Текст книги "Чистая книга: незаконченный роман"

Автор книги: Федор Абрамов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Поразительно: у Махоньки, неграмотной Махоньки, свой широкий и самый правильный взгляд на мир, на жизнь, на человека. А впрочем, чему удивляться? Ведь она (в отличие от других) наиболее полно несет в себе исторический опыт всей нации.

Махонька, как Платон Каратаев, но только во плоти.

В Махоньке три начала смыкаются: языческое, христианское и революционное. Кто из других героев способен вместить в себе это?

Везде и всюду, с людьми и животными, с травами и птицами, с лесом и вещами, домашней утварью, в монастыре и в церкви, в домах богатых и бедняков, среди детей и взрослых, среди ссыльных и власть имущих – везде Махонька ведет себя естественно, независимо и свободно, сообразно своему миропониманию и мироотношению. Но для нее все и всё интересно, и всех она оценивает одной мерой – совести, чистоты, доброты, красоты.

И хотя живет она подаянием, она не считает себя обездоленной. Она равнодушна к богатству, ибо уверена: богатство человека не в сундуках. В самом себе. Когда ты нищий духом – ты бедный, хоть золотом тебя осыпь. А божья краса – разве не богатство. Леса, луга, поля. Да это золото не каждому дается. Для этого надо быть богатым изнутри. Сколько в человеке богатства, настолько он и богат.

На замечания ссыльных, что они хотят помочь бедным, «чтобы такие, как ты, не были нищими», Махонька отвечала:

– Ну, я-то не нищая. Самая богатая… Все леса, все небеса, все земли мои. И в прошлом, и в настоящем, и в будущем… Хорошо бы пожить хорошей жизнью. Кто против. Но только эта хорошая жизнь не через кровь. На крови ничего хорошего никогда не рожалось.

…Махонька была самый счастливый человек. Да и самый богатый человек… А что – разве все леса, все луга пинежские не вотчина ее? Разве она нищенкой по ним идет? Нет-ко. Каждая береза, каждый кустик, каждая травинка ей в пояс кланяются. Да свои песни поют. И птицы – ох как хорошо привечают…

Никакой зависти и жадности к богатству. Мера всех людей. Неграмотная, но духом выше всех грамотных…

И еще одно богатство Махоньки – ее память, способность жить одновременно в разных мирах.

Самый страшный враг человека – время. Оно не дается ему. Он не может преодолеть его.

Махонька из породы тех редких людей, которые научились преодолевать время. Она может путешествовать из одной эпохи в другую.

– А, скучно у вас. Не сходить ли на пир ко князю Владимиру.

И запела былину… И она была уже в Киевской Руси. И постепенно и слушателей увела туда.

По дорогам истории она так же легко и свободно расхаживала, как по своим, пинежским.

Как и где умещалась в этой старушонке-ребенке вся память нации, народа?…

Махонька. Путь человечества. Она может перебраться на другие миры. Она несет в себе весь земной мир. В ней, в этой маленькой старушонке, уплотнена вся Россия. Ее история. Она сродни той уплотненной частице материи (квазары?), до которой сжимается Земля, Вселенная…

Махонька обладала способностью переноситься в воображении из XX столетия в X, во дворец, из зимы – в лето.

– Что-то надоела зима, напою я себе лето, в лете захотелось побывать…

Махонька садилась с ними за стол.

– Сыта я.

– Где наелась?

– У Владимира-князя на пиру была. Всего наелась. И красной рыбки поела. И меду пила, сколько хотела. И пироги такие мягкие да удачливые. Апракся хорошо печет.

– Ну, Махоня, опять тебя занесло.

А занесло ли? Странно, но Махонька и в самом деле не хотела есть…

Махонька легко, весело несла свою нищету…

Махонька, к моему удивлению, не тяготится нищетой, бродяжничеством. Ну-ка, привяжи ее к дому – да она все проклянет и жизни не рада будет. Странник в крови русского, а что уж говорить о таком поэте, как Махонька.

Из дома в дом, из деревни в деревню, каждый день с новыми людьми – это стало ее потребностью. И потребностью стало рассказывать людям сказки, петь былины, песни. Посмеются, повеселятся люди от ее слова, от ее забав – а она и рада.

Набожные старухи (староверки-фанатички) проклинают: беса веселишь, бесу служишь. А почему бесу? Людям радость, облегчение даешь словом своим – разве это не божье дело?

