбирался и с которых старался вернуться обратно к еде. Только один раз, когда великий человек, весьма неожиданно, заговорил мечтательно о любви своего деда к простой пище Флоренции, я предложил ему посетить Уголино, торговца рубцом. В шутку, конечно: я не мог вообразить Великолепного, уплетающего рубец из глиняной миски посреди рыночной толпы. Однако он ответил, что прекрасно знает рубец Уголино и совершенно со мной согласен.

Мы всегда беседовали в обеденном зале после еды. Однако в тот вечер меня провели в обнесенный стенами садик, расположенный в самом сердце дворца, – это место я только мельком видел сквозь полуоткрытые двери. Со странным ощущением, будто лезу туда, куда не следует, я вышел на засыпанные гравием дорожки, расходящиеся от центрального пруда и разделяющие ухоженные газоны с низкими изгородями из лавра, самшита и мирта.

Мессер Лоренцо в одиночестве сидел на каменной скамье. На коленях у него лежала книга. Услышав хруст моих шагов по мелкому гравию, он закрыл и отложил книгу, а потом повернулся и стал наблюдать за мной. Я чувствовал себя совершенно не в своей тарелке и не знал, чего от меня в данном случае требует этикет, поэтому просто остановился в паре шагов от скамьи. Мессер Лоренцо поманил меня ближе, хотя и не показал, что мне можно сесть.

– Ты человек нынешнего дня, – сказал он и, к моему облегчению, ухмыльнулся; это была та же маска веселого озорства, какую я видел прошлым вечером.

И кажется, он хотел поделиться именно этим озорством.

– Разве, господин мой?

– Поверь мне, так и есть. Что за вечер! Я… Знаешь, по-моему, я не могу припомнить ничего подобного. Еду, конечно же, я узнал: превосходна, как всегда. Но у меня есть подозрение, что ты, пожалуй, отклонился, пусть даже немного, от договоренности с Бартоло Барони?

Вроде бы мессер Лоренцо не сердился. Говорил он так, будто пребывал в прекрасном расположении духа.

– Я приготовил еду, чтобы отобразить это событие… Как я его видел.

Не было никакого смысла пытаться угадать, что будет дальше.

– О да. В помолвке Бартоло Барони с донной Тессиной Альбицци ты увидел повод для траура. Верно, траур – это прославление, пусть даже того, что ушло и больше не вернется. Итак, почему бы? Хм… Разумеется, понять это до боли просто: ты любишь донну Тессину. – (Я открыл рот, дабы что-нибудь сказать, потом закрыл.) – Не говори мне, будто не ожидал, что сегодня утром вся Тоскана будет знать об этом. Все, что я могу сказать, – ты, по-видимому, очень сильно ее любишь.

– Я люблю ее, и все. Остальное, что я полагал, будто люблю: мой отец, память о матери, друзья, наш великий город… По сравнению с моей любовью к ней все это только лишь милые привязанности.

– Правда? Значит, ее помолвка стала смертью – чего?

– Моей смертью, – без колебаний ответил я. – Бартоло Барони льстит себе, если воображает, что я вообще о нем думал – только о том, что женитьбой на Тессине он убивает нашу любовь, а это означает мою смерть. Теперь я мертв.

– Мой бедный Нино. Скажи-ка: сколько тебе лет?

– Девятнадцать, мой господин.

– Да… Что ж, в каком-то смысле – в большинстве смыслов – выходка вчерашнего вечера была ребяческой. Но исполнена она взрослым человеком, и, осмелюсь сказать, человеком недюжинного таланта. Откуда ты взял эти идеи?

– Не знаю, мессер. Из снов, наверное. И с картин. Но в основном я просто так чувствовал.

– Пожалуйста, Нино, не превращай в похороны мои обеды. Очевидно, тебя необходимо приободрить.

– Я полагаю, вы пожелаете, чтобы я покинул службу у вас прямо сейчас, мессер?

