![](/files/books/160/oblozhka-knigi-sbezhavshiy-notarius-153988.jpg)
Текст книги "Сбежавший нотариус"
Автор книги: Эжен Шаветт
Жанр:
Классические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
VII
Два часа спустя, когда наступил вечер, приятели по пансиону сидели на скамье в саду и, покуривая сигары, толковали о том о сем. Маркиза еще после обеда удалилась в свои комнаты, сославшись на недомогание. Слушая разглагольствования маркиза, Либуа не спускал взора с окон замка, ожидая, в котором из них появится свет и укажет ему, где находится комната маркизы. Вскоре он выяснил, что комнаты маркизы расположены во флигеле, противоположном тому, где разместился он сам.
Луч света, проникавший сквозь жалюзи, вскоре потух. Маркиза погрузилась в сон. Монжёз, заметив, что свет погас, сказал с улыбкой:
– Моя супруга теперь в объятиях Морфея и все еще будет пребывать в них завтра, когда мы отправимся в Париж… Мы ведь поедем с первым поездом, не так ли?
– В котором часу отходит поезд?
– В шесть утра.
– И когда мы прибудем в Париж?
– Через пятьдесят минут.
Либуа вдруг присвистнул и сказал:
– Однако ты порядочный шутник, мой дорогой. Говоришь жене, что ездишь в Париж хлопотать о наследстве!
– Но это так!
– Рассказывай эти сказки другим! Не хочешь ли ты уверить меня, что в семь часов утра адвокаты, нотариусы и банкиры покидают свои постели, чтобы встретиться с тобой?
Монжёз несколько смешался:
– Мой адвокат встает на рассвете. А я люблю приходить первым, чтобы не сидеть в очереди.
Либуа сделал вид, что удовольствовался этим ответом.
– Вот оно как! – сказал он.
После минутной паузы художник прибавил:
– А я, знаешь ли, вообразил совсем другое.
– А что?
– Я решил, что, намереваясь прибыть в Париж так рано, ты хочешь разбудить вовсе не адвоката, а особу другого пола…
– О, как ты мог подумать такое? – неуверенно проговорил Монжёз. – Я все-таки человек женатый…
Либуа решил вырвать у маркиза признание. Для этого ему стоило только пощекотать самолюбие глупца, и вот он открыл огонь:
– Женатый, да. Но ты забываешь о том, что сообщил мне по секрету.
– Что такое? – спросил Монжёз, которому, по всей видимости, изменила память.
– Женатый… на льдине, настоящей льдине, по твоим словам.
– Увы! – вздохнул маркиз.
– И, как мне помнится, ты тут же прибавил, что этот недостаток извиняет неверность с твоей стороны… – проговорил Поль, а потом прибавил: – По-моему, это совершенно справедливо.
– Не правда ли? – воскликнул с воодушевлением маркиз, попадая в накинутую на него петлю.
– Без сомнения. В твои годы, с твоим избытком здоровья и сил ничего не может быть естест– веннее, как искать удовлетворения на стороне, если ты не находишь его в супружеской жизни.
– О, значит, ты меня понимаешь? – обрадовался Монжёз.
Тогда художник прибавил с самым непринужденным видом:
– Такому изящному, умному, красивому мужчине, как ты, не трудно встретить какую-нибудь хорошенькую девушку, которая отнесется к нему горячо, а не как льдина.
– Безусловно, – сказал Монжёз, не замечая, что он таким образом делает полупризнание.
После этого он замолчал. «Неужели этот болван ни слова не скажет мне о своей белокурой Венере?» – подумал Либуа, раздосадованный такой скромностью.
Монжёз молчал, предаваясь размышлениям.
– Скажи, пожалуйста… – проговорил он, наконец.
– Что?
– Тебе было весело у нас вчера за обедом? Моя жена должна была показаться тебе довольно скучной, будь откровенным.
– Сказать, что она была очень весела, я, конечно, не могу. Но я учитываю обстоятельства. Во-первых, жена твоя еще не оправилась от утреннего недомогания, к тому же прошло всего два месяца с тех пор, как она потеряла отца. И каким ужасным образом! А почему ты задаешь мне такой вопрос?
– Потому что, если ты сумеешь сохранить тайну, я вознагражу тебя за вчерашний обед.
