Текст книги "M&D"

Автор книги: Федор Московцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Глава 45

Рыжеватая мгла застилала Дунай, каменные набережные и золотистые платаны. Имоджин, выйдя из дому, наслаждалась живительной свежестью воздуха, великолепием наступающего вечера. С момента возвращения в Будапешт из Италии это был, пожалуй, первый день, когда она спокойно могла размышлять о том, что дальше будет.

В редакции приняли её репортаж, который она перепечатала из присланного Андреем журнала. Правда, его урезали и подправили, зато фотографиями остались довольны и даже поломали голову над тем, какие лучше выбрать. Главное, что ей удалось закрепиться на этой работе.

В этот последний февральский день она размышляла над тем, что привело её к такому позитивному настрою, в котором она теперь была, наконец, уверена. Она шла в последних лучах солнца, уже, казалось, тронутого весною, и говорила себе:

«Andrew не любит меня. Он вообще никого не любит. Когда-то любил, а сейчас нет. И я не психотерапевт, чтоб разбираться в его проблемах, свои бы решить. Конечно же, у него полно достоинств. Он не тот одинокий городской холостяк, инфантильный и бездеятельный, которых столько развелось вокруг. У него нет мазохистского упоения собственными комплексами и неврозами. Он не сидит тупо в квартире или в баре, терзаясь и комплексуя, пока какая-нибудь энергичная особа не затеет испытать на нём свои сексуальные наработки. Этот холостяк, наверное, самый холостой из всех женатых и холостых, уверенно идёт по жизни, расталкивая локтями соперников, лишь иногда на мгновение останавливаясь, чтобы снять девочку или поправить галстук. Он создал великолепный мир, в котором легко может жить один, без меня. Но я-то должна иметь рядом с собой надёжного мужчину».

На площади Kalvin она не столько узнала, сколько угадала образ, о котором думала, но надеялась увидеть немного позже, после того, как совершит свой ритуал. В преддверии новых дней ей хотелось бы сосредоточиться, она шла, как на экзамен, хорошо подготовленная, и ей не нужны были подсказки.

Проходя по мосту Szabadsag, Имоджин задумалась над признанием, которое ей, наконец, удалось выбить с Andrew. В последнем письме он написал, что когда-то безумно любил девушку по имени Катя, но она погибла в 97-м году, и с тех пор его сердце словно оделось камнем, и не воспринимает новую любовь. Почему не сказал об этом раньше? Он привёл, как обычно, интересный пример. Данила встречался с девушкой, у них были прекрасные отношения, и в скором времени они собирались сойтись. Однажды, когда они нежились поутру в постели, Полина (так её звали) спросила, сколько у него до неё было женщин. Он, понятное дело, сказал, что она – первая, но она была настолько настойчива, что для достижения цели пообещала сделать своё признание – но только после него. Данила (недаром с отличием закончил Бауманский институт) скрупулёзно подсчитал и выдал цифру – тридцать семь. «Пять», – выдавила она сквозь зубы, и стала спешно одеваться. Стоя в дверях, сказала, что в момент шокирующего признания почувствовала, как в комнату, одна за другой, заходят тридцать две обнаженные девушки – разница в количестве сексуальных партнеров. Она ушла, и больше они не виделись.

Конечно, Андрей оказался настолько тактичен, что под пыткой рассказал только об одном эпизоде, но и этого оказалось достаточно. Умершая заполнила его жизнь, и, хотя он оправился от потрясения, это ещё долго будет его преследовать, и отравлять жизнь другим девушкам, пример тому – их первая ночь в Венеции.

Венеция! Вот это город для него. Он восторгался этим городом, говорил, что с удовольствием пожил бы в нём лет пятьсот назад, в эпоху расцвета венецианской республики. А Мост Вздохов вызывал в нём единственную ассоциацию – по нему, из здания суда в тюрьму, когда-то проводили самого Джакомо Казанова, но этому авантюристу, в отличие от других арестантов, впоследствии удалось сбежать.

