Текст книги "Родная земля (сборник)"

Автор книги: Фан Ты

Соавторы: Дао Бу,Зианг Нам,Буй Дык Ай,Хо Тхыо,Нгуен Кхай,Ли Ван Тхао,Суан Тхиеу,Ань Дык,Ха Бак
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

5

Солнце опускалось за горы. Свежий бриз все сильнее дул с моря, прогоняя духоту тропического дня. Сосны под напором ветра закачались, зашумели, приветствуя его. Зашевелились зеленые кроны дикорастущих ананасов. Они росли тут давно и были старше самого старого жителя этой приморской деревни. Дикие ананасы очень выносливы. Их серебристого оттенка цветы и продолговатые, торчащие в разные стороны листья, казалось, в любой момент готовы были противостоять любым штормам и шквалам.

Цветы, покрывавшие пестрым ковром отмели, беспомощно качали головками. Клубки перекати-поле метались по равнине, будто хотели всю ее застелить длинными и твердыми, как иглы дикобраза, листьями. Длинные нити дикого водяного выонка казались бесконечными. Рядом с ними цеплялась за неверную почву песчаная орхидея. Ее длинные листья и бледно-фиолетовые цветы меняли окраску в зависимости от времени года, но не вяли. Дикие ананасы отбрасывали на раскаленный песок продолговатые тени, в которых то тут, то там прятались люди.

После окончания налета стервятники уже не появлялись над устьем. Но где-то там, над морем, ревели моторы, слышалась стрельба.

По вырытой в земле длинной щели подошел товарищ Кань. Ему тоже не терпелось поскорее отправить рыбаков в море.

Каня тут же забросали вопросами:

– Этот мерзавец где-то здесь упал!

– Они хотели обложить нас со всех сторон, верно? И будут охотиться за нашими лодками, когда мы выйдем в море.

– Так мы им и позволили!

– А я думаю, что нам надо найти и выловить из воды летчика.

– Это не так-то просто! Тут надо действовать осмотрительно. Вот сядем в лодки и поглядим, что и как.

Каню не удавалось вставить в разговор ни словечка. Да и стоило ли говорить, когда все, что ни скажи, будет только предположением. Ведь то, что он только что слышал от крестьян, могло произойти на самом деле. Стервятники не могли так просто, без всякой причины, летать за горизонтом. Рев моторов доносится именно оттуда, куда обычно выходили рыбаки из хуторов Кыа и Коп. Их односельчане, родные и близкие, вышедшие на лов спозаранку, где-то в открытом море лицом к лицу встретились с врагом. Как обернется дело? Люди хотели помочь тем, кто был в море, но вынуждены были сидеть на берегу. С утра все в напряжении, а что будет вечером, когда стемнеет? Кань пристально вглядывался в расстилавшуюся перед ним гладь моря. Как жаль, что нельзя увидеть, что происходит там, за чертой, где море сливается с небом.

* * *

Возможно, «тандерчиф» был сбит орудием номер один. Все видели, как он рухнул в море, оставляя за собой черную полосу дыма. Летчик выбросился с парашютом. Обломки машины и пилот упали в воду примерно в километре-двух от того места, где забросили сети рыбаки из хутора Кыа.

Все сидящие в лодках дядюшки Дыока и Виенга с самого начала внимательно следили за боем с вражескими самолетами. Их винтовки тоже были наготове. Наблюдатели, сидевшие в лодках, внимательно следили за небом. Остальные рыбаки продолжали свою нелегкую работу.

Рыбаки на лодке дядюшки Дыока были заняты сбрасыванием сетей, Виенг руководил охраной. Сам старик, сняв рубашку, подставил солнцу пунцовую от загара спину. Короткие коричневые штаны Дыока были вечно мокрые от воды. Они не успевали просохнуть, потому что, отчаливая или приставая к берегу, рыбаки спрыгивали прямо в море. Всю работу старик распределил между двумя-тремя рыбаками. В эти напряженные минуты он душой был там, на суше, среди односельчан. Дыок хорошо представлял себе, как жена в замаскированной ветками лодке перевозит через реку артиллеристов. Затем перед его взором возникло почерневшее от дыма лицо дочери. Потом старик вспомнил о сыновьях. За бортом журчала зеленоватая вода. Волны с белыми барашками раскачивали лодку. Вода кипела белыми пузырьками, и старик невольно подумал о море, как о живом существе. Что и говорить, ведь в прежние годы он смотрел на волны, на их седые гривы, как на своего злейшего врага. Сейчас на промысел выходят бригадой, есть транзисторы, известны сводки погоды, и для таких стариков, как Дыок, море утратило свою сверхъестественную силу, превратилось даже в друга…

Старик отдыхал и смотрел на волны, которые чем-то напоминали ему нескончаемые шеренги солдат.