– Каким образом?
– Пригласив тебя позавтракать с некоей особой, которая гораздо веселее…
– О, ветреник! – засмеялся Либуа.
– Ты поставь себя на мое место. Я живой человек. Хоть жена и обожает меня, но платонических отношений мне недостаточно.
– Повторяю тебе, что нахожу это естественным и извинительным. Если бы было иначе, я назвал бы тебя простофилей.
– Так ты обещаешь хранить молчание?
– О, я буду нем как рыба, будь спокоен. Глупо спрашивать, хорошенькая ли она…
– Красота противоположная красоте моей жены, но не менее совершенная.
– Брюнетка? – продолжал расспросы Либуа, добиваясь того, чтобы Монжёз расставил все точки над «i».
– Нет, блондинка… а сложена, мой друг, как дивно сложена! Сама Венера не могла быть совершеннее, – с энтузиазмом проговорил маркиз.
«И это он мне рассказывает?» – подумал живописец, уже успевший изучить красоту дамы с помощью телескопа.
– Настоящее сокровище, – продолжал расписывать Монжёз.
– И ты, как и все, кто обладает сокровищами, держишь его в тайном убежище? Впрочем, это нелишняя предосторожность.
Последние слова покоробили маркиза, и он ответил сухим тоном:
– У меня вовсе нет необходимости скрывать эту женщину. Любовь, которую я сумел внушить госпоже Вервен, заставляет ее предпочитать уединение, нарушать которое позволено лишь мне одному.
Можно себе представить радость Либуа, когда он услышал имя красавицы.
«Госпожа Вервен, – подумал он. – Теперь я знаю, кого спросить у привратника».
Маркиз между тем продолжал:
– Да, мой друг, госпожа Вервен любит уединение. Тщетно я уговариваю ее погулять, прокатиться на карете, сходить в театр, она твердит одно: «Только ты существуешь для меня в целом свете». И, кроме самых необходимых выездов, например к портнихе, куда она отправляется в экипаже, чтобы поскорее вернуться, она все время сидит взаперти. «Когда я уезжаю, – говорит она мне, – я боюсь, что ты приедешь в мое отсутствие». А между тем, чтобы не стеснять ее, я посещаю ее через день, ровно в полдень. Но она тем не менее не выходит из дома и все время проводит в ожидании меня.
Слушая маркиза, Либуа вынужден был признаться, что тот говорит правду. Двенадцать дней наблюдал он в телескоп за незнакомкой и убедился, что она постоянно сидит дома. Госпожа Вервен вставала поздно, ложилась рано и вела жизнь затворницы. Кроме своего любовника, она проводила время лишь в обществе старой горничной. Теперь Либуа осталось только узнать адрес. С этой целью он и продолжил разговор.
– Немудрено, что птичка любит гнездо, которое ты ей устроил. Держу пари, что ты поселил ее в каком-нибудь элегантном особняке, окруженном зеленью, вдали от многолюдных кварталов.
– Ничего подобного, она живет на пятом этаже в доме номер двадцать два на улице Кастеллан, – ответил наивный маркиз.
Накануне Либуа прошел всю эту улицу, разыскивая окна Венеры или, вернее сказать, знакомые ему полосатые шторы соседнего дома, которые должны были служить ему ориентиром, – но тщетно.
– Не может быть! – вскрикнул художник в порыве изумления.
– Почему не может быть? – удивленно возразил маркиз.
Но, прежде чем Либуа успел ему ответить, маркиз поднялся с места и, вытянув шею, стал всматриваться в кусты, которые виднелись в темноте справа от них. Резким голосом он спросил:
– Кто там?
Из мрака немедленно донесся голос:
– Это я, господин маркиз, Генёк.
– Как, ты еще не ложился в такой поздний час?
– Я было лег, сударь, но встал, вспомнив, что забыл закрыть рамы на парниках. Воздух какой-то тяжелый, пожалуй, к полуночи соберется гроза и перебьет все стекла.
После этих слов послышались удаляющиеся шаги Генёка.
– Однако твой садовник постоянно подслушивает, – заметил Либуа.