Имоджин миновала мост, и чем нетерпеливее жаждала она полного освобождения, которое, как она думала, наступит возле статуи святого Геллерта, тем быстрее шла. Возле купален Геллерт тень, которая мелькнула перед ней на площади Kalvin, приблизилась, приобрела отчетливость, и Имоджин суеверно отвернулась. Это был Ференц, он шёл за ней, вероятно, от самого дома, и настиг в том самом месте, где они познакомились. Повернувшись лицом, она сказала:

– Я собиралась позвонить тебе сегодня вечером. Но я не хотела тебя видеть до того, как… ну, ты знаешь мою странность – ритуал возле святого.

В его облике, в его манере держаться проступала та ясность души, которая так нравилась Имоджин. Его лицо, немного осунувшееся и очень спокойное, говорило о глубоком скрытом страдании.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Позже, дорогой, я же сказала, что собиралась набрать тебе сегодня вечером. Надо же, как всё совпало.

– Тогда я пойду с тобой, – обрадовался он.

Она возразила – ритуал есть ритуал, ей нужно подняться на холм одной, и пусть её друг простит ей эту маленькую слабость.

– У тебя там свидание? – недоверчиво спросил он.

– Нет же, глупый, какое может быть свидание в священном месте!

Имоджин легонько толкнула Ференца, и её прикосновение немного его успокоило.

– Но если ты всё равно уже решила, зачем туда ходить?

И он опасливо посмотрел в сторону холма. Но она упорно стояла на своём – ей нужно сходить, если запланировано, то это надо сделать. В его глазах появилось то упрямо-недоверчивое выражение, характерное для моментов, когда ему хочется во что бы то ни стало переломить ситуацию.

– Прошло два месяца, как ты говорила, теперь ты можешь мне сказать: мы вместе, или нет? Скажи мне, и иди, а я тебя тут подожду.

– Ференц, ты так долго ждал, почему не можешь потерпеть каких-то полчаса? Оставь мне это мизерное личное пространство, последнее препятствие между нами, пожалуйста, милый!

Казалось, он пал духом. Почему она не может успокоить его, и пойти совершать свой ритуал? А если она не хочет говорить, значит осталась вероятность, что она не вернётся к нему!?

– Но, дорогой, одна маленькая просьба смутила тебя! Ты не можешь пойти на мизерную уступку, как же ты планируешь дальше строить отношения? Запрёшь меня в клетку?

Имоджин собралась идти, но его недоверчивый взгляд остановил её. Она была огорчена, а ещё больше раздосадована. Ей казалось нелепым, что Ференц упирается, она рассчитывала на любовь и полное взаимопонимание, на то, что он окружит её заботой, и этим привяжет к себе, а не принуждением. Возможно, она бы поупрямилась для виду, подразнила, и не пошла бы к святому, но теперь это стало вопросом принципа.

– Так что же, ты не хочешь меня пускать на холм? – раздражённо спросила она.

Взгляд его внезапно просиял:

– Нет же, просто я… хотел, чтобы ты прежде выслушала меня. Пойми, я так долго страдал, что для меня мучительна каждая минута, проведенная без тебя!

Она почувствовала, что он говорит правду, и отвернулась.

– Я много думал в одиночестве. И без конца перебирал одни и те же мысли. Кажется, я передумал больше, чем за всю свою жизнь. Ничто не расширяет так умственный кругозор, как страдание. Я понял, что потерял тебя по своей вине. Надо было уметь удержать тебя. Только бы ты не раздумала за эти два месяца! – об этом были мои мысли, больше ничего не лезло в голову. Только бы не передумала, и тогда мы начнём всё сначала! Возможно, я недостаточно вникал в твои интересы, может, чем-то раздражал. Я столько передумал в поисках ошибки, из-за которой потерял тебя, не смог затмить того…

Он был так прямодушен и так искренен в своих сожалениях и в своём горе, что она уже готова была никуда не идти, но всё же решила играть до конца.