Всё оттого: Богово созданье человек или сатанинское?… Бог любит человека. На радость человеку жизнь дал. И жизнь должна быть веселой, красивой. Нельзя задавливать дар Божий. А жизнь – дар Божий. И любовь – дар Божий. Зачем Господь Бог создал Еву для Адама? А затем, чтобы веселее было. Затем, чтобы радости да счастья больше было.

– Сосуд сатаны жена. Зачем святые-то отцы в пустыни уходили? А в монастырях-то? Пошто спасение-то через отречение от грехов плотских?

Марьюшка строжила людей – взыскивала за все, ибо люди для нее – мерзкие, все в грехах, как в коростах. А Махонька любила людей и прощала им все слабости.

– Человек и так бьется всю жизнь, а тут я еще буду гнетить его – нет. Нет, я ему батожок в руки дам, легче идти.

– С этим батожком да со своими небывальщинами ты в ад заведешь.

– Пошто в ад-то? Пусть на земле поживет-покрасуется.

– Гости мы здесь, вечное житие – там…

– А зачем тогда Бог землю сотворил?

– Для испытания.

– Нет, нет. Божьему творению человек радоваться должен.

Да, все вечера в Копани, все встречи Махоньки с Марьюшкой кончаются диспутом, распрей. И ради этих-то диспутов да словесных потасовок Махонька и шла в Копани, в Лаю, в Верховье Ельчи, где окопались староверы. Позлить хулителей веселья, радости. Постоять за Христа. Далеконько. Тяжело. А шла, попадала.

Люди в Копанях, и прежде всего Анисимова, рады были Махоньке. Веселье, радость в скудную жизнь приносила. Распрямлялись. А Федосья особо рада была. Поддержка духовная.

Из всех людей Федосья выделяла как святых батюшку Аникия и Махоньку. Бог – это любовь. И они – одна любовь к человеку, ко всему сущему.

Махонька и Марьюшка – обе ветошки старые, внешне похожи. Обе маленькие, высохли. Одна от злости высохла, другая от доброты.

Махонька – глаза ходячие. Радость, озорство на ногах. Колобком покатилась.

Огнейка:

– Ты пошто такая худая да маленькая?

– А пото что ходить много надо. По людям. Толстая-то как бы я от деревни к деревне шлепала. В снегу бы застряла. А я как заюшко-горностаюшко. Меня каждый снежок держит. Я везде пройду.

Да, Махонька ходила по земле, излучала добро, несла людям радость. Даже нищенствуя, Махонька не кусочки собирала, радость. Чтобы потом снова ее разнести людям. Ворохом вывалить.И к ней особенно тянутся дети. Огнейка ощущала: от Махоньки особый аромат. Аромат веков, чистой и мудрой старости. Огнейка не отпускает Махоньку, Федосья успокаивает дочь:

– Не плачь. Тебе нужна Махонька, да и людям нужна.

Перед уходом из Копаней ее спрашивают:

– Не тоскливо одной-то?

– Пошто одной-то? Я одна-то не хаживала. Все ордой. Пойдет коровушка-белодонышко, сивко-бурко… Олешонко… Царевна-лягушка… Да Илья Муромец будет провожать со своей дружиной. А скучно будет, дак и ко князю Владимиру на двор заеду.

– К какому князю?

– Забыла, как пропевала старину-то?

– Дак ведь то в старине он…

– А я могу и в старину съездить. Для меня никакие дороги не заказаны. Ни в леса, ни в города, ни назад, ни вперед… А в лесу-то. Приглашенье от медведя с детками повидаться…

– Да ведь он в берлоге.

– Мой не в берлоге. В храме лесном.

– Ну, Махонечка, опять ты заговариваться стала.

– Не скучаю, не скучаю я, девушка. Че скучать-то. Ворону увидела – с вороной поговорила. Я ведь все языки знаю…

Все для нее было живым. Лес, поля, щелья… Зайки, живые и сказочные, лисы, волки… Вороны, сороки… Со всеми разговаривала, ибо была убеждена, что все они по-своему умные, всё понимают.

– Махонька, ты глупая, что ли? Ведь зайцы-то да лисы не говорят, а ты все с ними разговариваешь?