– Что поделаешь? Бедняга живет с уверенностью, что все знают, но скрывают от него убежище жены. Он надеется уловить несколько слов, которые помогут ему отыскать беглянку.
– На этот раз он остался с носом, ибо мы вовсе не вспоминали о возлюбленной твоего нотариуса, – усмехнулся художник.
Эта фраза напомнила Монжёзу о предмете его разговора.
– Да, – начал он, – относительно госпожи Вервен. Объясни мне, пожалуйста, что значило твое «не может быть», когда я сказал, что она живет на пятом этаже в доме номер двадцать два на улице Кастеллан.
У Либуа было достаточно времени, чтобы подготовить ответ.
– Но, мой друг, зная, сколь ты богат и великодушен, я не мог и предположить, что ты так высоко поселил свою возлюбленную.
– Во-первых, помещение удобное, уютное, прелестное, и главное, воздух в нем прекрасный. Окна выходят в великолепный сад.
«Так вот почему я, осматривая улицу, не мог найти ее квартиру», – подумал Либуа.
– А во-вторых, когда я хотел перевести свою белокурую жемчужину в другую, более комфортабельную квартиру, она отказалась наотрез. Мне пришлось оставить ее там, где она жила до нашего знакомства.
Либуа очень хотелось выяснить, как завязалась эта связь, но не успел он спросить, как маркиз неожиданно воскликнул:
– Да, кстати, я должен сказать тебе очень важную вещь, прежде чем представлю тебя госпоже Вервен!
И, надувшись как петух, он с самодовольной улыбкой продолжил, акцентируя каждое слово:
– Должен предупредить, что меня любят исключительно за личные качества, а не за состояние и титул. При ней я должен быть для тебя господином Баланке, человеком, живущим рентой в пятнадцать тысяч ливров.
– Как! Твоя красавица знает тебя под чужим именем?
– Да, мой друг. Ты понимаешь, что я, человек женатый, должен был принять некоторые предосторожности в начале своей связи. Теперь, конечно, я мог бы сказать ей правду, но, признаюсь, нахожу особенную прелесть быть любимым не за деньги.
И голосом, в котором звучало явное самодовольство, Монжёз медленно проговорил:
– Эти простушки женщины, стоит им полюбить, готовы поверить всему, что нам угодно будет им сказать.
– Согласен. При твоей возлюбленной ты будешь для меня господином Баланке.
– Завтра же я сообщу ей о твоем визите. Привести тебя так, ни с того ни с сего, пожалуй, невозможно. Это рассердит мою милую дикарку. Нужно сначала подготовить ее к появлению нового человека, который нарушит ее уединение.
В эту минуту среди ночного безмолвия раздался бой деревенских часов.
– Десять! – воскликнул маркиз. – Ну вот, поболтали мы с тобой при свете звезд! Уже два часа как моя жена спит, пора и нам сделать то же. Завтра нам предстоит подняться с рассветом.
– Так пойдем спать, – согласился Либуа и, услышав имя маркизы, невольно посмотрел на окна ее спальни, все такие же темные, как и прежде.
Они вошли в прихожую, где их ждал слуга, чтобы подать зажженную свечу. Вдали раздался гром.
– Твой садовник не ошибся, предсказав нам грозу в эту ночь. Не пройдет и часа, как она разразится, – заметил Либуа.
– Какое мне до этого дело, – отозвался Монжёз, зевая. – Когда я сплю, пушечный выстрел и тот не разбудит меня.
Художник протянул ему руку, полагая, что они направятся в разные стороны, но маркиз произнес:
– Я иду с тобой.
– Разве твоя спальня не по соседству с комнатой жены?
– Нет, над твоей.
Дойдя до комнаты художника, Монжёз протянул ему руку:
– Прощай, мой милый, – произнес он. – Думаю, что ветер и гром усыпят меня. Постарайся и ты выспаться хорошенько. Да, кстати, ты рано встаешь? Что касается меня, то предупреждаю, заря застает меня уже на ногах. Можно пари держать, что я завтра чуть свет явлюсь разбудить тебя. Ты же знаешь, то мы отправляемся первым поездом.
Маркиз удалился; войдя в свою комнату, Либуа услышал его шаги у себя над головой.
VIII
Шум продолжался несколько минут, затем воцарилась тишина, а спустя короткое время раздался звучный храп.