– Друг мой, я не могу пожаловаться на тебя.

Отвлеченное слово «друг» его добило.

Он заговорил о своей любви к ней, о том, как хотел позвонить первый, но передумал, и решил выследить, возможно, это бестактно, но он уже ничего не соображает от безумной страсти, и много чего ещё наговорил бы, но она его остановила, протянув руку:

– Я позвоню тебе, ведь так мы договорились ещё два месяца назад, и так я сказала в начале разговора.

Он покорно пожал ей руку, поняв, что продолжать упрашивать бессмысленно. Она пошла через парк к цитадели. Это удлиняло путь, но ей хотелось подольше побыть одной.

Теперь её уже не злило его упрямство, ей нужно было решить два вопроса. Во-первых, когда Ференц поймёт, что завоевал её, не разовьётся ли у него синдром Полины (Данилиной девушки)? Не станет ли напоминать о прошлом, сваливая в одну кучу что было и чего не было?

Другой вопрос: не встретится ли ей какой-нибудь другой казанова, которому она бросится на шею, позабыв благоразумие и осторожность? Этого она боялась больше всего, и, прежде чем давать ответ такому серьёзному человеку, как Ференц, нужно было покопаться в себе, чтобы себе же дать некоторые ответы.

Ей вспомнились слова Ференца, когда он говорил, что в женских поступках нет никакой закономерности: сегодня они принимают цветы и бриллианты от респектабельного мужчины, но отказывают ему в близости, а завтра встречают плохого парня на мотоцикле и падают в его объятия на ромашковом поле. А респектабельному мужчине невдомёк: «Чего хочет девушка?»

«Чего я хочу?» – сказала Имоджин вслух.

Помолчав, добавила:

– Откуда же мне знать, что я хочу? Жизни не хватит, чтобы ответить на этот вопрос, а я обещала Ференцу управиться за полчаса!

Так она шла, погружённая в свои непростые мысли. До памятника оставалось совсем немного, нужно было только подняться по крутой лестнице. Ей снова вспомнился Andrew. Неизбежно вспоминать его тут, возникшая ассоциация быстро закрепится. Святой Геллерт (Герард Сагредо) родился в Венеции! И она подумала, что всё же не была до конца счастлива, не испытала полностью того, что могла. Она чувствовала, что сердце её осталось там, в Италии. От этого все переживания.

Поднявшись, она посмотрела на огни Пешта на противоположной стороне реки. Там находится их с Ференцем дом. Сейчас они туда поедут, и у них никогда больше не будет недоразумений.

Опомнившись, она мысленно воскликнула: «Как?! Я разве уже приняла решение?»

И сама себе ответила: «Конечно, это так. У меня была сумасшедшая, почти что юношеская любовь, продлившаяся с марта по декабрь прошлого года, и это была моя любовь к Andrew. Потом мне повезло, и я встретила свою зрелую любовь, и это моя любовь к Ференцу».

Эта мысль показалась ей такой простой и естественной, что она, даже не взглянув на статую, стала быстро спускаться по лестнице. Чтобы сократить дорогу, вышла на набережную, и быстрым шагом пошла в сторону купален.

Она издали увидела Ференца, он всё так же стоял и смотрел в ту сторону, куда она ушла. Когда между ними оставалось менее десяти шагов, он обернулся. Он был таким потерянным и подавленным, но, увидев её радостное лицо, просиял.

– Ты ко мне вернулась!

Она бросилась в его объятия. Он принялся благодарить её, но она сказала:

– Не стоит, скажи «спасибо» Геллерту, сама-то я вовсе не хотела!

Глава 46

To: sovincom@vlink.ru

From: imogen@hotmail.com

Date: 03.03.1999

Chao, Andrew!

Ровно год назад мы познакомились, сегодня я вспоминала тебя, и вот что хочу сказать тебе в этот день. Могу признаться: ты – это лучшее, что было со мной.

