Текст книги "Магический лабиринт"

Автор книги: Филип Хосе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

– Сейчас увидим, – сказал Бёртон.

– О да, увидим, если пароход затонет не слишком быстро. Я, мсье, медлил с уходом, желая напоследок выпить за души славных мужчин и женщин, павших в бою за это некогда великолепное судно, последнее из величайших достижений человеческой науки и техники. Quel dommage! Когда-нибудь я сочиню на это оду. По-французски, разумеется – ведь эсперанто не создан для высокой поэзии и ни в коей мере не может сравниться с моим родным языком. Давайте же вместе поднимем тост за тех, кого мы любили и кого уж больше нет. С воскрешениями покончено, мой друг. Умершие останутся мертвыми навеки.

– Возможно. Во всяком случае, я выпью с вами. Необъятные буфеты с напитками за баром были заперты перед боем, но ключ лежал в одном из ящиков, и де Бержерак, зайдя за стойку, отпер буфет, оглядел ряд бутылок, достав затем из углубления одну.

– Эта бутылка была сделана в Пароландо. и уцелела во множестве боев и множестве попоек. Она наполнена отменным бургундским, которое время от времени находили в разных Граалях, но не пили, а сливали сюда ради особого случая. Я полагаю, теперь этот случай настал – хотя торжество получилось весьма печальным.

Бержерак отпер другой буфет, резной, где стояли хрустальные кубки, и поставил два на стойку, куда положил и шпагу. Бёртон тоже положил свою справа от себя. Француз налил кубки до краев и поднял свой, а Бёртон – свой.

– За дорогих усопших! – сказал де Бержерак.

– За них, – сказал Бёртон, и оба выпили немного вина.

– Я небольшой приверженец спиртного, – сказал де Бержерак. – Оно низводит человека до уровня скота, я же предпочитаю постоянно помнить о том, что я человек. Но теперь действительно особый случай. Еще один тост, мой друг, а затем приступим к делу.

– За раскрытие тайны этого мира, – сказал Бёртон, и они снова выпили. Сирано поставил свой кубок.

– Что ж, мсье Бёртон, капитан бывших десантников бывшего "Рекса" – я ненавижу войну и кровопролитие, но долг свой знаю и выполняю его, когда нужно. Мы оба с вами – прекрасные люди, и стыдно будет, если один из нас умрет, стараясь доказать, что он лучше другого. Платить за истину ценой своей гибели противоречит здравому смыслу. Поэтому я предлагаю считать победителем того, кто первый пустит другому кровь. И если, о чем молю Творца, которого нет, первая рана не будет роковой, победитель возьмет побежденного в плен, после чего мы спешно, но с достоинством покинем это судно, пока оно не затонуло.

– Клянусь честью, так и будет, – сказал Бёртон.

– Прекрасно? Защищайтесь же!

Отсалютовав друг другу, оба приняли классическую оборонительную позицию: левая нога позади правой под прямым углом к ней, колени . согнуты, тело повернуто боком, чтобы уменьшить площадь попадания, левая рука приподнята, плечо параллельно земле, предплечье под прямым углом к нему, кисть свободна;

правая рука опущена, и шпага служит ее непосредственным продолжением. Круглая coquille, чашка эфеса, в этой позиции защищает предплечье.

Де Бержерак с возгласом, соответствующим английскому "ха", прыгнул вперед. Двигался он быстро, как молния, как было известно Бёртону из его биографии и из прошлой дуэли с ним. Но и Бёртон отличался необычайной быстротой. После многолетней практики на Земле и здесь он на каждый вид атаки отвечал почти автоматически.

Бержерак метил Бёртону в плечо. Бёртон отразил удар и перешел в контратаку. Бержерак тоже отразил и сделал выпад поверх шпаги Бёртона, но тот совершил встречный выпад, отведя чашкой острие противника и почти одновременно направив свое острие противнику в плечо.

Де Бержерак снова парировал и сделал быстрый выпад в обход эфеса Бёртона, снова целя ему в руку. Этот прием назывался "тычок" или "клевок".

Бёртон отклонил острие – при этом край клинка проехался ему по руке, но кровь не выступила.