«Наш соня уже храпит. Последуем его примеру», – подумал художник и лег в постель.
К несчастью, сон не шел к нему. Художник то и дело ворочался с одного бока на другой; храп маркиза только раздражал его. Вдруг он прислушался: наверху, в комнате Монжёза, послышались легкие шаги.
– Неужели маркиза в самом деле любит своего супруга? Не сомневаюсь, это она пришла к Монжёзу. Эге! Не такая уж она льдина, как говорит маркиз!
Ночная посетительница остановилась, потом опять легкие шаги, мало-помалу удаляющиеся, и наконец, тишина. Храп между тем продолжался.
– Если маркиз не просыпается, значит, никто не нарушил его сна. А между тем кто-то входил в комнату.
Либуа решил было, что слуга принес платье к завтраку. Это объяснение было вполне разумным, но художник все же продолжал сомневаться и, переворачиваясь с боку на бок в своей постели, бормотал:
– Чересчур легкая походка у этого слуги! Готов поклясться, что это были женские шаги.
Наконец, Либуа понял, что в этой постели и при такой удушливой жаре, когда воздух словно пронизан электричеством, он не сможет уснуть. Лучше встать, чем мучиться. В один миг художник оказался на ногах, оделся и зажал в зубах сигару. Он тихонько раздвинул жалюзи и последовал совету, данному ему Монжёзом: вылез из окна и очутился под открытым небом.
Небесный свод был черным. Гроза приближалась. Порывы ветра возвещали ураган, готовый вот-вот разразиться над Кланжи.
«На ветру, пока нет дождя, я смогу немного освежиться. А при первых упавших каплях вернусь в комнату», – подумал Либуа.
Пройдя двадцать шагов от замка, он обернулся посмотреть, не разбудил ли своим бегством Монжёза. Но нет, маркиз продолжал спать крепким сном. Тут Либуа увидел в комнате маркизы свет, пробивавшийся из-за гардин.
«Очевидно, приближение грозы прервало сон этой нервной, болезненной женщины», – подумал художник.
В эту минуту разразилась гроза. Дождь полил как из ведра, в открытое окно покоев Либуа ворвался ветер и погасил свечу, стоявшую на камине. В три скачка полуночник, наполовину вымокший, очутился в своей комнате. Вода грозила затопить ее. Молодой человек поспешил закрыть окно, и в ту минуту, как он взялся за ручку, молния, разрезав надвое черные тучи, осветила замок и его окрестности.
– О! – воскликнул пораженный Либуа.
В это мгновение он успел рассмотреть через оконные стекла женщину, закутанную в длинный плащ с капюшоном. Она быстро шла под проливным дождем мимо стен замка. Благодаря тому что ветер загасил свечу, Либуа мог оставаться у окна, не боясь быть замеченным. Когда сверкнула новая молния, женщина как раз проходила мимо его комнаты.
– Маркиза! – пробормотал ошеломленный Либуа, узнав под капюшоном лицо госпожи Монжёз.
Гром гремел не переставая, молнии то и дело озаряли небо. Держа в руках кожаный мешочек с золотой застежкой, маркиза взглянула на окна комнаты, где спал ее муж, и, казалось, задумалась, идти ли ей дальше. После короткого размышления на губах женщины мелькнула презрительная усмешка; она пожала плечами, словно решившись на что-то, и продолжила путь.
«Куда она идет в такое время? Без сомнения, не завтракать на траве», – улыбнулся Либуа собственной шутке.
Всю ночь художник не отходил от окна, подкарауливая возвращение маркизы, и мало-помалу он постиг причину ее странной ночной прогулки. Он решил, что госпожа Монжёз, натура крайне нервная, действовала в припадке сомнамбулизма под влиянием образовавшегося в воздухе электричества.
– Она вернулась другой дорогой, – решил он после долгого ожидания.
Утром повсюду царило спокойствие, и солнце всходило на чистом голубом небе. Было только четыре часа, а между тем Либуа с нетерпением ожидал пробуждения жителей замка.
«Монжёз грозил вчера вечером, что рано разбудит меня. А что, если, напротив, я разбужу его?» – подумал художник.