– Покинул? С чего бы мне этого желать? Ты самый одаренный человек Флоренции. Люди рассказывают историю о пире Барони, как будто прочли ее у Боккаччо. Мне очень повезло, что ты служишь у меня на кухне. На самом деле я хочу тебе помочь.

– Помочь мне?

– Конечно. Первое, что тебе нужно сделать, Нино, – это выбросить из головы все тревоги по поводу Бартоло Барони, какие только могут быть. Он старый, старинный мой союзник. И моего отца. Даже мой дед знал Бартоло. Он вовсе не дурак, хотя может таковым казаться. Думаю, он знает, что откусил кусок не по себе.

– Я не понимаю…

Я и правда не понимал. Ни слова. Но это была сладчайшая музыка, какую я когда-либо слышал в жизни.

– С донной Тессиной. Прекрасная юная девушка, а он втрое старше ее. Он выглядит немного смешным, не правда ли?

– Чрезвычайно смешным, – с готовностью согласился я.

– И поскольку я его близкий друг, мне довелось узнать, что он немного… волнуется, скажем так. Он понимает, что производит неважное впечатление, но уже слишком поздно, чтобы отступить, не потеряв лицо.

– Это действительно правда, мой господин?

– Клянусь! Полагаю – это строго между нами, Нино, – что он отчаянно ищет повода отыграть все обратно. И вчерашний вечер только усилил это намерение.

– Я думал, что нанес ему смертельное оскорбление.

– Бартоло? Господи, нет! Он решил, что это было весьма изысканно! Уморительно забавно! Я, правда, сомневаюсь, что тебе заплатят, но все же во многих смыслах ты сыграл ему на руку. И снова говорю: не тревожься. Никакие убийцы за тобой не ходят. Ты под моей защитой.

– Спасибо, господин мой! – Я чуть не растаял от облегчения.

– Не за что, не за что. Теперь к делу. Тебе совсем нельзя терять время. Ты должен устроить свой брак с синьориной Тессиной как можно скорее. Украсть ее у Бартоло. Он тебя поблагодарит, как это ни странно.

– Он… сказал вам это?

– Как я уже говорил, я знаю Бартоло очень, очень давно.

– Я украду ее сегодня же ночью! Мы ускользнем и отправимся куда-нибудь на север. В Милан, где любят Флоренцию и хорошую еду!

– Но разве в этом не будет некоторого упущения? Как ты уже в полной мере показал, в тебе есть страсть к зрелищам. А тут великая пылающая любовь. Ты приготовил черный пир – так почему бы не внести во тьму свет? Любовный пир для донны Тессины. Во Флоренции не найдется ни одной живой души, которая не будет аплодировать тебе.

– Пир? – Я не был уверен, что правильно расслышал.

– Пир! Мой дорогой Нино, ты можешь воспользоваться моим собственным пиршественным залом.

– Я не думаю…

Но я думал. Мой разум уже рисовал картины. Снежно-белые лилии – где я найду лилии в августе? Какая разница? Олень, которого я должен был сделать для Барони. Лебедь – на этот раз белый, ясное дело, и не важно, что у него мерзкий вкус. Гостям будет все равно. Гости… Отец, конечно. Каренца – Каренца в платье! Сандро, Арриго. Дядя Терино. И соседи по округу. Мясники…

– Но прежде пира нужно приглашение, – произнес мессер Лоренцо, осторожно вклиниваясь в мои грезы. – Ты должен быть бесстрашным. Ты должен выглядеть как герой, как рыцарь короля Артура. На коне, на белом коне. Ты же умеешь ездить верхом?

– Умею, – ответил я, полностью захваченный восторгом.

Я не сидел на лошади уже много лет, но разве это так уж трудно?

– Мы должны действовать быстро. Бартоло может передумать: столько болтовни. В настоящий момент он вот здесь. – Мессер Лоренцо протянул сложенную чашечкой ладонь и медленно ею потряс, как будто держал что-то тяжелое.