– Как не говорят. В сказках-то все говорят. Они говорят. И люди с ними разговаривают. Да они-то с людями не хотят разговаривать.

– Пошто?

– А пото что злые люди-то. Обидчиков много среди людей. А я чего? Я ни одного заюшка не обидела, ни одного горностаюшка. Да и надоест всю дорогу молчать. Вот я и поговорю.

– И отвечают?

– А всяко. Иной зайко остановится. Ворона прокаркает, проверещит сорока. Святые-то отцы как в пустыне жили? Разговаривали с медведем. Люди чужие языки учат, и человеку надо знать языки птичьи да звериные.

В лесу зайкам да лискам хлебца оставляет. Воронам. Муравьям.

– Ты как из сказки добрая падчерица. Всем помогаешь. А тебе-то помогают?

– Помогают. Всегда веселят душу.

Идет по дороге, любуется земной красой. Разговаривает с деревьями, травой, рекой. Поднялся ветерок.

– Ну что, шалун, отдохнул за ночь, выспался в вершинах сосен?

Настоящее, быль у нее часто переплетается со сказкой.

Захотела рыбы – пошла с удилищем на реку. Разжилась удачей. Заловила ерша. Но вспомнила, как о нем рассказывается в сказке («Ерш Ершович»), – отпустила. Так ни с чем и вернулась домой.

Она может не только умом, сердцем ощутить вымышленное бывшим, но и плотскими чувствами.

Махонька о еде:

– Не капризь. Ешь знай, скусно.

– Паренки-то скусно?

– А ты не думай, что паренки ешь. Ты думай – изюм да семгу ешь.

– Да разве оттого, что подумаешь, паренка перестанет быть паренкой?

Махонька добиралась до дому целых две недели. А куда ей спешить? Киска, единственное животное, которое у нее было, жила у соседей, мыши тоже не замечали.

Нет, скучали дети… Каждый день посматривали на ее избушку. Не протоптана ли тропка…

Хорошо в людях, а у себя лучше. Махонька со всеми поздоровалась, всем приветливое слово сказала: печи (по ней-то больше всех соскучилась), окошкам (немного в них белого света высмотришь – но свои), мышке, которая подала свой голосок за печью (скреб-скреб, я не замерзла, я не замерзла), Марухе (кошке), которая откуда-то пришла.

А бесенят-домовых побранила.

– Расшалились, дурачки. По полу нельзя пройти – отовсюду из подполья сучки-глазки вылупили, да такие охальные – под подол старухе заглядывают. Нашли с кем играть. Не молодица. Чего хорошего выглядишь.

Потом у порога натолкнулась глазами на большой старый сук и сделала выговор:

– Они-то бестолочь, а ты-то ведь старик. До ушей рожу раскатал. Чего их распустил? Угомони.

Воробейкам: живы, живы. А пошто не живы-то?

Она затопила печь, чугунок воды поставила, подмыла пол… а затем и гости налетели…

– Бабушка, где была? Пошто, Махонечка, долго? Мы все глаза проглядели. Каждый день бегали – нет ли тропки к дому. А тебя все нет и нет.

Махонька начала рассказывать… Видела… Сосны летают… Медведко подвез. Поводилась немного с детками…

– Ты в берлоге жила?

– Нет, у моего… хоромы. Потом у лисы на родинах была… Баню топила да потом лисяткам сказки сказывала…

– Где еще была-то?

– Налим свадьбу справляет. Иду к берегу. На тройке прискакал. Давай к нам в воду.

– Нет, говорю, холодно.

Добрая, незлобивая, незлопамятная, но нравная. Может рассердиться. И не только на людей, а и на вещи.

На крынку осерчает, печь выбранит (плохо греет), табуретку выпорет (развалилась, не хочет служить)… А старый лапоть – больно капризен – и выбросит на улицу.

В хорошую минуту, наоборот, поощряет вещи.

А раз встретили Махоньку на дороге, недалеко от деревни, – дерево хлещет.

– За что, Махонька?

– А пусть не чепляется. Вон как я упала, ногу-то рассадила.

– Да что ты, глупая. Оно неживое…

Глупа ли, не глупа, а такие были взаимоотношения у Махоньки с миром…

Дома никогда не бывает скучно. Никогда не бывает одна. Другого человека надо? А разве с печью, со столом, ухватом нельзя разговаривать?