Вдалеке, со стороны берега, показался объятый пламенем самолет. Никто не сомневался, что где-то поблизости волны поглотят его. Рыбаки на лодках зашумели, закричали. Старик очнулся от своих дум…

Самолет врезался в воду несколько южнее лодок, взметнув к небу огромный столб воды. Тот несколько мгновений дрожал в воздухе, потом осел в море. Казалось, какая-то чудовищная сила, желая еще глубже загнать обломки самолета в пучину, надавила на этот столб сверху. Все смотрели туда, где упал самолет. Вдруг раздался крик дядюшки Дыока:

– Виенг, Виенг!

Старик показал на север. Виенг, а за ним и остальные посмотрели в ту сторону. Почти невидимый на фоне задымленного неба на море опускался парашютист. Самолет падал очень быстро, и пилот едва успел выброситься.

Вот пилот опустился в море. Парашют не сразу погрузился и, точно поплавок, качался на волнах. Казалось, летчик был жив. Конечно, самолеты, кружившие над морем, попытаются спасти его, но рыбачья бригада из хутора Кыа во что бы то ни стало должна взять его живым.

Так и есть: несколько самолетов закружились над местом падения парашютиста, опускаясь вес ниже и ниже. Дыок стоял на корме качающейся лодки, крепко сжимая в руках рукоять рулевого весла. Все, кто были вооружены, ждали команды открыть огонь. Самолеты кружили прямо над лодками, и пули могли бы поразить их. Это хорошо знал и Виенг, но он так же хорошо понимал, что открыть огонь – значит подвергнуть себя ответному удару до зубов вооруженных воздушных бандитов. Дыок закричал:

– Правильно, Виенг! Не спеши открывать огонь, посмотрим, что будет дальше!

Виенг ничего не ответил, хотя его и обрадовало то, что они с Дыоком думают одинаково. Он приказал одной из лодок плыть к тому месту, где погрузился в воду самолет, и бросить там буек. А как с летчиком? Сошлись на следующем: делая вид, что продолжают сбрасывать сети, подгребут к месту, где он упал, а там уж найдут способ схватить его.

Отделившаяся от группы лодка уже дошла до того места, куда упал стервятник. Остальные повернули на север. А наверху, в небе, к группе кружащих самолетов присоединилось еще несколько машин. Продолжая делать крутые виражи, они опускались все ниже и ниже. Без сомнения, они намеревались спасти барахтавшегося в море пилота. Сверху было хорошо видно, как лодки подплывают все ближе к месту его падения. Самолеты открыли огонь.

Бойцы-ополченцы с лодок начали ответную стрельбу. Черная стая воронов, круживших в голубом небе, поливала лодки свинцом из всех видов оружия. Между лодками на поверхности воды то и дело подпрыгивали фонтанчики брызг от пуль.

Звуки выстрелов, треск пулеметных очередей глохли в надрывном вое самолетов. Огненные шпаги трассирующих пуль пронизывали небо.

Конечно, нельзя было сравнивать эти две силы – ту, что бесновалась в небе, и ту, что была внизу, в лодках. Но сражение продолжалось. Рыбакам не удалось сбить ни одного самолета, но и стервятники не смогли нанести лодкам никакого урона. Когда самолеты пикировали, лодки встречали их огнем. Те рыбаки, у которых не было оружия, ныряли в этот момент в море, стараясь как можно дольше продержаться под водой. Самолеты взмывали вверх – и люди подымались в лодки.

У дядюшки Дыока не было винтовки, но он ни разу не прыгнул в воду. Старый рыбак как вкопанный стоял у рулевого весла, управляя ведущей бой лодкой. И если кто-нибудь кричал ему, чтобы он прыгал в воду, Дыок делал вид, что не слышит. Только один раз, когда огонь врага был особенно жестоким, он упал на дно лодки, под правый борт. Подняв глаза, старик увидел на стенке рубки фотографию президента Хо Ши Мина в рамке. Он был рядом со стариком в штормы и сейчас, когда враги поливали суденышко свинцовым дождем.