Я не мог не вообразить Барони, свернувшегося в его ладони, – маленький гомункулус ежевичного цвета.

– Три дня. Дай мне три дня, Нино.

– Мой господин, – сказал я, собирая всю отвагу, какая у меня осталась, – простите меня, но я не понимаю. Зачем вам вот так помогать мне?

– Разумный вопрос, – согласился мессер Лоренцо. Он взял свою книгу, рассеянно провел пальцем по тисненому позолоченному корешку. – Я думаю, ты очень, очень талантлив, Нино. И у тебя замечательный ум. Для такого человека, как ты, в моем городе уготованы великие почести. Откровенно говоря, Бартоло Барони принадлежит прошлому. Через пару месяцев он станет гонфалоньером, а потом уйдет на покой. У тебя впереди вся жизнь. Теперь, когда маэстро Зохан нас покинул, я вижу тебя главным поваром. Это очевидно. Парень, которого мы взяли сейчас, всего лишь справляется. Или, возможно, ты бы предпочел стать стольником? Но зачем растрачивать талант, служа другим? Я мог бы использовать тебя в Синьории. Подумай об этом. С Тессиной ди Нино ди Латини рядом ты сможешь стать кем угодно. Я узнаю в тебе собрата-поэта, Нино, а также ум, сходный с моим. Вот, это моя первая причина. Вторая, как я уже сказал тебе: Барони хотел бы освободиться от своего обязательства. А третья, самая очевидная: я не прочь немного сбить с Барони спесь. Так что ты и мне бы помог. Согласен?

– Согласен? Ко… конечно!

– Хорошо. Думаю, до нужного дня тебе стоит уехать из Флоренции. Я все подготовлю. Кроме того, у меня будет для тебя важное поручение. Есть письмо, которое нужно доставить на мою виллу в Кафаджоло. Если ты поедешь туда, переночуешь и вернешься прямо сюда, все как раз будет готово. После этого пир в твоих руках.

– Главный повар?

– Его предоставь мне. Предоставь мне все. Дворецкий приготовит тебе лошадь.

– Мне нужно домой, одеться в дорогу…

– Вздор! У тебя же есть обычная одежда? Меч? Что еще нужно? Я уверен, мы сможем найти тебе плащ. Теперь отправляйся, Нино. Или мне лучше сказать «Парис»? Иди, Парис. Не думай ни о чем, кроме своей Елены.

24

Кафаджоло расположен в дне пути к северу от Флоренции – летом приятно проехаться вверх через холмы, поля и рощи. Я с опаской пустился в дорогу на большом, хотя и удачно незлобивом коне, который будто понимал, как неопытен всадник на его спине. Никогда прежде я не уезжал так далеко от города. Для меня это был совершенно новый опыт: скакать в полном одиночестве по незнакомой местности. Но я ехал по поручению Лоренцо де Медичи. Если он доверился мне, я смогу это сделать.

Ближе к вечеру в отдалении показалась вилла, а кости и мышцы моей задницы чувствовали себя так, будто их излупцевали железным прутом. Несмотря на боль и сосредоточенность, которая требовалась для управления лошадью, я следовал завету мессера Лоренцо и не думал ни о чем, кроме Тессины. Фортуна, которая выпустила мне кишки всего пару дней назад, снова протянула руку и исцелила меня. Мне предстояло получить Тессину обратно. Но не как любовницу – как жену. Я вспомнил, как она сидела рядом с Барони на пиру, и все представилось совершенно ясно. Этот желчный старый паяц никаким образом не мог оказаться рядом с такой прекрасной девушкой. И он знал это все время. А Тессина: жена доверенного компаньона мессера Лоренцо. Она будет сидеть с нами за столом, с Фичино и Полициано и всеми остальными, и мы все будем говорить о Платоне. И о других вещах, конечно: о правительстве, о Синьории. Тессина рядом со мной – я мог в каком-то смысле украсть поцелуй на пиру. Но впереди еще будет целая жизнь, полная поцелуев. И как там сказал Лоренцо? «Я узнаю ум, сходный с моим». Это все естественный порядок вещей: достойный человек на взлете.