Для Махоньки не было мертвых вещей. Все живые. Только одни говорят, другие молчат.

А нет, пожалуй, и последние разговаривают. Только не вслух, а видом. Улыбкой, догадкой… Дома разговаривает с кошкой, с мышами. Соседка заходит как-то. Слышит: Марья Екимовна шумит.

– С кем ты это разоряешься?

– С мышью… Бесстыдница, уже в крынку с молоком залезла. Могла бы у кошки…

– Да ведь она не понимает.

– Как не понимает. Все понимает.

За скитания по чужим людям по дому соскучится, приедет, всем в ноги кланяется: печи, ушату, столу… А кошку как увидела – расплакалась. В покаянном настроении – откуда только сила взялась – все перемыла, перечистила.

Рукомойник заблестел, печь тоже, стол… Любота.

Махонька, прежде чем сесть за стол, спрашивает разрешения, у печи тоже, из ушата без разрешения не пьет.

Но скоро приелась Махоньке изба. Скучно стало. И на вещи запокрикивала. А потом и ссориться начала. А потом и вовсе покинула.

Идет по чисту полю. Как вольно, как легко. Не медведица, чтобы свет белый на бережину менять, не мышь, чтобы в норке, в подпечке жить. Не таракан – в щель не залезет. И так всегда. Всегда после затворничества тамошнего мир кажется больше, шире, деревья краше. Все расцвечивается чудно… По контрасту.

И так всегда бывает у Махоньки. Кается-кается перед вещами, хочет-хочет угнездиться в доме, а подойдет время – ничему не рада. Всплакнет… А вскоре очарованье возьмет верх. И такая радость…

Махонькины огорчения. Ведь есть же у нее горести, заботы, печали. Какие? Из-за чего плачет? По пустякам. Нехорошее слово сказали. Взглянули косо. Не так приняли. Детские обиды.

По-своему относилась Махонька к религии, монастырям, иконам, священникам.

Махонька набожностью не отличалась, что верно, то верно. Но по церквам, по монастырям любила ходить. Люди. Красота. Все церкви, все монастыри на Ельче знала, не один раз бывала…

В Копани Махонька пришла исповедоваться. Много грехов о Масленую накопила – тяжело стало. Скинуть надо.

– А чего за двести-то верст идешь? Разве попов у вас нету?

– Есть. Где теперь нет попа. Да попы-то разные. Я к Оникеюшку хочу. У Оникеюшка побываешь, скажи, как в лето съездила. Хорошо, вольготно станет.

К Аникию сходила. Очистилась. Аникия любила и верила…

В монастыре новый настоятель. Отец Варсонофий. Интеллигентный, бледнолицый, с белыми руками, с аккуратно подстриженной черной бородкой. И от него пахло духами… Чем-то греховным, нецерковным. Махонька:

– Вынарядился и надушился духами…

Не всех святых любит. Миколе поклонилась, а Михаилу Архангелу – нет. С мечом стоит. Стращает. Больно строг. И так людям не сладко. Кинула крест на грудь. Кинула руку на одно плечо, на другое. Помахала ручкой, размашисто, от души перед Богородицей. Кое-как перед Михаилом Архангелом. А кого-то и вовсе обошла.

Самый отзывчивый святой – Микола Чудотворец. Остальным надо Богу сказать, что думают делать, а этот сам хозяин. Ну а Божья Матерь. Та много натерпелась, настрадалась, понимает наше горе. Егорий Победоносец. Тоже хороший святой. Бедного в обиду не дает.

Махонька дома идет иконы мыть. На незамерзающий ручей.

– Махонька, – кричат ей ребятишки, – иконы-то когда чистят? О Пасху. А сейчас у людей-то Великий пост.

– Ничего. Хоть светлее в избе будет. Я в прошлом году не мыла…

Гордостью Махонька не отличалась, но цену себе знала, талант свой высоко ставила. Когда ей предложили подвезти ее на подводах за плату – вся взбрыкнула. За кого принимают?

– Я золотом плачу. Только мое-то золото не в кошеле лежит, а в голове да в сердце. Единственное золото.

Но в то же время она отдает должное другим талантливым людям.

…Махонька – куда уж, кажется, выше. А нет, и она склоняется перед Оленой, ее талантом. Раз послушала летом и с той поры не могла забыть. Когда ее хвалят – нету, дескать, такого человека, – она отвечает:

– Есть.