Но моя любовь к тебе, такому далёкому (нас разделяло не одно только расстояние) мешала мне наладить личную жизнь и создать семью. Моя мама всё время внушала мне, как важна семья.

Не буду давать определение твоему отношению ко мне, ты это знаешь лучше меня.

Я встретила мужчину по имени Ференц, ему 36, сейчас я с ним. Он по-настоящему любит меня, и желает меня во всем блеске красоты и ума, независимую, искушенную, и от этого я для него становлюсь еще прекраснее и желаннее. Я делаю его счастливым уже тем, что мой выбор свободен, сознателен и разумен. Он не требует от меня ничего и не страдает оттого, что нет во мне ни детской чистоты, ни чахлой пресной невинности. Он понимает, как нелепо сожалеть о том, что жизнь, сделавшая женщину прекрасной, коснулась её.

Ференц полюбил меня со всеми теми чувствами, всеми привычками, с которыми я пришла к нему, со всем тем, что дал мне опыт, со всем тем, что дали мне другие, что дал мне ты.

А я получила от него то, что так давно хотела.

Ты удивительный человек, Andrew! Помнишь, я сказала, что, хоть ты и женат, но у тебя повадки холостяка? Я вспомнила об этом, когда прочитала твоё последнее письмо, в котором ты рассказывал о Кате.

Создатель наградил тебя хорошей памятью. Ты помнишь все, что касается меня и наших с тобой отношений. Мне всегда льстило твое внимание и то, с каким участием ты ко мне относишься. Но память сыграла с тобой злую шутку. Тебе неизбежно помнить твою погибшую невесту. Твое сердце покоится рядом с ней, в гробнице любви, воздвигнутой тобою. Ты никого не подпускаешь к своей святыне. За годы живых и мертвых странствий она привыкла к виражам твоего автомобиля, покачиванию вагонов и перегрузкам в самолетах. Малейшее упоминание о ней приводит тебя в священный трепет.

Поверь мне, я желаю тебе только добра и так же бережно отношусь ко всему, что тебе дорого, как ты относишься к моим ценностям. Послушай меня, – может, твоей святыне будет спокойнее в тени кипарисов и мрамора? Она закончила свое земное странствие, и видит бог, неизбежно ей покоиться в долине печали и безмолвия. А ты должен идти дальше, но уже без этого груза.

Прими мой совет, darling, он идёт из глубины моего сердца!

Твой друг,

Имоджин.

Глава 47

Всякое могло произойти, но только не превращение рыхлого обрюзгшего пиндоса Моничева в подтянутого элегантного джентльмена. Осталось только фамилию сменить – для полной завершенности этой чудной картины.

Реальные тектонические сдвиги – и в его внешнем облике, и в отношении к нему «старого седого полковника». С Першиным было всё по-другому – правда, внешне он не менялся.

О произошедших и будущих сдвигах думал Давиденко, когда Моничев принёс ему ежемесячный платёж и стал рассказывать о своих делах. Расширение основного бизнеса (сеть магазинов «Доступная техника»), открытие автосалона и пункта проката автомобилей; замдиректора «ВХК» уличен в расходовании средств предприятия на личные нужды – бухгалтер донесла; неэффективный менеджмент на заводе – акционеры сами не участвуют в делах, управляют через наёмных директоров; гендиректор Шмерко уходит в областную администрацию; директор «Доступной техники» выдвинул свою кандидатуру на всероссийском конкурсе «Менеджер года»…

– Ты как рыба – говоришь, но ни фига не понятно, – сказал Иосиф Григорьевич, разглядывая Моничева. Костюм из серебристой тафты с черными деталями из атласа, узкий галстук из шелка, жилет из шерсти с набивным рисунком в тон, ботинки из лаковой кожи. И каждый раз он приходит в разных нарядах – коллеги изумляются, что за овердресснутый тип!?

И фигура. Как он добился таких поразительных результатов: диеты, пластические хирурги, любовь?