Я доставил письмо, съел далеко не блестящий ужин из холодного мяса – уж я-то приведу в порядок все кухни мессера Лоренцо, сказал я себе, – и уснул в постели слуги. Впрочем, я невероятно устал и едва заметил хоть что-то, кроме того, что вилла Кафаджоло огромна и величественна. А уезжая на следующее утро, я уже не трудился восхищаться ею, потому что, как друг мессера Лоренцо, скоро снова приеду сюда.

Как только моя задница онемела, я обнаружил, что могу сидеть в седле более-менее хорошо, и прибыл обратно к Порта Сан-Галло до заката. Я отправился прямиком в палаццо Медичи, где меня принял дворецкий. Этот почтенный господин, который обычно обходился со мной как с дрессированной обезьянкой, сообщил, что все готово. Мессер Лоренцо обедал в доме Франческо Сассетти, так что мне следовало удалиться в уже отведенные мне покои, съесть скромный ужин, который дворецкий заказал на кухнях, и, следуя строгому приказу мессера Лоренцо, рано лечь спать. Назавтра я должен был надеть приготовленные для меня одежды и встретиться с мессером Лоренцо во дворе.

Я ослушался в одном: не уснул. Я не мог. Моя комната была большой, намного более роскошно убранной, чем любая другая, в какой я до сих пор пробовал спать. Она выходила на Виа Ларга, и когда я понял, что сон невозможен, то подошел к окну, встал коленями на стул, локти поставил на подоконник и принялся смотреть вниз, на темную улицу, тускло освещенную другими окнами, и на дерущихся котов, гоняющих друг друга туда-сюда по мостовой. Потом вернулся в постель и попытался вообразить завтрашний день. Я должен приехать в палаццо Альбицци с мессером Лоренцо. И что потом? Пригласить Тессину на пир. А дядя Диаманте? Надо пригласить и его, наверное. Люди заметят. Поднимется некоторая шумиха. Но в целом план был таков.

Наверное, я все-таки заснул на час или два, потому что вдруг наступило утро. Я волновался так же, как перед большой игрой в кальчо. Был страх, конечно же, разумный страх, смягченный знанием, что я смогу справиться со всем, что должно произойти. Возбуждение и странный род спокойствия. Я собирался приехать в округ Черного Льва и потребовать то, что принадлежит мне. Тессина – о чудо! – ждет меня, хотя она еще этого не знает. Я ощущал легкое головокружение и небольшую дрожь в коленках. Притом оказалось, я спал так крепко, что не услышал, как на скамью у двери положили наряд для меня. Пока я восхищался им, явился лакей и сказал, что пришел меня одеть. Так он и сделал, облачив меня в штаны, состоявшие из красной и белой штанины, серебристо-белое шелковое фарсетто и потрясающий плащ из золотой парчи. Наряд довершала превосходная белая шляпа, украшенная золотыми перьями, – как сказал мне слуга, от фазана, который водится только в Китае. Я понял впервые в жизни, как должен выглядеть благородный человек каждый день, хотя маленький тихий голосок где-то в глубине головы шептал: «Ты похож на позолоченное бланманже…» Чувствуя, что несколько теряюсь, я пристегнул к поясу меч, потому что благородный господин обязан носить меч.