– Чего есть? Тебя выше?

– У вас в деревне.

– Кто такой?

– Олена Ивановна. Никто так по всей Пинеге не поет. Нарочно пришла слушать.

За Махонькой увязалась Огнейка. Входят в дом Копаневых.

– Я не за кусочками, девка, к вам. Не возьму сегодня. В другой раз. Я ведь, знаешь, за чем пришла-то? За песнями. Песни слушать пришла. Песни ты мастерица петь.

– Моя дочь не дошла еще до того, чтобы для нищенки песни петь. – Это Федотовна отрезала.

– Ну а ты что скажешь?

– А я против родительницы не привыкла поперек идти. Что матушка скажет, то и я скажу.

– Ну, ну. Вон какая ты… Да, видно, и вправду люди говорят о тебе. А я ведь за тебя заступаюсь. Все: гордена да гордена, а я говорю, нет, так девка поет. Не знаете вы, добрая. – Махонька вдруг села. – Ну, ладно, не ломайся. А то ославлю по всей Ельче. Со мной шутки плохи. – Федотовна запыхтела. – Не пыхти, не пыхти… Я у самих Щепоткиных запросто бываю. И ты потерпишь. Да ты не гордись. Не задирай больно голову. Я сама не последняя певунья. Тебя просят, а ты ломаешься. Радоваться должна: Бог дал такой голос, а ты нос задираешь.

Олена запела…

Федор Абрамов хотел восстановить родословную Махоньки, объяснить, откуда пророс ее необыкновенный дар слова и перевоплощения.

Родители умерли рано: отец утонул в море (это был последний поход за зверем с берегов Лачи), мать засохла с тоски, а внучку вскормил дед. Как вскормил – чего спрашивать? Скоморох. Воды и той не всегда бывало досыта, а о молоке и говорить нечего. Вот и росла Махонька – ни росту, ни тела. Но бойкости хватило бы на троих. И еще смалу Махонька была бойка на язык. От старика переняла все старины.

Дед особой породы человек – честнейший, вскормленный и воспитанный морем. Жил по чести, по правилам поморов, а у поморов, имевших дело с морем, самые высокие правила. Солнечный дед. Все раздавал. Кто нуждается, тот и брал. Все открыто. Никогда не запиралось. Все нищие у деда.

Дед жил натянуто с земляками. В глазах их – он бездельник, балабол (сказками кормился), а в глазах деда опять земляки не бог весть что: скареды, кроты земляные. Без понятия, без солнца в глазах.

На морской волне воспитан. Дед жил по морскому уставу, земляки, бывшие моряки, – по сухопутному.

Высокие навыки, простодушие, доверчивость у Махоньки от деда, от поморов. Это выделяло ее среди земляков.

Откуда мудрость у Махоньки, такой взгляд на жизнь, на мир? От деда… Веселый. Много знал… И на все у него был свой взгляд. Например, о богатстве:

– Чудаки. Думают, самый богатый тот, который всего напихал в сундуки. Да нет – они всю жизнь скупятся. И ничего не видят. Вот лес его, травы, луга, коровы… А разве они видят это? Самый-то богатый человек я… Я все в душе своей ношу.

Махонька о деде:

– Я что, я оскребышек, я веточка. А вот дедушко – так дерево. Тот былиной-то бури на море укрощал, лето зимой в избу приводил. Да, все студено, студено, да вдруг все зацветет в избе. И птички запоют, и зной. Медведя отгонял. Бывало, в лес-то пойдет, станет в избушке ночевать: на версту не подходите, звери. И те не подойдут. Дедушко знатливый был. А я – нет. Меня мыши не слушаются, а не то что звери…

Махонькино замужество было плохое. Муж – пьяница, бил. Да и по заслугам бил: Махонька все в гостях. Все на плясах. Все сказки сказывает (у них ребята избу на вечерянки откупали).

Но Махонька не любила стонать. Когда спрашивали о жизни о прошлой, все переводила в шутку:

– Я ведь гуллива была смолоду. Страсть! Со всеми ребятами, бывало, пересплю. И из своей деревни, и из других. Да когда и городских прихватывала.

– Ты?

– Я.

– Да не слыхали…

– Я тайно делала.

– Как?