Дыок вернулся к своему веслу. Но лодка двигалась медленно, уходила от пуль с трудом, так как за ней волочилась сброшенная в воду сеть.

– Надо избавиться от этой штуки! – послышались голоса.

– А как это теперь сделаешь?

– Отвязать ее и пусть тонет в море. Главное сейчас – сберечь людей.

Все согласились с этим. Но Дыок, не дожидаясь, что скажет Виенг, бросился к сети:

– Не дам, не дам!

Все с удивлением смотрели на старика. Он окинул их суровым взглядом. Никто не посмел остановить его. Никто не спросил, почему он возражает.

И тут Дыок заговорил:

– Сеть-то ведь новая! Самое большое богатство кооператива в наших руках!

Виенг не успел ответить ему. Вражеские самолеты вновь начали пикировать на рыбацкие сампаны. Все тотчас же заняли свои места. Дыок вернулся к рулю.

…Это произошло несколько минут спустя. Грохот боя немного стих. Дядюшка Дыок остолбенело смотрел в одну точку и вдруг вскрикнул. Лицо его побледнело. Очередью с вражеского самолета была буквально обрублена сеть – самая большая ценность кооператива. И даже те, кто несколько минут назад предлагали отвязать ее и сбросить в море, теперь, стиснув зубы, смотрели в небо, где кружились стервятники. Кое-кто бросился к корме: ничего, только прозрачная зеленоватая вода.

С неба лил свинцовый дождь, а впереди на волнах качался парашют.

Дыок обернулся к Виенгу:

– Хватит! На лодках дальше нельзя. Надо добираться до него вплавь и тогда брать.

Виеиг согласился с Дыоком. Старик оглядел рыбаков и спросил:

– Ну, братцы?!

Все были готовы прыгнуть в воду. Но Виенг быстро выбрал четырех лучших пловцов и ныряльщиков. Сам пошел пятым. В прозрачной зеленоватой воде они чем-то напоминали дельфинов.

А бойцы-ополченцы на лодках продолжали стрелять по самолетам противника. Дядюшка Дыок заменил Виенга.

Небо грохотало, обрушивая на лодки град пуль.

* * *

Дядюшка Дыок стоял у рулевого весла, направляя свой сампан к тому месту, куда упал парашютист. Американские летчики, разумеется, полагали, что эту цель можно подавить без труда. Откуда им было знать, что пятерка смельчаков во главе с Виенгом, то погружаясь в пучину, то появляясь на поверхности, приближалась к качающемуся на волнах парашютисту. Пловцы рассыпались в разные стороны, надолго ушли под воду, и вот наконец совсем рядом замаячили ноги американского пилота. Янки был тяжело ранен. Смельчаки вспороли его надувной жилет и медленно поплыли к лодкам. На том месте, где только что был парашютист, колыхался темно-красный круг, который служил опознавательным знаком для летчиков американской службы спасения.

Рыбаки стали грести к берегу. Не успели лодки немного отплыть, как стервятники, разобравшись во всем, что произошло, обрушились на суденышки с удвоенной силой. Рыбаки отстреливались. Гребли что было сил.

Наконец все кончилось. Самолеты, завывая моторами, взмыли вверх и ушли к горизонту. Люди на лодках стали различать темные ряды прибрежных сосен, деревню и группы стоящих на берегу односельчан. Затем они увидели, как от берега отделились и поплыли навстречу им лодчонки.

Виенг, тяжело раненный, лежал в головной лодке. Другой рыбак, пожилой мужчина, был ранен легко, но грести не мог. Он вычерпывал воду, которая наливалась в лодку через пробоины, делал кляпы из тряпок и пеньки и затыкал ими дыры в бортах.

Дядюшку Дыока ранило в левую руку. Бинтов не хватило, и он перевязал рану рукавом коричневой домотканой рубашки. Старик сидел у правого борта, привалясь спиной к куче рыбацкой утвари, но не выпускал из рук рулевого весла.