Внизу во дворе мессер Лоренцо ожидал меня верхом на лоснящейся гнедой лошади. Рядом с ним – еще четверо. К полному моему изумлению, все пятеро оказались облачены в доспехи. Не в те толстые, уродливые доспехи, которые возят на войну, а в легкие, рифленые, с чеканкой, гравировкой и рельефами – произведения искусства, созданные для процессий. Доспехи мессера Лоренцо были серебряные, обильно инкрустированные золотом или, возможно, наоборот. Под рифленый нагрудник он надел бархатный дублет цвета пламени. Набедренные пластины и поножи, выкованные в виде прыгающих дельфинов, были пристегнуты поверх такого же алого бархата. У шлема был затейливый гребень и забрало, сделанное как нос галеры. На плечах мессера Лоренцо лежал плащ из золотой парчи. У четырех компаньонов забрала были опущены, но его собственное – поднято, и он улыбнулся мне из-под носа галеры.

– Ave, Парис! – воскликнул он, и четверо остальных подхватили его крик.

Их голоса внутри шлемов звучали дребезжаще и глухо. Паж подвел ко мне чисто белого коня, красиво убранного красным кожаным седлом и вызолоченной сбруей. Я стиснул зубы, запутался, вставляя ногу в стремя, и с благодарностью позволил пажу помочь мне сесть верхом. Мой зад еще не был готов вернуться в седло, но я едва замечал боль.

Шагом подъехав ко мне, Лоренцо вручил мне огромный букет цветов и свиток пергамента:

– Я написал это для тебя. Мы остановимся на улице у дома Альбицци. Герольды…

– Герольды?

– Ждут снаружи. Они протрубят фанфары, потом – как только появится твоя Елена – ты это прочтешь. А потом приглашай ее на пир своей любви!

– Нужно ли мне еще что-то говорить?

– Расскажи ей, что у тебя на сердце. Сегодня день любви, мой дорогой Нино.

Я выехал из ворот дворца на Виа де Гори. Там и правда оказались двое трубачей и маленький отряд солдат, все со знаменами. Спутники Лоренцо проводили меня во главу процессии. Мы немного подождали, когда к нам присоединится сам мессер Лоренцо, с опущенным забралом, потом поехали по Виа Ларга. Я приноровился к легкому аллюру своего коня – и вся Флоренция смотрела на нас. Мы отправлялись за прекраснейшей женщиной в мире. Мы оба с мессером Лоренцо были молодыми мужчинами, знающими, каково это, когда все чувства пылают, обостренные радостями жизни и немногими ее горестями.

Пока мы ехали, позади начала собираться толпа. К тому времени, как мы добрались до Виа де Рустичи, уже казалось, будто мы возглавляем карнавальное шествие. Двое герольдов с белыми знаменами на трубах остановились перед старомодным фасадом палаццо Альбицци. Прогремели трубы, и Лоренцо выкрикнул высоким надтреснутым голосом:

– Приведите прекрасную деву!

Это произвело должное впечатление. Поднялся шум, и окно наверху распахнулось. Диаманте Альбицци высунул голову, готовый рявкнуть на любого, кто стоял на улице, но только не на Лоренцо де Медичи. Диаманте стал белым, как моя шляпа.

– Мы прибыли преклонить колени у ног синьорины Тессины, – грассируя, продолжал Лоренцо.

Толпа позади нас разрослась и заполнила улицу: весь город жаждал хоть капельки веселья, что разбавило бы утомительное однообразие августовской жары и вони. Я старался сохранять бесстрастное лицо, будто каждый день занимаюсь подобными вещами. Лоренцо ткнул меня в бок и указал на свиток, который дал мне.

– Читай, – прошептал он.

Я посмотрел вверх: там стояла Тессина, обескураженно глядя на нас. Сглотнув, я развернул свиток и начал читать:

– Мою любовь узрел я у ручья…

Тессина разглядела, кто выкрикивает ей стихи, и закрыла руками вспыхнувшее лицо.

– В закате рано солнце утонуло…

Теперь на улице было распахнуто каждое окно. Множество людей, молодых и старых, высовывались так далеко, как только осмеливались. Тетя и дядя Тессины уже стояли в дверях, терзаемые растерянностью и смущением.