Иосиф Григорьевич спросил, кто сейчас присматривает за гормональным фоном новоявленного денди – по-прежнему Антонина, или какая другая девушка. Моничев сделал правой рукой жест – нарисовал в воздухе крест, мол, избавился, открестился, слава богу:

– Кроме жены, у меня нет никого. Антонина уволилась, я ей дал хорошую рекомендацию – надо отдать ей должное, она прекрасный специалист.

«Молоденькая студенточка? Студентик? А может, всё сразу?!» – продолжал гадать Иосиф Григорьевич. Моничев тем временем принялся излагать свои стратегические задачи:

– Как мне обезопасить мои капиталовложения на заводе? Как выйти на зарубежных партнеров?

– Ответ такой, Николай: ты у нас стратег, а я – всего лишь тактик. Ты мне ставь задачу, а я её буду выполнять.

– Хорошо, давайте по порядку. Что будем делать с замдиректора?

– Опять ты за своё. Откуда мне знать, что? Премию ему выпиши. А если хочешь, давай посадим, только пусть твоя бухгалтер, или кто его уличил, напишет заявление в районный ОБЭП.

– Она напишет. А как насчёт того, чтобы меня продвинуть в гендиректоры? Шмерко-то уходит.

Иосиф Григорьевич сделал пометку в блокноте.

– Буду говорить со своими, вброшу эту идею, но не уверен, что всё получится по-твоему. Доля Першина была уменьшена, есть более крупные держатели акций, и у них достаточно покровителей, некоторые имеют прямой выход на губернатора. Но это не такая уж недостижимая задача, допускаю, что в следующем году мы её не выполним, но если как следует примемся за дело, то обязательно доведём его до логического конца. Так что, мужчина, определяйтесь: делать или не делать.

– Делать, Иосиф Григорьевич!

Давиденко спохватился:

– У тебя уволилась бухгалтер, а ты мне не присылал новую. На беседу – посмотреть, свой ли человек, или неясный, чуждый нам. Данные других сотрудников, особенно охранников. Вспомни, как тебя подставили твои церберы, когда на тебя напали. Смотри, ещё раз такое случится, и я умою руки, потому что ты не следишь за кадровым составом. И моих людей – надёжных и проверенных – на работу не берёшь, брезгуешь.

– Я принял одного по вашей рекомендации, двое других пока думают над моим предложением, – с готовностью откликнулся Моничев. – Личные дела сотрудников – вот они.

С этими словами он вынул из кожаной папки файл с документами и положил на стол. Мол, делаю всё, как вы говорите. Давиденко оставалось лишь полюбоваться дизайном кожаной папки. Кто же так взялся за него? Ходил ведь, как увалень колхозный! Налицо качественные сдвиги.

– И принеси мне данные по остальным акционерам – учредительные документы фирм, любая другая информация. Я их всех знаю, но, может, у меня неполные сведения. Будем посмотреть, что с ними можно сделать, как потеснить. Если ты, конечно, хочешь расширить своё присутствие на заводе, и стать гендиректором.

Моничев заверил, что сделает. Они пожали друг другу руки, и попрощались. Впервые Давиденко проводил его до двери, и там снова пожал руку. Это был знак особенного расположения к посетителю. Никогда в Моничеве не было видно того, что могло бы утешить душу старого седого полковника, но в этот раз что-то показалось. Что это: мираж? Новая реальность?

Глава 48

Всё чаще и чаще приходилось убеждаться в том, какие они «осторожные» и «не общаются с чужими, особенно насчёт денег». В один из дней когда Андрей пришёл в оперблок, Зинаида Прокофьевна попросила зайти к заведующему кардиохирургией Игорю Викторовичу Быстрову. Тот, встретив в своём кабинете и не предложив присесть, сказал без лишних предисловий, что будет ждать завтра в полдень возле университета.

Завтра была суббота, выходной. Солнечный мартовский день. Подъехав к назначенному времени к университету – это в пределах прямой видимости от кардиоцентра – Андрей вышел из машины и подошёл к красному «Роверу» заведующего.