Лодки подошли к берегу на такое расстояние, что можно было различить, кто гребет, кто стоит на руле. И не было такой силы, которая могла бы в этот момент удержать на местах ожидающих людей. Они бросились к кромке прибоя и как вкопанные остановились перед ней, не отрывая взгляда от подплывавших рыбаков. Многие вытирали слезы, видя среди них своих близких.

Первым сошел на берег дядюшка Дыок. Балансируя руками, он спрыгнул с лодки на отмель, а потом уже выбрался на песок и спросил:

– Большой бой был здесь у вас?

Все сразу зашумели, и трудно было разобрать, кто ответил старику. Мамаша Дыок протиснулась сквозь толпу и испуганно спросила мужа:

– А что с рукой, сильно ранило?

– Да так, пустяки. Иди-ка, встреть Виенга, у него рана потяжелее моей.

Рыбаки один за другим спускались на берег. Последним шел Виенг. Несколько человек подали в лодку носилки, чтобы спустить на берег тяжело раненного командира, но он отказался лечь. Толпа хуторян расступилась, пропуская вперед его жену. Одной рукой она обнимала мальчика-приемыша, сына тетушки Кон, погибшей во время ночной бомбежки. Он, конечно, ждал, очень ждал встречи с отцом и шел держась рукой за широкие шаровары своей новой матери. Женщина не отрывала глаз от бледного лица и туго перебинтованной груди мужа. Она не бросилась к нему, а тихонько пошла навстречу. Глаза ее были сухи, она не плакала, не голосила, а просто сказала:

– Ляг на носилки. Тебе нельзя ходить!

– Ну вот еще! – Виенг попытался рассмеяться. – Носилки эти несите туда, в лодку. Там лежит тот, кто уже не может ходить.

Тем временем на берегу показалась Соа, сбежавшая из хуторского медпункта. Увидев белые повязки на голове и руках дочери, Дыок бросился к ней:

– Ты ранена, доченька?

– Нет, нет. Только слегка поцарапало. А что у тебя с рукой, отец?

– Да ничего особенного!

– А кого?

– Есть один, но не из наших. Пилот сбитого самолета.

Несколько человек несли тело убитого американского летчика и пилотское кресло из кабины его самолета. Люди подходили, смотрели на него и уходили прочь.

Соа, забыв о боли в плечах, тоже стала проталкиваться вперед, чтобы посмотреть. Разглядывая пилотское кресло, девушка вдруг воскликнула:

– Смотрите! Смотрите!

В алюминиевой спинке кресла зияло несколько пробоин. Обернувшись на возглас Соа, Кань подошел к лежащему на носилках трупу, резко повернул его и, указывая на кровавые точки на его боку, сказал:

– Смотрите, несколько входных отверстий от наших пуль.

– Вот тебе и «тандерчиф». Догнали-таки тебя пули наших стариков!

Соа молчала, но в душе радовалась. Кто знает, может быть, это ее горячая пуля настигла воздушного бандита?

Спустились сумерки. Крестьяне, получив задание на завтра, разошлись по домам. Только несколько человек остались стоять на пляже. Это были подружки Соа и Зюе, Дыок, Кань и двое кадровых работников кооператива.

Соа ждала отца, чтобы вместе идти домой. Ее подружка хотела рассказать ей о событиях боевого дня и кое о чем спросить.

Когда девушки остались одни, Зюе не без лукавства полюбопытствовала:

– Ну как, можешь считать этот день днем самого трудного испытания или нет?

– Ох и ехидная ты! – Соа засмеялась, а про себя стала думать о «старике», как о чем-то далеком-далеком. Словно не с ней произошло это, словно не она, а кто-то другой давал обещания. Сегодняшний бой породил в душе Соа новые чувства, новые мысли. Что же касается испытаний, то разве в душе она не готовилась к тому, чтобы преодолеть в десять, в сто раз большие трудности? Конечно, сегодняшний бой оказался очень трудным, слов нет. Но был ли он самым трудным? Девушка еще не понимала, что для человека-борца нет самой большой трудности.

…Дядюшка Дыок ждал, когда Виенг расскажет товарищам из ячейки, что произошло в море. Уходя, старик спросил Каня:

– Завтра рыбаки с ополченцами опять выйдут в море? Кань задумался.