 
Сколь краток век всех радостей земных,
Но память не так скоро угасает.
 

Слова на бумаге закончились, и я сидел, глядя вверх, на девушку в окне – всего лишь одно лицо из снежной бури лиц, но единственное рожденное в один час со мной, под теми же флорентийскими звездами.

– Говори! – прошипел Лоренцо.

Я поднял руку, помахал. Потом, все еще не в силах произнести ни слова, швырнул букет так высоко, как только мог – Тессине. Но бросил слишком сильно: цветы ударились о стену под окном Тессины и разлетелись дождем на головы зевак.

– Извини, Тессина! Я промахнулся! – крикнул я, потому что она начала смеяться так, будто мы снова стали детьми, играющими на этой самой улице, где сейчас я, как ни странно, восседал на лошади, чувствуя себя статуей из марципана и позолоты. – Мы тут подумали… – Не подходит. – Тессина, ты Елена Троянская, а я твой Парис. Окажи мне честь прибыть на пир любви, торжество наслаждения…

Ничто из этого не было настоящим: слова, костюмы… Сказать стоило только одно. Я стащил шляпу, швырнул ее наземь.

– Окажи мне честь… а, черт возьми, Тессина! Ты выйдешь за меня замуж?

– Что, во имя кишок Христовых?! – раздался рев.

Я повернулся к Диаманте Альбицци, полагая, что это произнес он, но Диаманте по-прежнему тупо таращился на живую картину перед своим домом. Это был совсем не Диаманте, а угрожающих размеров фигура в красных одеждах, внезапно появившаяся рядом с ним, – человек с переломанным носом и кожей цвета пролитого красного вина, который проталкивался сквозь толпу во главе пяти мужчин, держащихся за рукояти мечей. Одним из них оказался Корсо Маручелли, высокий белобрысый прихлебатель Марко Барони. Бартоло Барони оттолкнул в сторону дядю Диаманте. Тетя Маддалена взвизгнула. Маручелли уже вытащил меч. Другие клинки тоже со свистом покидали ножны. Завизжал еще кто-то.

Я повернулся к мессеру Лоренцо за поддержкой, но обнаружил, что он отъехал назад на добрых несколько шагов. Солдаты держали открытым проход позади нас, и на миг мне показалось, что хозяин велит мне ехать к нему. Но вместо этого он поднял забрало шлема. Лицо, которое хищно ухмыльнулось, взглянув на меня, не было лицом Лоренцо де Медичи. Этого человека я никогда не видел прежде: слишком близко посаженные глаза, слишком маленький рот, светлая бородка и усишки, требующие бритвы. Остальные забрала тоже поднялись и открыли четыре хохочущих лица – четыре обычных лица с рынка.

Теперь смеялись и солдаты, а герольды показывали на меня пальцем и топали ногами от хохота. Смех разлетался ото рта ко рту, пока вся улица чуть ли не затряслась от бурлящего веселья, выпущенного на волю. Я смотрел, как люди в доспехах ускользают в боковую улочку, а за ними герольды и солдаты. Я остался один на глазах всего гонфалона Черного Льва – под взглядами со всех сторон, сверху и снизу, сдирающими с меня кожу, под хлещущим меня смехом, какой возникает, когда мы в восторге от позора другого. Я посмотрел вверх, на Тессину. Мой ум застыл, тело заледенело. Тессина казалась белым пламенем в черном квадрате окна. А потом из-за ее спины выскользнула рука и закрыла ей рот. На мгновение рядом с ее лицом появилась рычащая уродливая харя: Марко Барони, орущий на меня, или на Тессину, или на весь город. Потом оба они исчезли.