– Добрый день, Игорь Викторович.

Тот, по обыкновению, ухмыльнулся:

– Привет, соперник.

– ?!

– Помнишь ту блондинку, в ресторане «Волгоград»?

– Что ещё за блондинка?

– Год назад ты был с блондинкой в ресторане. Ольга её зовут. С вами был Рома Трегубов.

Андрей кивнул – есть что вспомнить. И отличный повод для встречи в субботний день возле университета.

Для Игоря Викторовича это была чрезвычайно важная тема:

– Когда ты мне её выкатишь?

Андрей был вынужден признаться, что не сможет выкатить ту девушку – индивидуальная работа, эксклюзив, такие не выкатываются, они сами себе выбирают мужчин.

И снова ухмылка на лице заведующего:

– Ладно, отработаешь. Езжай за мной.

Вернувшись в свою машину, Андрей поехал вслед за «Ровером». Красный седан и белый микроавтобус выехали на Вторую Продольную, с которой вскоре свернули на улицу Электролесовскую. Доехав по ней до конца, миновав железнодорожный переезд, попали на улицу Тулака, и, мимо таможни, въехали в гаражный кооператив.

Возле нужного бокса остановились, вышли из машин. Их уже ждали – ворота были открыты, внутри суетился какой-то невзрачный мужчина. Быстров его представил – то был муж Зинаиды Прокофьевны. Передав Андрею четыре внушительных пакета, доверху набитые коробками шовного материала, он стал закрывать гараж.

– Зинка дала тебе заявку? – спросил Быстров.

Андрей кивнул.

– Я ещё нужен, Игорь Викторович? – спросил муж Зинаиды Прокофьевны.

Заведующий отрицательно мотнул головой. Затем сказал:

– Сделаешь счёт, в понедельник отнесу его в бухгалтерию, тебе сразу же оплатят. А шовник привезешь, когда прибудет недостающее по заявке – всё одной кучей, частями не носи.

Не обращая внимание на невзрачного мужа старшей операционной сестры, закрывшего гараж и незаметно исчезнувшего, они ещё раз проговорили всю схему: Андрей по заявке делает счёт, в Джонсоне заказывает то, что не обнаружится в пакетах, и, когда кардиоцентр перечислит деньги, отгрузит товар в аптеку. Об условиях пока ничего не было сказано.

– Штейн не участвует в схеме, – произнёс напоследок Игорь Викторович скорее утвердительно, чем вопросительно.

Андрей подтвердил – да, не участвует.

А сам подумал: «Как же скрывать от Штейна перечисленные кардиоцентром суммы? Не оплачивать же за свой счёт товар, чтобы держать его мёртвым грузом на складе, а в аптеку отгружать возврат!»

Приехав в понедельник, Андрей сразу выложил результаты осмотра пакетов: треть упаковок имеют некондиционный вид – вскрыты либо помяты.

– Бузуй их так, нам всё равно! – невозмутимо приказал Игорь Викторович.

Андрей возразил: «Зав. аптекой не дура, всегда получала новенькие упаковки, а тут – вскрытые, да ещё с пометками старшей операционной сестры, видно же, чей почерк».

– Эпидерсия какая-то, а нельзя их немного подшаманить, придать товарный вид? – не отступал Игорь Викторович.

Стараясь выглядеть серьёзным, Андрей из всех возражений выбрал самое нейтральное:

– Но это же палево, нельзя так рисковать.

Это прозвучало неубедительно. Некоторое время они препирались, потом заведующий, ругнувшись на Зинаиду Прокофьевну, не сохранившую товарный вид продукции, сдался.

Андрей был уверен, что условия будут пятьдесят на пятьдесят, поэтому, услышав «15 %», сделал удивлённое лицо:

– Пятнадцать?!