Дуэль на рапирах или шпагах напоминает попытки продеть нитку в движущуюся иглу. Острие шпаги атакующего – это конец нити, а шпага обороняющегося – ушко иглы. Ушко должно быть как можно уже и в данном случае таким и было. Но проходит секунда – и вот игла с ниткой меняются ролями. В защите двух славных фехтовальщиков почти не было просветов – она приоткрывалась лишь на миг, когда шпага, переходя в атаку, описывала небольшой круг,

В спортивном фехтовании не разрешается целить в голову, руки, ноги, но выпады ниже пояса допускаются. В настоящем же бою наносят удары и в голову, и по всему телу. Проткнуть можно что угодно, даже большой палец ноги – лишь бы противник не насадил тебя при этом на шпагу.

Считается аксиомой, что фехтовальщик с безупречной защитой проиграть не может. Ну а если . защита безупречна у обоих дуэлянтов? Что же тогда – нашла коса на камень? Нет. Человек – не коса и не камень. Один из противников непременно устанет раньше другого, или обстановка будет помогать одному из бойцов. Всегда можно поскользнуться на полу, а в данном случае – на щепке от мебели, на бутылке или споткнуться о мертвое тело. Чей-нибудь крик, как было при первой дуэли Бёртона с Бержераком, может на долю секунды отвлечь бойца – и его быстрому, как кошка, и зоркому, как орел, противнику этой доли хватит.

Бёртон думал об этом краем сознания, основная часть которого была занята пляской клинков. Противник был выше его и руки имел длиннее. Но это еще не означало, что Бёртон был в невыгодном положении. Если поединок пойдет на более близкой дистанции, длинная рука француза утратит свое значение, а Бёртон получит преимущество.

Бержерак это знал – он все знал о фехтовании – и держал выгодную для себя дистанцию.

Звенела сталь, и дыхание со свистом вырывалось из груди бойцов. Бержерак, продолжая вести бой выпрямленной рукой, сосредоточил свои атаки на кисти и предплечье Бёртона, чтобы тот не мог достать его шпагой.

Англичанин держал руку согнутой, делая наклонные выпады, стараясь связать шпагу противника, "обойти" ее. Для этого шпагу нужно было отклонить в сторону боковым ударом. При "обходах" конец шпаги Бёртона описывал полный круг.

Тем временем он искал слабые места Бержерака, точно так же как француз изучал его. Искал и не находил. И надеялся, что де Бержерак, в свою очередь, не найдет никакого изъяна.

Как и в первом поединке, они установили ровный ритм атаки и парирования, рипоста и контрпарирования. Даже финты стали частью ритма, поскольку ни один не поддавался на них и не открывался.

Оба ждали момента, когда противник откроется и недостаточно быстро загородится. По лицу де Бержерака лился пот, промывая ручейки в копоти. И Бёртону пот ел глаза. Когда становилось невмоготу, он отскакивал назад и быстро вытирал лоб и глаза левой рукой. Француз пользовался этими перерывами, чтобы самому утереть пот платочком, засунутым за пояс кильта. Перерывы делались все чаще – не только чтобы утереть пот, но и чтобы отдышаться.

В одну из таких передышек Бёртон сорвал нагрудную повязку с мертвой женщины, чтобы промокнуть ею пот. Потом, следя, не предпримет ли де Бержерак "флеш" – атаку с разбега, – он обвязал эту тряпицу вокруг головы. Де Бержерак, следуя его примеру, снял повязку с другого тела и обвязал себе голову.

У Бёртона пересохло во рту, и язык сделался большим и шершавым, как огурец.

– Минутное перемирие, мсье де Бержерак, – прохрипел он. – Выпьем чего-нибудь, пока не померли от жажды.

– Согласен.

Бёртон зашел за стойку, но в кранах не было воды. Тогда он достал из открытого французом буфета бутылку "пурпурной страсти" и вытащил зубами пластмассовую пробку. Первый глоток он предложил де Бержераку, но тот отказался. Тогда Бёртон напился и передал бутылку через стойку французу. Напиток обжег ему горло, согрел грудь и нутро и немного утолил жажду полностью утолить ее могла только вода.

Де Бержерак посмотрел сквозь бутылку на свет:

– Ага! Вы проглотили три унции, мой друг. Я выпью столько же, чтобы степень нашего опьянения была одинаковой. Будет нехорошо, если я убью вас из-за того, что вы окажетесь пьянее меня. Вы могли бы тогда пожаловаться на мое нечестное поведение, и вопрос о том, кто же лучше фехтует, так и остался бы без ответа.

Бёртон рассмеялся по-своему – сквозь зубы. Де Бержерак вздрогнул.