Поль тихонько отворил дверь в комнату приятеля. Растянувшись на спине, сложив руки крестом, с открытым ртом, похрапывая, маркиз спал как блаженный. Подойдя к кровати, Либуа протянул руку, чтобы ущипнуть маркиза за нос, как вдруг случайно взглянул на ночной столик. Там лежало письмо в запечатанном конверте с надписью, сделанной женским почерком: «Господину Монжёзу», и внизу: «По пробуждении».
При виде этого письма художник все понял. Значит, накануне в комнате маркиза Поль слышал легкие шаги госпожи Монжёз. Она принесла мужу письмо, в котором сообщала, что покидает его и уходит к своему любовнику, доктору Мореру.
Не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что Монжёз, прочитав письмо жены, придет в отчаяние, поднимет шум и крик и не поедет к любовнице. Единственным верным средством воспрепятствовать этому было помешать маркизу прочитать письмо. Возле камина стоял столик, заваленный книгами и бумагами. В самом низу молодой человек увидел томик, заглавие которого заставило его улыбнуться.
– Пусть меня повесят, если Монжёз в ближайшие десять лет возьмется прочитать «Медитации» Ламартина.
Десять лет показались ему достаточной отсрочкой для сообщения дурной новости. Он подсунул письмо под том стихотворений Ламартина. Сделав это, он решительно протянул руку к Монжёзу и зажал нос спящего указательным и большим пальцами. Монжёз проснулся, узнал приятеля и сказал, зевая:
– Это ты? Вот так штука! А я думал, что мне придется будить тебя. Хорошо ли ты спал? А гроза, предсказанная Генёком, была или нет?
– Лишь несколько капель дождя и ни одного удара грома.
– Оттого-то я и спал без просыпу. Который теперь час?
– Около пяти.
В один миг Монжёз вскочил с постели, вскрикнув:
– Я едва успею одеться к первому поезду!
– Поспеши, – ответил ему Поль, – а пока ты будешь одеваться, я пройдусь по саду.
Либуа не хотел стать невольным соучастником проказ маркизы. Он предоставил счастливой или несчастной звезде маркиза решить, найдет ли он письмо, спрятанное под томом стихотворений Ламартина.
Либуа счел маловероятным, что человек, который одевается и спешит к любовнице, задастся вопросом, не лучше ли начать день с чтения «Медитаций». Правда, на этом свете не раз случались самые странные и неожиданные вещи, и когда кто-либо пытался понять их причины, то не находили ничего, кроме следующего наивного объяснения: «Так Богу было угодно».
Тщетно пытаясь отыскать на дорожках аллей следы маркизы, которые были смыты дождем, Либуа с четверть часа проболтался перед цветником, потом, случайно повернув налево, попал в огород и увидел садовника Генёка. Художник, намереваясь узнать поближе нового знакомого, направился к гиганту, но, заметив на другом конце огорода собаку, вскрикнул:
– О! Нотариус!
Это слово мгновенно подействовало на садовника. Генёк быстро выпрямился, лицо его исказилось в свирепой гримасе, а кулаки сжались; он готов был, как тигр, броситься на свою добычу. Голосом, дрожащим от ярости, он крикнул:
– Нотариус? Где нотариус?
Вид его был так ужасен, что у Либуа невольно мороз пробежал по коже. «Этот зверь убьет человека в один момент и не заметит», – подумал он. Потом громко сказал, указывая пальцем на большую рыжую собаку, которую Монжёз прозвал Нотариусом.
– Вот же он!
Лишь чрезвычайным усилием воли Генёк справился со своим бешенством. Разговор был прерван Монжёзом, который, остановившись у забора, крикнул Полю:
– Я готов, пойдем!
Присоединившись к товарищу, Либуа с тревогой взглянул на него, но вскоре успокоился: лицо маркиза было счастливым, а это свидетельствовало о том, что у него не возникло потребности заняться чтением Ламартина. Чтобы прогнать последнее сомнение, Либуа спросил приятеля:
– Разве ты перед отъездом не заходишь проститься с госпожой Монжёз?
– Во-первых, – ответил муж, – в это время моя жена спит и будет недовольна, если ее разбудят. А во-вторых, у нас нет лишнего времени. Хорошо еще, что я приказал кучеру ждать нас у калитки в парке – так мы быстрее доберемся до вокзала.