– А я лягу на кровать со своим, а головой-то я… сегодня с одним, завтра с другим…

Смех.

– А как бы я выжила?

С дочерью Махонька тоже была не в ладах.

Махонька приходит домой из очередного странствия, и – не успела передохнуть – дочь.

Дочь вышла в неплохое житье и стыдится матери – попрошайка. Пробирает. Зовет к себе: приходи.

– Приду, приду, – всплакнула Махонька.

На другой день идет. Черники внучкам несет. Но живет недолго. Упорядоченная, оседлая жизнь не по Махоньке. И, вероятно, вскоре впадает в скоморошье бесовство (кого-то забавляет). И зять, и дочь с позором изгоняют из дому.

Во время болезни бывальщины не пела. И слово чародейное не говорила. Почему?

– Силы нету. То особое слово. На духу надо говорить.

Да и вообще в дни болезни она резко менялась. Старушонка старая. Вехоть. Ветошка.

А когда на взводе была – силу метала. Даром что кроха. И ничего не боялась. Чего бояться, когда с ней слово!

А в дни болезни дар чародейного слова теряла и теряла силу. Люди, у которых она останавливалась, не понимая существа дела, говорили:

– Ты хоть бы, Махонька, скорее поправлялась. Сил нет смотреть на тебя.

Всего, всего было напихано в Махоньке. От всех взято: от ребенка, от взрослого, от праведницы, от скомороха, от бродяги (странницы), от бабушки в избушке на курьих ножках, и от вещей старушки было.

И по виду: реальная, живая, во плоти, а в то же время и сказочная. Такого замеса еще не было в человеческом мире.Над Махонькой посмеивались, но и побаивались. Отбреет, отчитает – что с ней сделаешь? Не от мира сего. Да и не дорожит она тем, чем дорожат другие. Небывалый человек. Реальный и нереальный. Чудо в образе человеческом. Чудо, в котором теряются границы между плотью и духом. Где плоть переходит в дух. Где жизнь переливается в сказку, сказка – в жизнь. Впервые!

Немалое место в романе должны были занять отношения Махоньки и политических ссыльных.

Когда привезли ссыльных в Ельчу, Махонька первая явилась узнать, что это за народ. Так и сказала:

– Пришла узнать, что вы за народ. Что вы за люди? Божьи аль государевы?

– Ни те, ни другие.

– Дак что же – сатане служите?

– Антихристу.

Смех. Разговоры. Ссыльные показывают книги.

– Че в них?

– А это все человеческие мозги. Понимаешь, человек умирает, и голова умирает. Вот и придумали: в книжке голову оставлять.

– Ну-ко, почитайте…

Сближается с ссыльными. Из любознательности природной. Что за люди? Как против царя?… Всех видела. А врагов царя не видала. Самих царей видала, князя Владимира Солнышко нетрудно представить. Захотела – и пошла на почетный пир к князю Владимиру. Или на пир к царю Ивану. И слуг, и бояр – всех там много. И рабочих рукодельных. А вот людей, которые против царя, – нет, в былинах, сказках таких нет. Поганое чудище? Но это не живой человек. А тут живые, видеть можно. Посмотреть, пощупать. Махонька так и делает. Цепким взглядом присматривается, думает, щупает рукой… И пытает, конечно.

Пытает по истории, по фольклору. Ссыльные не знают.

– Дак чего вы знаете? Как народу-то хотите помочь? Народ-то песни, старины любит…

– Сын родителей не любит – что за сын? На Руси таких всегда осуждали!

Допрашивает: против кого?

– А против князя Владимира Солнышка тоже против?

– Против всех князей.

– А народ-то этого князя любит. В старинах славит. Как же?

Махоньке кто-то сказал: есть ссыльный, который знает много языков. Любознательная Махонька идет посмотреть на это чудо. Ссыльный говорит: да, знаю языки. Такие-то, такие-то…

– А я тоже знаю.

– Да ну? Какой?

– А сперва ты поговори на чужом языке.

Ссыльный произносит фразы по-французски, по-английски.

– Баско лопочешь. А теперь ты угадай, на каком я буду сказывать. – Тявкает.

– Не знаю такого.

– Я на заячьем языке говорила.

С Юрой сразу нашла общий язык, даже полюбила – за что мучается парень? Кого убил? Бедная мать. Где она?