– Вы точно кот, мой друг.

Он выпил и поставил бутылку, кашляя и обливаясь слезами.

– Mordioux! Нет, это не французское вино! Такое пьют только северные варвары – англичане!

– Неужели вы ни разу его не пробовали? За все длинное путешествие?

– Я же говорил вам, что очень мало пью. Helas! Ни разу в жизни я не дрался на дуэли, не будучи трезвым, как стеклышко. А теперь я чувствую, как поет во мне кровь, как возвращаются силы – и знаю, что все это фальшь, обман, вызванный спиртным. Ну что ж. Если я несколько навеселе, отчего реакция у меня стала медленнее и глаз слабее, то ведь и вы в том же положении.

– На алкоголь все реагируют по-разному, – заметил Бёртон. – Очень возможно, что я, любящий крепкие напитки, больше привык к ним. И теперь получу преимущество.

– Посмотрим, – улыбнулся де Бержерак. – А теперь, мсье, не выйдете ли вы из-за стойки, чтобы мы могли возобновить наш маленький спор?

– Разумеется, – Бёртон обошел бар. Почему бы сейчас не попробовать флеш? Если он промахнется или его удар с налету будет отражен, он потеряет равновесие и станет легкой добычей для Бержерака. Есть, однако, возможность прорвать защиту француза.

Нет, нет. Пришла бы ему в голову эта мысль, не влей он в себя три унции пятнадцатиградусной "пурпурной страсти"? Нет. Нельзя.

Ну а если взять бутылку и швырнуть ее, одновременно предприняв флеш? Противнику придется пригнуться, и это он утратит равновесие.

Бёртон остановился рядом с винной бутылкой. Де Бержерак ждал. Бёртон разжал левую руку и вздохнул. Француз с улыбкой отвесил ему легкий поклон.

– Мои поздравления, мсье. Я надеялся, что вы не поддадитесь искушению и не прибегнете к бесчестному приему. Это разногласие должно улаживать одной лишь шпагой. Я салютую вам за то, что вы это понимаете. И салютую, как лучшему противнику из всех, что мне встречались, а встречались мне сильнейшие из сильных. Как это прискорбно, какая это жалость, что при этой дуэли, великолепнейшей дуэли всех времен и мест, присутствуем только мы с вами. Какая драма! Нет, не драма – трагедия, величайшая потеря для человечества!

Бёртон заметил, что француз стал говорить несколько бессвязно. Следовало ожидать. Или он, хитрец, преувеличивает свое опьянение, чтобы усыпить бдительность Бёртона?

– В принципе я с вами согласен, – сказал Бёртон, – и благодарю вас за комплименты. Я тоже должен сказать, что вы – лучший фехтовальщик, которого я встречал. Однако, мсье, незадолго до этого вы намекнули на мое красноречие. Так вот, если в фехтовании мы и равны, то в умении трепать языком вы меня превосходите.

– Языком я орудую столь же легко, сколь и шпагой, – улыбнулся француз. Мои читатели и мои слушатели получали не меньше удовольствия, чем свидетели моих поединков. Я забыл о вашей англосаксонской сдержанности, мсье. Пусть же за меня впредь говорит моя шпага.

– Пусть. Защищайтесь!

Шпаги скрестились снова – атака, отражение, рипост, контррипост. Оба были безупречны в точности дистанции, в ритме, в расчете, в тактике и в координации.

Усталость и хмель одолевали Бёртона – он знал, что из-за них движется медленнее и глазомер у него уже не тот. Однако противник должен испытывать то же, если не в большей степени.

И вот, когда Бёртон отразил выпад, направленный в его левое плечо, и ответил выпадом, метящим в живот Бержераку, он увидел что-то на пороге у главной лестницы. Бёртон отскочил назад и крикнул:

– Стойте!

Де Бержерак, видя, что Бёртон смотрит ему за спину, тоже отскочил подальше, чтобы не быть застигнутым врасплох. И увидел воду, тонкой струйкой текущую через порог.

– Итак, мсье Бёртон, – сказал он, тяжело дыша, – вода поднялась до нашей палубы. Времени у нас немного. Пора заканчивать, да поскорее.

Бёртон очень устал и с трудом переводил дух, его точно ножами кололи под ребра.