– А, у той калитки, через которую не хотел идти доктор? – заметил Либуа.
– Именно, – подтвердил Монжёз, – ты увидишь, какой чудной этот доктор, ведь тропинка через лес свежая и тенистая, в сто раз лучше пыльной дороги под жгучими лучами солнца.
Пройдя несколько шагов, они вышли в лес, на тропинку, над которой деревья образовали свод, и Либуа в восхищении воскликнул:
– Это дорожка для влюбленных!
Но маркиз уже не обращал внимания на слова спутника. Ступив на тропку, он сделался молчалив и мрачен. «Не прочел ли он письмо?» – с тревогой подумал художник. Эта тревога перешла в изумление, когда он заметил, что Монжёз, миновав большое дерево, находившееся справа от него и возвышавшееся над кустами, начал бормотать сквозь зубы:
– Один, два, три, четыре…
Когда он дошел до одиннадцати, то вдруг остановился, уставился в землю и злобно проворчал:
– Дурак этот Легру!
Потом, презрительно засмеявшись, пошел дальше. Художник понял, что маркиз вспомнил о каком-нибудь розыгрыше Легру. Может быть, именно здесь состоялась та мистификация, мысль о которой приводила Монжёза в бешенство. Либуа, по-видимому, был близок к истине.
– Разве похож я на легковерного простофилю? – пробормотал Монжёз.
Художник решил выпытать у товарища подробности о проделке Легру. Когда они дошли до калитки, Либуа сказал:
– Не могу понять причину, которая заставила доктора отказаться от прогулки по этой тропинке, столь приятной в солнечный день.
– К тому же она ведет прямо к дому Морера, – заметил маркиз.
Дом, о котором говорил Монжёз, находился в ста метрах от калитки и представлял собой изящное двухэтажное здание. «Теперь уж доктор Морер далеко отсюда. Он в обществе маркизы», – подумал Либуа. Между тем маркиз продолжал:
– Вчера, отказываясь идти здесь, доктор был бледен как полотно.
С этими словами маркиз сел в экипаж, ожидавший у калитки, и Либуа поместился возле него.
– Пошел! – радостно крикнул Монжёз кучеру голосом школьника, вырвавшегося на свободу.
Выходя из экипажа возле железнодорожного вокзала, маркиз повернулся к приятелю:
– Кучер приедет за нами к тому же поезду, с которым мы отправились вчера, хорошо?
Либуа, вовсе не желавший стать свидетелем того момента, когда маркиз узнает, что его бросила жена, поспешил сказать:
– Завтра утром ты зайдешь за мной в мастерскую, мы пойдем к твоей красавице, а с вечерним поездом отправимся в Кланжи.
Маркизу ничего не оставалось, как согласиться. Либуа, улыбаясь, подумал: «Сегодня вечером, когда он сядет в вагон, я направлюсь к жилищу его любовницы».
Было семь часов утра, но он долго ходил по разным делам и пришел в свою мастерскую около полудня.
– Посмотрим, что там делается. – И художник взглянул в телескоп.
Приложив глаз к окуляру, он вдруг воскликнул:
– Что значит эта перемена в их привычках?
Сегодня стол был накрыт в уборной, и художник увидел любовников за завтраком. Маркиз весело хохотал. Наблюдения Поля прервал вошедший в комнату слуга.
– В мастерской какой-то господин желает вас видеть. Сударь, – жалобно произнес слуга, – примите его… Ему, видно, очень нужно поговорить с вами… У него такой серьезный вид, дело явно не терпит отлагательств. Вот доказательство: посмотрите, что он мне дал, чтобы я скорее доложил вам о нем! – И слуга, разжав пальцы, показал три золотых.
Не желая лишать слугу дохода, а главное, побуждаемый любопытством при виде столь внушительной суммы, художник спросил:
– Как выглядит этот человек?
– Довольно элегантный господин.
– Старый?
– Нет, статный красивый мужчина лет тридцати. Только он бледен, как мертвец. Точно с ним случилась страшная беда – так он взволнован.
– Хорошо, иду.
Когда Либуа вошел в мастерскую, он с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть от удивления: посетителем оказался доктор Морер.