Кто-то сказал:

– Не следует рисковать. К чему лихачество. Завтра они наверняка захотят отомстить за своего летчика. А для нас кровь людская дороже всякой рыбы. Не так ли, товарищ Дыок?

Старик был не согласен с таким ответом. Конечно, человеческая жизнь дороже всего. Но он любил море. Помолчав немного, старик бросил:

– Ну, я пошел.

Кань посмотрел ему в глаза. Он хорошо понимал тех людей, которые крепко привязаны к морю, которые проявляют в борьбе с ним характерные для вьетнамцев упорство, смелость и хладнокровие. Их влекло в море сознание необходимости побеждать, долг перед родиной. Кань же был избран ими для того, чтобы руководить, и он не имел права не учитывать мнения всех.

– Выходить в море, конечно, надо, – сказал он. – Но, я полагаю, нужно выйти ненадолго и все время следить за врагом. Думаю, что такие короткие выходы научат нас проводить путину в боевых условиях. Каждый рыбак должен как можно лучше подготовиться к этому трудному делу.

Про себя он решил, что завтра пойдет с рыбаками. Кань видел, что старый Дыок согласен с ним.

Соа и Зюе подошли к Каню и Дыоку… С моря подул ветер. Казалось, он хотел подхватить рыбаков и крестьян, идущих в родной хутор…

Ха Бак
РАДОСТНЫЙ ДЕНЬ

Едва отзвенел будильник, как на семейной половине дома послышался полусонный хриплый голос командира отряда ополчения:

– Сегодня каждое отделение должно выделить по три человека для рытья укрытий. Они останутся дома, а все остальные в отряде отправятся на уборку риса в деревню Кан.

Ночь отступала. Остроконечный, тускло светившийся серп месяца на голубеющем небосводе казался словно отпечатанным. Ниже у горизонта еще мерцали, будто перемигиваясь, звезды. До бамбуковых домиков с засветившимися окнами ветерок доносил душистый запах созревающего риса.

После побудки в домах, где размещались семьи бойцов 5-го отряда, также началось оживление. Было слышно, как кто-то стучал бамбуковой трубкой-кальяном, выбивая пепел, шлепал по решету. Послышались голоса, плач ребятишек. Все это напоминало жителям деревушки о том, что пришло новое утро страды.

Тхюи в последний раз поскребла котел, сняла палочками присохшие по краям котла рисинки и поставила его на очаг, собрала рассыпанный на кухне уголь и подложила в очаг.

Дети уже проснулись. Танг, которому едва минуло шесть лет, съежившись от утренней прохлады, сидел посреди кровати и, увидев, что мать возится на кухне, подстрекаемый любопытством, спросил:

– Ма, что сегодня у нас – праздник, что ли?

Его старшая сестренка Лан, свернувшаяся улиткой под одеялом, напустилась на братишку:

– Какой еще праздник!.. Ты только и думаешь про что-нибудь вкусное!

Танг повернулся к матери и стал клянчить:

– Мам, а мам, ты еще вчера говорила, что сегодня будем провожать Хыу в армию и ты поджаришь курицу…

Тхюи сняла платок с веревки полога, вытерла лицо Тхангу, пожурила дочку:

– Лан… помолчи-ка, пусть Зяо и Лиеу поспят. Вы забыли, что Хыу еще на работе?

В предрассветный час, когда ночь вот-вот сменит день, небо чуточку становится темнее. В деревушке начинают петь петухи, кудахтать куры. Раздаются шаги рабочих, отправляющихся на заготовку леса.

Командир отряда Тунг, наскоро перекусив, вышел на улицу. Через некоторое время он был уже на другой стороне деревушки, подошел к небольшому домику, юркнул, ссутулившись, в калитку и строго спросил:

– А где Хыу?

Тхюи вздрогнула от неожиданности.

– Это ты, Тунг?! А я думаю, кто там? Сын всю ночь возился с машиной и еще не вернулся.

– Вот уже два дня отряд на отдыхе, не так ли?

– Да, но вчера он вместе с Ти вызвался пойти поработать. Сегодня в последний раз, сказал он, пойду подежурю, изолью душу машине.

Тунг, по привычке закусив кусочек бечевки, присел на стул, оперся на подоконник, осмотрелся по сторонам и участливо сказал:

– Когда Хыу уйдет, тебе придется одной и работать в поле и дома хлопотать: варить, стирать, смотреть за этими чертенятами.