Он подступил к французу, собравшись атаковать с разбега. Но де Бержерак опередил его и ринулся вперед, невесть откуда почерпнув энергию в своем щуплом теле. Возможно, он наконец-то заметил брешь в защите Бёртона. Или решил, что его противник обессилел больше, чем он сам.

Как бы там ни было, он просчитался. Точнее, расчет его был, возможно, и верен, но Бёртон вдруг понял – по телесному языку Бержерака, по сокращению некоторых мускулов, по легкому прищуру глаз, – что намерен сделать француз. Понял еще и потому, что сам готовился к тому же и подавлял сигналы своего тела, чтобы не выдать себя.

Де Бержерак бросился вперед, стараясь отжать в сторону шпагу Бёртона. Этот прием иногда использовался при внезапных атаках и мог бы удаться, если бы Бёртон не ждал его, если бы Бёртон, так сказать, не видел перед собой своего зеркального отражения, выполняющего тот же маневр.

Для успешного флеша требуется внезапность, быстрота и преодоление защиты противника. Быстрота у Бержерака была, но внезапности не получилось, поэтому защиту преодолеть он не смог.

Знающий зритель отметил бы, что де Бержерак пользуется преимуществом. Он держался прямее Бёртона, рука его была выше, что позволяло более сильной половине его клинка, от эфеса до середины, отвести в сторону более слабую половину клинка Бёртона – от середины до острия.

Но Бёртон подставил верхнюю часть шпаги, сбил шпагу де Бержерака вниз и тут же пронзил противнику левое плечо. Лицо де Бержерака в не покрытых копотью местах сделалось серым, но шпаги он не выпустил. Бёртон мог бы убить его в тот момент.

Бержерак в шоке, покачиваясь, все же нашел в себе силы улыбнуться.

– Первая кровь за вами, мсье. Вы победили. Я признаю, что победа за вами, однако не стыжусь...

– Позвольте мне помочь вам, – сказал Бёртон, и тут кто-то с порога выстрелил из пистолета.

Бержерак споткнулся и тяжело упал лицом вниз. Пуля попала ему в спину около поясницы.

Бёртон взглянул в сторону двери.

Там стояла Алиса с дымящимся пистолетом в руке.

– Боже! – вскрикнул Бёртон. – Зачем ты это сделала, Алиса? Алиса бросилась к нему, шлепая по воде. Бёртон присел и перевернул француза, положив его голову себе на колени. Алиса стала рядом.

– В чем дело? Ведь это же враг?

– Да, но он только что сдался. Знаешь, кто это? Сирано де Бержерак!

– О Господи!

Де Бержерак открыл глаза и взглянул на Алису:

– Вам следило бы сначала выяснить, как обстоят дела, мадам. Впрочем... люди так редко дают себе этот труд. Вода быстро прибывала, и палуба перекашивалась – этак де Бержерака -скоро покроет с головой. Он закрыл глаза и открыл их снова.

– Бёртон?

– Да?

– Теперь я вспомнил. Как же глупы мы были оба. Ведь вы тот самый Бёртон... Клеменс говорил, что вас... завербовал этик.

– Да.

– Зачем же мы... тогда дрались? Я... слишком поздно вспомнил... нам... следовало бы отправиться... в башню... вместе. Теперь... я...

Бёртон наклонился, чтобы расслышать угасающий голос.

– Что вы говорите?

– ...ненавидел войну... и глупость... Бёртону показалось, что де Бержерак умер, но француз вымолвил еще:

– Констанс! – потом вздохнул, и его не стало. Бёртон заплакал.

ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

ПОСЛЕДНИЕ 20 000 МИЛЬ

ГЛАВА 39

Бёртону и Харгривз, наряду с другими оставшимися в живых пришлось выдержать гнев Ла Виро. Высокий, темнолицый, большеносый епископ бушевал битый час, расхаживая перед шеренгой "преступников". Они стояли у почернелого собора, огромного и крайне нелепого сооружения.

Греческий портик с ионическими колоннами венчал луковичный купол с гигантской каменной спиралью на макушке. Все это были символы Церкви Второго Шанса, что не мешало Бёртону и прочим находить собор безобразным и смешным. Как ни странно, но именно дурной вкус Ла Виро, создателя этого архитектурного чуда, помог им выдержать гневную речь. Он был во многом прав, но нагородил и немало глупостей.

Что ж делать – только он мог дать им Граали, одежду, кров. Поэтому спасенные не защищались, но давали выход своему гневу, втихомолку посмеиваясь над уродливым храмом и его строителем.