– Ты же ничего не делаешь, – произнёс заведующий кардиохирургией с обычной своей ухмылкой, – чисто пишешь счёт и обналичиваешь капусту. Пять процентов относишь Ильичёву, мне с возвратных денег мои пять процентов не даёшь, только с оставшейся суммы. Остаётся десять процентов. Так в среднем по городу и берут за обнал – пять-десять процентов.

И он открыл блокнот:

– Вот у меня тут написано – пять-семь процентов.

Это было сказано тоном, как будто прочитано что-то незыблемое, установленное раз и навсегда, написанное кровью на скрижалях истории.

Рисковать за жалкие десять процентов не имело смысла. Работая законным образом, получался больший выход. Тут же, в этой схеме с возвратом, возникали многочисленные угрожающие бизнесу трудности.

– Зинке – ни слова о деньгах, которые ты мне передаёшь! – предупредил заведующий.

Становилось ясно, что главный исполнитель – старшая операционная сестра, ответственная за списание расходных материалов – при раздаче слонов получит не слона, а какую-нибудь меленькую зверушку.

Ничем не выдав разочарования, Андрей продолжил беседу. Они выпили по две чашки кофе, покурили прямо в кабинете, и после двухчасового разговора расстались лучшими друзьями.

Идя коридорами кардиоцентра, Андрей думал об открывающихся опасностях. Но ощущения чего-то действительно угрожающего не было. Напротив, из всех, кого приходилось слушать и чьи условия выполнять, Игорь Викторович Быстров в наибольшей степени казался тем, на кого можно надеяться, не опасаясь подвоха.

Очевидно, что эта и предшествующая ей ночи не были ночами тяжёлых раздумий для Быстрова. Схема была разработана давно, судя по пометкам на коробках, шовный материал выносили задолго до того, как заведующий кардиохирургией познакомился с директором Совинкома. За которого Быстров спрашивал у Трезора – надёжный ли это человек. Трезор рассказывал об этом, прибавив, что дал самые лестные рекомендации и даже выступил гарантом; но Андрею только сейчас стала ясна реальная причина заинтересованности заведующего кардиохирургией. Он искал адекватного и надёжного партнера, и вдобавок вхожего в кабинет заместителя главного врача, плюс к этому способного поддерживать взаимодействие с другими людьми – сотрудниками кардиоцентра, их родственниками, и бог ещё знает с кем. Судя по всему, Быстров не намерен останавливаться на схеме с шовным материалом, его пытливая мысль бежит гораздо дальше.

Итак, Игорь Викторович Быстров отверг кандидатуру Вениамина Штейна, и, познакомившись с Андреем Разгоном, просканировав его, удовлетворился этой находкой. Да, условия сотрудничества оставляли желать много лучшего. Заведующий кардиохирургией не рисковал ничем, но дивиденды получал больше всех. Все риски брали на себя исполнители – старшая операционная сестра и поставщик. Кроме очевидной опасности засветиться из-за близорукости и неосторожности Зинаиды Прокофьевны, которая совершает элементарные ляпы с мечеными коробками, Андрей налетал на неизбежное объяснение с компаньоном. Штейн отслеживал каждую коробку – от заказа до вывоза со склада поставщика. Как объяснять ему снижение объёма закупок – вот это было непонятно. Со всеми исполнителями не договориться – Штейн лично знал всех и мог одним телефонным звонком узнать любую информацию. Говорить ему всю правду – себе дороже. Капризный и упёртый, он закатит истерику, и предоставит компаньону взять на себя все издержки и риски; а в случае если дело выгорит и пойдут более серьёзные дела, как ни в чем не бывало потребует свои 50 %. Вернее, 60–70 % – Штейн по-прежнему игнорировал офисные расходы, твердя на бетоне, что ничего не знает и «должен забрать рассчитанную им долю прибыли». Нет, посвящать его нельзя.

Оставалось одно – надеяться на импровизацию, принятие решения по ситуации. И Андрей решил ввязаться в игру, взять на себя все издержки и риски, в расчете на то, что Быстров предложит в будущем более выгодные проекты.