Ребята, завидев бородатого командира, испуганно переглянулись.

Тхюи задумчиво погладила по голове старшую дочку.

– Да, Хыу помогал мне справляться с кучей дел. Когда партия призвала его идти в армию, я сказала ему, чтобы он не волновался за нас, а на душе у меня было тяжело. Поначалу я очень беспокоилась. А потом свыклась. Лай в этом году уже исполнилось двенадцать лет. Она помогает мне носить воду, варить рис, смотрит за братишками и справляется кое с какой работой в поле. Правда, характер у нее неровный, но все, за что она берется, делает горячо. Конечно, после ухода Хыу в доме будет труднее, но бить врага – это ведь дело всего народа…

Тунг смотрел на Тхюи и четверых ее детей, стоявших около тусклого сального светильника. Тени четырех небольших человеческих фигур четко, как отпечатанные, отражались на противоположной стоне. Это напомнило ему где-то виденный раньше рисунок. Тунг вспомнил, как впервые Тхюи вместе с мужем пришла в кооператив. С той поры минуло уже семь лет. Тогда у нее было двое малышей. Целый день она возилась с ними в углу комнаты. Если кто приходил к ним в дом, она обменивалась двумя-тремя фразами с гостем и старалась скрыться на кухне. Спустя несколько месяцев начала выходить на работу в поле. Она все умела, но была малоразговорчивой и держалась всегда в тени.

А потом ей передали повестку о призыве сына в армию. Тунг еще до начала собрания членов правления кооператива по вопросу о распределении труда прямо сказал Тхюи:

– Мы хотим помочь тебе и твоим ребятам. Может, поручить тебе присматривать за престарелыми и детьми?

Тхюи благодарно улыбнулась и ответила:

– Сейчас всем женщинам трудно, не мне одной… Тунг понимал, что Тхюи, говоря так, бодрится изо всех сил. И еще он понимал, что Тхюи сама еще не сознает всех трудностей, которые свалятся на нее.

И вот теперь партийный комитет поручил ему переговорить с Тхюи.

– Выпейте чаю… – сказала Тхюи и налила в чашку чай из термоса.

Тунг взял в ладони чашку, чтобы чай не остывал, и нерешительно повел нужный разговор:

– Тхюи, вчера мы обсуждали вопрос о твоей семье и решили поручить тебе заведование складом отряда. Мы хотим устроить тебя при складе так, чтобы, когда тебе нужно, ты могла заглядывать домой присмотреть за ребятишками. Тебе так будет удобно. Уберем этот урожай, перебросим несколько групп в Футыу на уборку кофе, затем опять заботы о весеннем, осеннем урожае. Дел будет много. В этом году отряд дополнительно обязался вырастить осенний урожай на площади в 20 мау, чтобы компенсировать потери – урожай с тех посевов, которые пострадали весной от бомбардировок. Создали некоторые запасы риса. Его надо будет переправить ночью. Вот какие дела. Ну так что ты скажешь на мое предложение? Точнее говоря, так решил комитет. Но я лично тоже очень беспокоюсь о твоем будущем…

Тхюи отошла к окну, помолчала, а потом произнесла;

– Я понимаю ваше беспокойство. Но почему имений обо мне? Хыу уходит в армию, но почему я должна быть на каком-то особом положении? Почему мне должно быть легче, чем другим?

Тунг неловко кашлянул несколько раз, затем встал и сказал:

– Ты все-таки подумай, а вечером сообщи о своем решении.

Он поднялся и направился к выходу. Но, услышав за своей спиной шаги, понял, что Тхюи хочет что-то ему сказать, и остановился. Тхюи с волнением в голосе проговорила:

– Вечером… я устраиваю прощальный ужин… Приглашаю и вас прийти к нам проводить сына в дорогу.

– Спасибо, приду непременно, – ответил Тунг.

* * *

Сдав дежурство у машины, Хыу вернулся домой после семи часов утра. Ночь выдалась холодная, ясная, и утром на землю спустился густой туман.