Притерлась Махонька и к другим ссыльным. Многие смотрели на нее как на чудо. Только Буров и его сподвижники невзлюбили.

– Вредная старушонка. Классовый мир проповедует. Отравляет мозги трудящимся не хуже попов.

– Ну что вы…

– Послушай, что она поет про старину… Киевская Русь, в ее представлении, идеальное царство… Единение всех… Все за одним столом… Все обнимаются. Князь, первый угнетатель…

– Да это не она проповедует классовый мир, это народ так говорит о прошлом…

– Народ?

– Народ. Былины-то когда сложены? Сотни лет до этой старухи.

– Допустим – народ. А с чего вы решили, что все, что ни изрекает народ, надо обожествлять, приветствовать… Зачем же мы тогда вносим передовое, марксистское сознание в народ, если так все благополучно… Короче, старуха нам не попутчица – вот что надо раз навсегда запомнить. Мы должны вымести весь мусор, скопившийся в народном доме за столетия, и наполнить его новым содержанием…

– Былины, история народа – мусор?…

В один из приходов в Копани Махонька сама идет к главному ссыльному. Разговор. Не понравился Махоньке Буров.

– Холодно с тобой. Кащеевым духом несет. Мертвым царством пахнет. Скорее на Русь. Я для него как русский дух. Не принимает у него душа меня… Все мертвит вокруг себя. Хуже Марьюшки.

Очень высоко оценивал Махоньку Юра Сорокин. Она для него – образец человека. Она – человек в самом высшем смысле. В этой полуграмотной старухе наиболее полно реализовалась идея человека.

Она дает Юре Сорокину богатейший материал для размышлений о человеке, об истории, о путях развития человечества в опровержение классовых теорий. Но ему замечают:– Ты не учитываешь маленького пустяка, того, что Махонька – гениальный человек и она сама строит свою жизнь, а не люди. Люди живут по другим законам, и они нуждаются в устроении своей жизни.

Особенно радовался Федор Абрамов, когда неожиданно для себя увидел внутренним взором поведение Махоньки в годы Гражданской войны, ее особое состояние, желание помочь людям, остановить бойню, ее подвижническую гибель.

7 февраля 1982 года он записал в дневнике: «Махонька, дорогая моя Махонька! Как открылась, какой небывальщиной обернулась! Гражданская война, мрак над Россией, кровавая резня, и вот она ищет помощи у соседей (хочет подвигнуть их), а соседи парализованы страхом. И тогда Махонька за подмогой идет в прошлое, в прожитые века. Но там везде – и у князя Владимира, и у Ивана Грозного – везде русская беспечность, пьянство. И тоже междоусобицы. И народ беспечен.

На путях-дорогах встречает лишь попика (молитвенника народного, похожего на Аникия), который молит Господа Бога о просветлении россиян, о том, чтобы Господь не допустил погибели России.

И что делает Махонька?

Она отправляется на поле брани, чтобы примирить враждующих.Ахнуть можно, как это здорово!..»

В тот же день писатель делает развернутый набросок.

Люди впали в безумие, а земля – в разорение. Род на род восстал, нет, брат на брата, сосед на соседа…

И кому пожаловаться? С кем отвести душу? У кого спросить совета?

Всеобщая боязнь, страх и подозрительность.

Пошла к бывалошным славным людям России – уж они-то вразумят.

А слава России что делает? Пьет, пьянствует. Пир у князя Владимира, а под стольным градом татарва кровожадная, и надежда и опора государства, Илья Муромец, в темнице.

Пошла к Ивану Грозному. То же пьянство да еще казни…

Забрела к Сергию Радонежскому в келейку, а он плачет, убивается над Россией.

Молится… Хорошо молится и, как она же, оплакивает несогласие и распри на Руси. Хороша молитва, облегчает, радость дает душе, да только что она против оружия?

Так, несолоно хлебавши, и вернулась домой. Посмотрела: мышки охальничают по полу, а кот старый ухом не ведет, лежит на холодной печи… Везде неустройство, везде горе. Нет, надо самой что-то делать.

Выходит на поле боя. Хочет примирить стороны воюющие. Полна надежды. Уж ее-то послушают. Кто воюет? Да ребята, которым сказки сказывала. Она, она лишь способна остановить бойню. Самый слезный плач выбрала. Раньше вздыхали да плакали. А сейчас и головы не повернули к ней. Не чуют…

И тогда она своими обычными, сегодняшними словами хочет пронять враждующих. Вроде стихла стрельба… А потом, потом… Подстрелили те, кому голос ее был невнятен. Подстрелили.