Наконец Ла Виро устал живописать глупость, черствость, жестокость, кровожадность и эгоизм тех, кто стоял перед ним. Он воздел руки и заявил, что ему тошно на них смотреть. Он вернется в храм и помолится за ка убитых ими вироландцев. А также за живых и мертвых грешников, хотя они этого не заслуживают Корабельщиков он передаёт брату Фениксо, известному ранее как Герман Геринг.

– Вид у вас как у наказанных за дело детей, – сказал Геринг. – Надеюсь, вы так себя и чувствуете. Но пока что я не питаю на ваш счет особых надежд. Это потому, что я зол на вас. Но я преодолею свой гнев и тогда сделаю все, чтобы помочь вам измениться к лучшему.

Он провел всех в заднее помещение храма, где вручил каждому Грааль и одежду, включая и теплые вещи.

– Все остальное, что вам понадобится, придется добывать самим, – сказал он и отпустил всех, попросив остаться одного Бёртона.

– Вы слышали, что Сэмюэль Клеменс умер от сердечного приступа?

Бёртон кивнул.

– Очевидно, он думал, что брат Эрик по-прежнему намерен свести с ним старые счеты. Это оказалось последней каплей после того, что он пережил во время боя. Последняя соломинка сломала спину верблюда – и сердце человека.

– Джо Миллер рассказал мне об этом утром, – сказал Бёртон.

– Да-а. Если кто-то не займется этим титантропом, он тоже умрет от разбитого сердца. Он по-настоящему любил Клеменса.

Геринг спросил Бёртона, намерен ли тот продолжать свой пути к истокам. Бёртон ответил, что не затем шел так далеко, чтобы отказаться. И намерен отправиться к башне как можно скорее.

– Придется вам построить себе парусник. Люди Клеменса, конечно, не разрешат вам плыть вместе с ними на "Афиш не расклеивать".

– Кто знает.

– Вы хотите сказать, что похитите катер в случае отказа? Бёртон промолчал.

– Есть ли предел насилию, которое вы творите?

– Я не говорил, что прибегну к насилию. Я только намеревался в ближайшее время поговорить с Андерсоном.

– Андерсон убит. Предупреждаю вас, Бёртон – не лейте больше здесь крови!

– Я сделаю все, чтобы этого избежать. Право же, мне это нравится не больше, чем вам. Однако я реалист.

Маленький катер "После вас, гасконец" пропал вместе со всей командой. Никто не знал, что с ним сталось, хотя некоторые вироландцы будто бы видели, как он взорвался.

– На катере, если идти хорошим ходом, до истока можно добраться дней за тридцать, – сказал Геринг. – Но агенты этиков окажутся там раньше вас.

– Так вы о них знаете? – опешил Бёртон.

– Да. Я говорил ночью с Фрайгейтом и с Миллером, стараясь облегчить их горе. Я и раньше знал больше, чем вы думаете, и многое подозревал. С полным основанием, как выяснилось. Ни один из двоих не счел нужным скрыть от меня существование этика-ренегата. Я рассказал об этом Ла Виро, и он теперь погружен в тяжкие раздумья. Это стало для него большим потрясением, хотя нисколько не отразилось на его вере.

– А на вашей?

– Не вижу причин ее менять. Я никогда не считал создателей этого мира ни ангелами, ни демонами. Однако две истории, услышанные мною, содержат немало загадок. Самая интригующая и самая печальная из них касается участи, постигшей инопланетянина с корабля Клеменса – кажется, его звали Монат.

– Как? В первый раз слышу об этом.

Геринг передал ему рассказ Миллера и спросил:

– Так вы говорите, что его спутник, Фрайгейт, тоже исчез?

– Тот Питер Джейрус Фрайгейт был агентом. Он не был точной копией Фрайгейта, о котором вы говорите, но очень на него походил. Он мог бы быть братом Фрайгейта.

– Возможно, когда вы попадете в башню – если попадете, – вы найдете ответ.

– Я нашел бы ответ еще скорее, если бы догнал агентов, ушедших на катере, – мрачно сказал Бёртон.

Поговорив с Герингом еще немного, он ушел, так и не сказав Герману, что означают новости о Монате и мнимом Фрайгейте. А означают они, что этик Икс, Таинственный. Незнакомец, плавал на "Внаем не сдается". И что он избавился от Моната часов восемь спустя после своего появления на судне. Почему? Потому что. Монат узнал бы его. Икс сменил свой облик, но Монат опознал бы его рано или поздно. Скорее рано. Поэтому этику пришлось действовать быстро. Хотелось бы Бёртону знать...