Обычно Хыу бесшумно проникал в дом, искал, что поесть, выпивал чашку чаю и заваливался спать. Но на этот раз ни есть, ни спать ему не хотелось, и он бесцельно ходил по двору. Заглянул в хлев, курятник. Скоро не будет всего этого, не будет привычной работы. Придется заниматься совсем другим делом. И не будет он сидеть вместе с матерью, младшими братьями и сестрой за одним обеденным столом. Со вчерашнего дня, когда Хыу получил повестку о призыве в армию, он переделал много дел: сдал машину, передал дела комсомольской ячейки, перевел на семью свои трудодни. Теперь в его распоряжении утро и почти весь день. Надо успеть сделать учебную доску для маленьких братьев. Он вошел в дом, взял тесину, вынес на крыльцо, хорошо приладил ее к спинке скамьи. Снял с притолоки рубанок и ловкими привычными движениями принялся обстругивать тесину. Рубанок ровно снимал стружку за стружкой. Шершавая тесина преображалась на глазах, становилась гладкой. Желтоватая, остро пахнущая стружка, извиваясь в воздухе, летела на пол. Хыу работал не торопясь, с наслаждением.

Тхюи, подошедшая к дому с задворок, услышала повизгивание инструмента и поняла, что это вернулся сын.

Она повернула к курятнику, выбрала на ощупь упитанную курицу, посадила ее в отдельный кузовок. Хыу, увидев мать, двинулся ей навстречу и спросил:

– Ты хочешь устроить мне проводы?

– Да, сын.

Сколько ночей не спала она, когда ухаживала за ним, маленьким, сколько дум передумала над его колыбелью! Она гордилась, когда сын вырос и люди говорили: «Это Хыу, сын Тхюи, смотрите, какой он молодец».

Она вспомнила один старый слух. Говорили, что молодая пара, муж и жена, часто заходила в чайную при магазине в поселке и просила четыре чашки лапши со специями. Официантка подавала им четыре порции. Они платили за них. В это время откуда-то незаметно появлялся Хыу, крадучись, присаживался неподалеку, наспех опорожнял две из четырех чашек поданного фо, вытирал губы замусоленным рукавом и мигом исчезал.

Вспомнив об этом, Тхюи так и залилась краской стыда.

Муж целыми днями был занят на своей работе, а воспитание детей, все дела по дому ложились на плечи Тхюи. Она сердилась, бранила своего непослушного сына. Однажды к ней даже пришел секретарь партийной ячейки, чтобы поговорить о поведении Хыу. Так было, но с того времени, повзрослев, Хыу совсем изменился. Он стал хорошо себя вести, старательно учился, работал на совесть, во всем советовался с матерью. Много помогал ей по дому. Вставал с пением петухов, носил воду на коромысле, подметал дом, умывал ребятишек, шел в школу. Чем взрослее становился сын, тем больше походил на отца. Походил на него осанкой – был он высокий, немножко сутуловатый, с такими же, как у отца, темными прищуренными глазами и такими же густыми бровями. Но в характере сына проявлялось что-то такое, чего не было ни у отца, ни даже у нее самой.

Муж был человеком трудолюбивым, любящим, неунывающим. По утрам она обычно заваривала чай, давала ему самую красивую чашку. Он садился у окна, обхватывал чашку ладонями и, прихлебывая чай, наказывал жене, детям, что надо сделать сегодня по дому. С работы он возвращался лишь к обеду. Когда выпадали свободные от собраний вечера, спешил домой, устраивался на лежанке, вполголоса что-нибудь читал или писал в свой блокнот. С наиболее тяжелой работой по хозяйству он справлялся сам, а жена хлопотала на кухне, готовила еду, убирала в доме, следила за детьми, шила. Такой порядок был привычным в их семье. Муж казался Тхюи человеком всеми уважаемым, достойным любви и в то же время каким-то далеким, замкнутым, непонятным. Рядом с ним она представляла себя плющом, накрепко обвившимся вокруг могучего дуба. И конечно, Тхюи никогда не думала, что сможет когда-нибудь все дела по хозяйству вместо мужа принять на свои плечи.

Потом, когда Хыу подрос, окончил учебу в семилетней школе, стал работать, мать увидела в нем достойную замену отцу. Каждую неделю у них собирался семейный совет. На нем присутствовали кроме матери и старшего сына дочь Лан и младший сын Тханг. Хыу в этих случаях держался строго, солидно, а мать в душе тепло посмеивалась над ним. Однако она стала замечать, что под его влиянием и у других ее ребят характеры изменились: они больше не вертелись как чертенята, не шалили без умолку, как раньше, а всячески старались помочь ей в различных делах по дому.