Ну, это хорошо, если ее смертью будет попрана смерть… Она нажилась, с нее хватит…

27 марта 1980 года был другой вариант той же сцены.

Махонька ничего не понимает. Люди убивают друг друга. Вчера раскланивались, вчера играли друг с другом, сидели за столом, а сегодня – враги, сегодня живьем готовы сожрать друг друга. Что случилось? Те ли это люди? Не подменили ли их? А может, какая-то сила бесовская вселилась в них? Жизнь человеческая ничего не стоит.

Махонька подходит к знакомому парню: ты ли это, Петька? Может, поблазнило меня? Может, ты подмененный? Ну-ко скажи, как зовут того, этого… Может, всех нечистая сила подменила?

Махонька не может смириться с тем, что люди убивают друг друга. С ума посходили. Подняли руку на самое ценное. Что им надо? Неужели антихрист на землю пришел?

Неужели Марьюшка права? Марьюшка все стращала: вот придет антихрист! И неужели это она, Манечка, накликала беду на людей, на землю?

Махонька думает, как предотвратить беду, и однажды идет на передовую, чтобы призвать людей к миру… И покаяться. Я виновата, я виновата… Убьют ее – может, тогда одумаются люди.

Когда убивают себе подобных, не задумываются. А вот убьют ее, старушонку, – вздрогнут. Вздрогнут и одумаются.

В общем, Махонька хочет спасти людей. Победить болезнь, которой они заражены. Излечить их от болезни безумия. Да, безумия. А как иначе назвать это – убивать людей? Самое святое, самое дорогое на земле.

Вам убивать надо? Так убейте меня. Я отжила свое. Я ничего не стою. А зачем жизнь цветущую губить?

Вторую книгу Абрамов даже хотел назвать «Смертью смерть поправ» и объяснял смысл названия: это Махонька идет на смерть, чтобы прекратить братоубийственную бойню…

– Христос пожертвовал собою в расцвете лет. А мне-то сам Бог велел. Жизнь прожита, старуха старая… А вдруг да в озверевших людях проснется человек? Вдруг да люди задумаются…Аникий

Самой светлой, чистой и праведной личностью предстает в книге сельский священник Иоанникий, или, как зовут его верующие, Оникий, Аникий, Оникеюшка. Он исполнен благочестия, доброты и любви. И в какой-то мере противопоставлен обитателям монастыря, прежде всего – настоятелю Варсонофию. Облик Аникия дан главным образом в восприятии Махоньки и Федосьи.

Махонька к Варсонофию под благословение не пошла – больно барин. Пошла к Аникию – божьему барашку. Ангел, спустившийся на землю. Ангел, позабытый на земле. У Аникия не грешно и руку поцеловать.

Махонька не любит монастырскую службу. Скучно. Все черное, темное. Как вороны монахи. И то ли дело у Аникия. Все сверкает, все сияет. Любовь от всего. Травы цветут тут зимой. Ангельская доброта, ангельский голосок у Аникия… Великое очищение.

Копаневская церковь. Деревянная. Как хорошо! Уютно. А главное – Аникий. Как блаженный. Как ангел, сошедший на землю. Душой служит.

И Махонька со смирением искренне подошла к нему под благословение, и так ей хорошо стало на душе. Как из бани вышла.

Единственный человек, в котором находит опору Федосья, – отец Аникий.

Аникию она верила. Аникий верил ей, даже прихожан пытался расположить в ее пользу (о вреде суеверий, о пережитках язычества).

К отцу Аникию Федосья всегда обращалась за советом.

Но прихожане косо смотрели на ее приход в церковь. Сторонились. Всегда пустота вокруг нее образовывалась.

От этого страдал Ваня, хотя и не говорил. Но еще теснее прижимался к матери. Толкал ее руку, и по этому толканью она понимала, что происходит в его душе.

Великодушие Аникия должно было раскрыться в эпизодах с молодой учительницей, которую унизил Иван, взяв ее силой.

Весной учительница идет к отцу Аникию. Рассказывает о своей беде. Трудно было чем-либо удивить Аникия, но тут и он удивился.