Итак, Икс плавал у Клеменса. Остался ли он в живых после боя? Если да, он должен быть где-то здесь, в горстке спасшихся с "Внаем не сдается".

Если только он не уплыл сразу вверх по Реке или не перебрался на другой берег.

Бёртон вернулся к Герингу и спросил, нет ли спасенных на той стороне озера и не ушел ли кто-нибудь по скальной тропе через пролив.

– Нет, – сказал тот. – Если бы были такие, я бы знал, Бёртон постарался не выказать своего волнения, но Геринг спросил с улыбкой:

– Вы думаете, что Икс здесь, не так ли? Близкий, но неузнаваемый?

– Вы чертовски догадливы. Да, я так думаю – если только он жив. Струбвелл и Подебрад были агентами – теперь об этом можно сказать, – но они убиты. Возможно, та же участь постигла и Икса.

– А видел ли кто-нибудь, как погибли Струбвелл и Подебрад? Да, знаю – Джо Миллер считает Струбвёлла убитым, поскольку тот не вышел из рубки, когда она обвалилась. Но Струбвелл мог выйти и позже. А о Подебраде известно лишь то, что его никто не видел после столкновения судов.

– Хотел бы я заполучить их живыми. Уж я бы вызнал у них правду. Однако я все же думаю, что они мертвы. Веским доказательством служит то, что вы, местные жители, их не видели. Что же до Икса – не знаю.

Бёртон простился с Герингом и пошел к полуобгоревшему причалу, где стоял "Афиш не расклеивать", похожий на чудовищную черную черепаху. Круглый верх был панцирем, а длинный узкий нос – вылезающей из него головой. Дуло торчащего на носу парового пулемета было языком, а дуло, торчащее на корме, – хвостом.

Бёртон слышал от кого-то из команды, что катер имеет на борту большой батацитор и может разместить с удобствами пятнадцать человек, а если потесниться, то и двадцать. Он делает тридцати пять миль в час против десятимильного течения и десятимильного же ветра. На катере есть пятнадцать винтовок и пятнадцать пистолетов, стреляющих пороховыми патронами, десять пневматические винтовок и еще много разного оружия.

На причале стояли Джо Миллер, с ручищей в гипсе, несколько членов команды и несколько спасшихся с "Внаем не сдается" Бёртону описали нового капитана "Афиш", и он узнал Кимона без труда.

Кимон, невысокий, коренастый, смуглый, с внимательными карими глазами, был древним греком, чьи деяния Бёртон изучал и в школе, и после нее. Кимон, крупный военачальник, флотоводец и государственный деятель, был одним из создателей афинского государства после персидских войн. Родился он в 505 году до н. э. если Бёртон правильно помнил. Консерватор Кимон стоял за союз со Спартой, что шло вразрез с политикой Перикла. Отцом его был знаменитый Мильтиад, победитель в битве при Марафоне, где греки . обратили вспять орды Ксеркса. Кимон участвовал в морской битве при Саламине, и которой афиняне потопили двести вражеских судов, сами потеряли только сорок, и навсегда покончили с господством персиан на море.

В 475 году Кимон изгнал пиратов со Скироса, нашел и перевез в Афины кости Тезея, легендарного основателя аттического государства, убившего Минотавра в лабиринтах Кносса. Кимон был в числе судей, давших Софоклу первый приз за его трагедию на состязаниях в Дионисии, в 468 году.

В 450-м Кимон возглавил экспедицию против Кипра и погиб во время осады Китиума. Его тело отвезли в Афины и похоронили там.

Сейчас он был вполне живой и очень вредный. Он громко спорил с группой людей Клеменса. Бёртон, изображая из себя вироландца, стоял и слушал.

Спор, видимо, шел о том, кого катер возьмет в дальнейшее путешествие вверх по Реке, а также о старшинстве. Кроме одиннадцати членов команды "Афиш" в живых осталось еще десять человек с корабля Клеменса. Трое из них были старше Кимона по званию, но Кимон настаивал на том, что командир катера он и каждый, кто взойдет на борт, будет ему подчиняться. Кроме того, он не возьмет в рейс больше одиннадцати человек, и ими станет команда "Афиш". Впрочем, он готов взять и посторонних, если кто-то из его людей не пожелает плыть дальше.