* * *

Вечером проводить Хыу в числе других его знакомых пришла учительница Сием из соседней деревушки Мо. Ее появление явилось совершенной неожиданностью для Тхюи и даже для самого Хыу. Он шумно плескался, умываясь у колодца во дворе, и вдруг заметил подходивших к дому секретаря комсомольской ячейки Шунга и рядом с ним девушку. Хыу торопливо влетел в дом и на ходу крикнул:

– Мама! Сием идет!

Выпалив эти слова, он зарделся как кумач. Тхюи улыбнулась, увидев смущение сына.

– Иди встречай гостью, сын…

Гостей в доме собралось десять человек. Угощения было приготовлено достаточно – два подноса. Четыре тарелки обжаренной курятины, суп из потрохов, цветная капуста, пара кроликов, которых Тунг принес накануне вечером, гарнир на двух блюдах и кое-что еще. Мать подкинула угля под котел, чтобы рис скорее сварился, и вышла в огород сорвать петрушки для приправы.

Тхюи была рада, что в этот день к ним в дом пришла учительница Сием. Она явилась в широкой конусообразной шляпе, какие носят крестьянки, и тихо поздоровалась с Тхюи:

– Здравствуйте, матушка!

– Здравствуй, милая… Заходи, заходи, – приветливо ответила Тхюи.

Она знала эту девушку. У нее в классе училась дочка Лии. Работая в поле у деревушки Мо, Тхюи часто встречала ее, когда Сием направлялась в школу или возвращалась домой. Иногда Сием обращалась к Тхюи, чтобы поговорить о Лан, о том, как она учится. А теперь, глядя на Хыу и Сием, мать сердцем почувствовала, что сын что-то скрывает от нее, и это открытие наполнило радостью ее материнское сердце.

Возвращаясь в дом, Тхюи увидела, как Шунг тянет Хыу с кухни в переднюю комнату:

– Ты же ведь хозяин, вот и занимайся своими обязанностями, принимай гостей!

– Прошу тебя, Шунг, давай ты… развлекай их… – смущался Хыу.

Среди приглашенных были Тунг и Ти, помощник-моторист. В комнате стояло праздничное оживление. Мужчины закурили, голубой дымок от папирос потянулся через раскрытое окошко.

Смеркалось, надвигался вечер. Занавеска на окне мягко колыхалась от ветерка. Зажгли керосиновую лампу.

Командир отряда Тунг, в новенькой военной форме, сидел на стуле у края стола и, держа папиросу в руке, беседовал с Шунгом о положении в Южном Вьетнаме.

Женщины – Тхюи и Сием – беседовали о своем. Они быстро нашли общий язык. Сием помогла хозяйке накрыть на стол и теперь сидела рядом с ней.

Вскоре появилась Лан, ходившая за братишками в детский сад. Тханг сразу же забрался на топчан, свернул ноги калачиком. Он устроился поближе к подносу с вкусными кушаньями. Маленький Зяо прильнул к материнской груди и громко зачмокал.

Закончив кормить малыша, Тхюи вышла в соседнюю комнату, открыла сундук, достала из него свадебное платье, которое лежало там с той поры, как она переступила порог этого дома. Сейчас ей впервые после свадьбы очень захотелось надеть это платье.

В комнате, где сидели гости, слышался голос Хыу, разговаривавшего с командиром отряда:

– …Мать сегодня говорила мне о вашем предложении устроить ее работать на складе. Конечно, после моего ухода в армию ей будет труднее. Но Тханг уже подрос, Лиеу и Зяо устроены в детский сад, а Лан даже помогает матери в разных делах по хозяйству. Что касается трудностей, то они ведь у всех есть… Я в этом согласен с мамой. Меня беспокоит вот что: Тхангу уже седьмой год, ему надо будет учиться, а я боюсь, что мать пожалеет его и оставит сидеть дома, из-за этого у него пропадет целый год учебы, и он отстанет от своих сверстников. И еще, другое. За машиной необходим внимательный уход. Я еще и сам не понимаю, почему иногда движок барахлит. Старика Лама нет, а мой помощник Ти боится, что, оставшись один, не сможет устранять неполадки и машина станет совсем.