Люди Барони рассредоточивались поперек улицы, между мной и палаццо Альбицци. Корсо Маручелли ухмылялся, высоко подняв меч над головой. Краем глаза я заметил, как маленький полуголый мальчишка пляшет перед толпой, надев мою белую шляпу. Вдруг мой конь испуганно заржал и прянул вперед. Я слетел почти до хвоста, но Фортуна запутала мою руку в поводьях, и я умудрился вскарабкаться обратно. Какой-то человек схватил коня за уздечку и бежал во весь опор на толпу, которая вопила в ужасе или восторге, а в последний момент расступилась. Человек обернулся на меня.

– Арриго! – воскликнул я.

– Что ты творишь, безумец? – крикнул он в ответ.

Мы пробирались сквозь толпу. Арриго замедлил шаг, повернулся. Внезапно он оказался передо мной на лошади и вырвал поводья из моих онемевших пальцев.

– Держись! – крикнул он.

Конь снова рванулся вперед. Люди брызнули с нашего пути. Дома пролетали мимо, мы повернули за угол, проскакали по внезапно знакомому пространству Пьяцца Санта-Кроче. Мы не останавливались, пока не углубились в квартал красильщиков по Виа де Мальконтенти, по которой осужденных ведут к виселице.

Там много открытых мест: полей, садов и клочков пустырей между убогими домишками красильщиков и их мастерскими. Арриго остановил белого коня. Я соскользнул на землю. Мои ноги, одна красная, другая белая, погрузились в бледно-голубой поток пахнущей мочой воды, вытекающий из ближайших красилен. Арриго привязал коня к сломанной стойке ворот и оставил стоять на пятачке пятнистой грязи. Конь выглядел удрученным донельзя. Бедное животное, без сомнения, никогда еще так не унижали в его полной баловства жизни.

– Что ты натворил? – спросил Арриго.

Он взял меня за плечи и встряхнул, не сказать чтобы мягко.

– Это был не мессер Лоренцо, – промямлил я.

– Что? О чем это ты говоришь?

– В шлеме. Это был не он.

– Лоренцо де Медичи? Почему это должен был быть он? Нино, ты что, умом повредился? Почему ты вырядился в эту нелепую одежду? Как ты смог ее себе позволить? А Альбицци…

– Я был Парисом, – сказал я, чувствуя себя так, будто мне на голову льют холодную воду. – Я был Парисом. А Тессина Еленой. Он сказал, что Барони хочет разорвать помолвку. Он сказал, я всем окажу услугу.

– Кто? Кто болтал всю эту чушь?

– Лоренцо де Медичи! После пира Барони…

– Я слышал об этом.

– Погоди. Арриго, разве ты не должен быть в Прато?

– Я вернулся вчера вечером. Забежал повидаться с тобой, но твой отец сказал, что тебя не было два или три дня. Я как раз от тебя шел, когда увидел толпу, бегущую по Виа де Рустичи. Я подумал: «Там же дом Альбицци». Решил, что там, наверное, пожар – так народ шумел. Но нет, это оказался ты на белой лошади, разряженный, как… как королевский педик, честно сказать.

– Арриго, я все испортил.

– Это уж точно. Но расскажи мне, что случилось.

Так я и сделал: с обручального пира… нет, мне пришлось начать раньше, с Тессины в студии Росселли, а потом уже перейти к тому, что случилось дальше. Затем пир, затем мессер Лоренцо в дворцовом саду, Кафаджоло, рыцари во дворе, герольды, солдаты, знамена…

– О Господи, дружище! – Арриго начал горько хохотать. – Нино, тебя же разыграли! Ты разве не понял? Лоренцо устроил тебе изрядный розыгрыш.

– Но почему? Зачем ему такое делать?

– Потому что он правитель города, а ты повар с чудны́ми завиральными идеями. Повар, который думает, будто может претендовать на невесту следующего гонфалоньера. Не знаю я! Потому что ты болтал о Платоне с умнейшим человеком в Италии. А в основном, надо думать, поскольку он знал: ты пойдешь прямо в ловушку. Достоинство, Нино. Ты что, совсем не думал? Ты нарушил все до единого правила virtù.