Кимон и остальные вскоре ушли на катер, но их громкие голоса доносились сквозь открытые иллюминаторы.

Титантроп не пошел внутрь. Он стоял на месте, тихо бормоча что-то себе под нос. Глаза у него были красные, и видно было, что он в глубоком горе.

Бёртон подошел к нему и представился.

Джо Миллер густым басом пророкотал по-английски:

– Да, я злышал про ваз, мизтер Бёртон. Зэм говорил мне. Как вы здезь оказализь?

– Я плыл на "Рексе", – неохотно сознался Бёртон.

– Какого черта вы там делали? Ведь вы – один из людей этика, так?

– Да. Но я не знал до вчерашнего дня, что и на "Внаем не сдается" есть его рекруты. Хотя, по правде сказать, подозрения у меня были.

– А кто зказал вам вчера?

– Сирано де Бержерак.

– Зирано! – просветлел Джо. – Так он жив? Я думал, нет. Где он?

– Нет, он убит. Но он узнал меня и сказал, что к нему и Клеменсу тоже приходил этик.

Бёртон счел за благо умолчать о том, что это его женщина убила де Бержерака.

Титантроп, казалось, переживал какую-то внутреннюю борьбу. Потом он успокоился, едва заметно улыбнулся и протянул Бёртону свою здоровенную лапу.

– На, держи. Я на тебя зла не держу. Взе мы хороши. Превратнозти войны, как говаривал Зэм.

Рука Бёртона исчезла в ладони титантропа. Джо с умеренной силой пожал ее и отпустил.

– Не надо бы тут разговаривать, – сказал Бёртон. – Слишком много народу. Пойдем со мной, и я представлю тебя людям, которые знают про этика.

Они пошли к холму за храмом, где Алиса и остальные строили хижины. Бёртон отозвал в сторону ее, Фрайгейта, Нура и Афру Бен. Представив им Миллера, Бёртон попросил Джо рассказать все, что ему известно об Иксе и его рекрутах. Рассказ получился длинный, часто прерывался вопросами и закончился лишь, когда ужин давно прошел. Не достроив свои хижины, пятеро улеглись спать в портике храма, укрывшись одеждой.

После завтрака они снова занялись стройкой, и к вечеру две хижины были готовы. Миллер ненадолго спустился к катеру посмотреть, что там происходит. Когда он вернулся, Бёртон стал рассказывать свою историю. Рассказ пришлось прервать ради погребальной церемонии – хоронили тех, кто не потонул. До похорон их держали в спирту, а теперь уложили на деревянный помост. Миллер оплакивая Сэма Клеменса и свою подругу, огромную, рыжую древнюю киммерийку.

Когда Бёртон, представляющий "Рекс", и Кимон, представляющий "Внаем не сдается", произнесли несколько слов в память о своих павших товарищах, Ла Виро сказал краткую, но страстную речь о бесполезности их гибели. После этого мертвых возложили на огромный костер и сожгли. Лишь к шести утра, когда пошел дождь, Бёртон и его спутника досказали свое.

– Я не зобиралзя плыть дальше. – сказал им Джо. – То езть хотел проплыть еще немного, чтобы найти звоих и бзтатьзя з ними Хотя я не уверен, что был бы зчазтлив з ними теперь. Я злишком много видел, злишком много зтранзтвовал, зтал злишком цивилизованным, чтобы мне там было хорошо. Но взе равно к башне я плыть не хотел. Зачем она мне? А теперь, когда я взтретил ваз, я пожалуй, поплыву. Иначе и гибель Зэма, и зтрадания, и гибель взех этих людей будут напразны. И еще я хочу узнать, кто такой этик. Езли он нас дурачил, как подозревали мы з Зэмом, я его на кузочки разорву, шкуру здеру полозками.

– Полосками? – спросил Бёртон. – Это как же?

– Так говорят в моем племени. Что тут непонятного?

– Кто еще с вашего судна знает об этике?

– Один маленький француз, Маршелен, или барон де Марбо. Зэм ему раззказал. Зэм зчитал, что ему можно доверять. Потом еще этот бедный китаец Тай-Пен по-назтоящему его звать Ли По Потом чернозадый вышибала Том Терпин – он еще здорово бацает по клавишам. К Тому этик не приходил, но Тай-Пен как-то брякнул ему по пьянке, что, мол, небожитель, наверно, давным-давно помер от цирроза печени, поэтому нам пришлозь принять и Тома. Но он хороший мужик. Еще Эли Паркер – к нему этик тоже не при ходил, но Зэм зказал ему, потому что на Земле Эли был хорошим другом генерала Улизза Гранта и злужил в его штабе в гражданзкую войну. На пароходе Эли злужил механиком. Он индеец ирокез из племени зенека. И еще древний шумер, Гильгамеш.

– Гильгамеш?

– А я что говорю. Зэм говорил – кто знает, может, он назтоящий царь города Урука, который жил в третьем тызячелетии до нашей эры. Вряд ли нам мог взтретитьзя кто-то, кто знал настоящего Гильгамеша, поэтому точно мы не знали. Ну, и еще древний майя, Ах-К'ак. Он ужазно зильный, хотя и коротышка.

– Ах-К'ак на языке майя значит "огонь", – заметил Бёртон.

– Ага. Но от огня в нем ничего нет, он больше змахивает на колобок. Жирный, как звинья. Но очень зильный, как зказал. Зтреляет из лука дальше взех, кого я знаю – кроме меня, конечно. Дальше даже, чем жители каменного века, которые з нами плавали. У него на верхней губе татуировка – узы, как у дикаря з Борнео.

– Значит, Кимон и все прочие ничего не знают об Иксе и агентах? – спросил Бёртон.

– Езли бы знали, я бы так и зказал.

– Однако среди них могут быть агенты, – заметил Нур эль-Музафир.

– Мне бы хотелось поговорить со всеми, кого ты назвал, – сказал Бёртон. Помолчав, он добавил: – Если бы все мы, знающие об этике, сели на катер, остальным бы пришлось остаться здесь, уступив нам место. Как ты думаешь, возможно это?

– А как же, – ухмыльнулся титант-роп, показав огромные зубищи – Очень даже возможно. Взе равно что найти ледышку в козтре.

– Тогда нам придется захватить катер. Угнать его.

– Я так и думал. И почему это мы делаем зтолько неэтичных вещей, чтобы помочь этику?

ГЛАВА 40

В группе было одиннадцать человек. Пятерых из них завербовал сам этик-ренегат, Это были Ричард Фрэнсис Бёртон, Нурэддин эль-Музафир, Тай-Пен, Гильгамеш и Ах-К'ак. Так они, по крайней мере, утверждали. Но Бёртон мог быть уверен только в самом себе. В группе могли быть и агенты, и даже этики.

Джо Миллеру об Иксе рассказал Сэмюэль Клеменс. Алисе – Бёртон. Афра Бен не знала об этике до вчерашнего дня, но горела желанием участвовать в экспедиции. Ей рассказал о Незнакомце де Марбо, слышавший о нем от Клеменса. Поскольку эти двое когдато были любовниками и опять стали ими, все остальные согласились взять с собой Афру.

Эли Паркер, сенека, тоже узнавший об Иксе от Клеменса, сначала собрался с ними, но передумал.

– Пусть черти возьмут башню, этиков и все прочее, – сказал он Бёртону. – Я останусь здесь и попробую поднять "Внаем". Он лежит на глубине каких-нибудь сорока футов. Подниму его, починю и уплыву вниз по Реке. Что толку гибнуть, пытаясь доказать то, что доказать нельзя? Этики не желают, чтобы мы совали нос в их дела. По-моему, все несчастья произошли как раз из-за нашего вмешательства. Пискатор мог что-то напортить в башне. А Подебрад говорил Сэму, что правобережную линию могли повредить люди, которых он оставил в Нова Бохемуйо. Его офицеры собирались подрыться под питающий камень и посмотреть, нельзя ли использовать его как постоянный источник энергии. Подебрад не велел им это делать и, когда улетал, взял с них слово. Но опасался, что они нарушили обещание и каким-то образом повредили цепь. Если так, вся та местность должна была взлететь на воздух и получиться такая дыра, что справа от Реки образовалось бы новое озеро. Нова Бохемуйо исчезла бы с лица земли. Там были залежи ископаемых – но, если правда то, что говорил Подебрад, теперь конец и рудникам, и новым богемам. Короче, мне неохота связываться с этиками. Я не трус, и все, кто меня знает, подтвердят это. Просто я считаю неправильным вмешиваться в то, в чем мы ничего . не смыслим.