– Теперь я понимаю… Ох, Господи Иисусе! Меня же могли убить!

– О, тебя непременно должны были убить. Полагаю, им просто не повезло. Такое вот невезенье. Лоренцо, наверное, рассчитывал унизить Барони, а ты выступал в качестве жертвенного агнца.

Арриго пнул камень, и тот улетел в бурьян. Конь вздрогнул, закатывая глаза.

– Я бы сказал, что его розыгрыш не удался: забыли предупредить Бартоло, – продолжал Арриго. – Или, может быть, так все и задумывалось. Как бы там ни было, ты уезжаешь из Флоренции прямо сейчас. Твоя жизнь нынче стоит не больше вздоха дубильщика.

– Мессер Лоренцо меня защитит! – запротестовал я.

И в тот же миг, как эти слова слетели с моих губ, я понял, каким дураком был. Каким слепым дураком! Я даже не услышал, как Фортуна взмахнула мечом над моей шеей. И из всех великих розыгрышей, которые мы разбирали, я не вынес ничего. Вместо этого я сделался идеальной жертвой: заносчивым невежей, слепым к собственным промахам, пренебрегающим законами приличия, общества, достоинства. И я сделал все это наяву, в здравом уме. Поддался худшим из грехов: гордыне и самовлюбленности.

– О Господи, Арриго! Что мне делать?

– Уезжать как можно дальше. В Ареццо – или в Перуджу? Я бы сказал, еще дальше: в Рим.

– Зохан в Риме, – пробормотал я.

– Тогда езжай туда. Но прямо сейчас. Сегодня же утром.

– Вот так? – Я показал пустые руки.

– Нет, лучше не так. У тебя есть какие-нибудь деньги?

– Не с собой. В моей комнате, дома. Достаточно, уж точно.

– Хорошо. Я схожу за ними. И достану тебе какую-нибудь приличную одежду. И лошадь. Можешь взять мою, папаше скажу, что она подвернула ногу по пути из Прато. А я заберу эту и отведу обратно.

– К Лоренцо?

– Да. Ты же не хочешь ко всему прочему еще и конокрадом прослыть? Скажу, что нашел на пьяцце, бегала без седока.

– Арриго, будь осторожен. Не доверяй ему. И Барони будут повсюду шляться.

– Пффф! – Он пренебрежительно надул щеки. – Барони. Хулиганы. К тому же сомневаюсь, чтобы кто-нибудь видел мое лицо. И плащ этот тоже мне давай – не щеголять же тебе в нем, как королева фей.

– Где мы встретимся?

– Выходи за ворота, мимо виселицы и иди дальше по дороге. Если я правильно помню, где-то в полумиле к востоку, прямо у реки, есть заброшенный амбар. Теперь твой дублет – что у него за подкладка?

Он помог мне вывернуть дублет наизнанку. По счастью, тот оказался подбит простой серой фланелью, и когда я его застегнул, то сразу стал выглядеть скорее чудаком, чем карнавальным шутом. И по крайней мере, у меня остался меч. Арриго вскочил на коня, который как-то передернулся – несомненно, в предчувствии новых унижений.

– Погоди! Арриго, я не могу уехать, не попрощавшись с отцом, с Каренцей!

– А как по-твоему, чем была та сцена на Виа де Рустичи, если не самым роскошным прощанием в истории Флоренции? Я сделаю все, что нужно. Тебе просто надо убраться подальше. Твой отец поймет.

– Нет, не поймет.

– Если ты считаешь, что лучше ему завтра тебя похоронить, тогда, конечно, оставайся. Но я думаю, он предпочтет живого сына мертвому.

– Ты прав. Езжай. И, Арриго, – спасибо.

– Ты бы сделал то же самое.

Он махнул мне плащом, сунул его под бедро и поскакал легким галопом к башням и крышам города. Я же отвернулся от них – к Порта делла Джустициа, виселице и неведомому миру за ними.