Текст книги "Парижские тайны. Знаменитый авантюрный роман в одном томе"

Автор книги: Эжен Мари Жозеф Сю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 112 страниц) [доступный отрывок для чтения: 46 страниц]

Большие очки господина Феррана были, таким образом, своего рода амбразурами, из которых он внимательно следил за всякими маневрами своего врага... ибо все на свете были врагами нотариуса, все на свете были простаками или глупцами, а те, кто сможет его обвинить, – такие же дураки, только более или менее просвещенные и взбунтовавшиеся.

Одевался Жак Ферран скромно, даже очень, все на нем было грязноватое или какое-то поношенное. Его лицо со щетиной, – он брился раз в два-три дня, – его грязные и корявые руки, плоские ногти с черными ободками, запах как от старого козла, заплатанные сюртуки, засаленные шляпы, перекрученные галстуки, черные шерстяные носки и грубые ботинки внушали особое уважение глупым клиентам, которые видели во всем этом пренебрежение к мирским благам и философскую отрешенность, которая их покоряла.

«Каким своим вкусам, каким пристрастиям и слабостям принес бы нотариус в жертву это бесконечное доверие к нему? – говорили люди. – Да никаким! Он зарабатывал, наверное, шестьдесят тысяч франков в год, а жил в своем ветхом доме с одной служанкой и старой экономкой. Единственное его удовольствие – ходить к мессе по воскресеньям и на торжественные службы по праздникам. Никакая опера не заменит ему величавый голос органа. Никакое общество – мирной беседы с кюре и скромного ужина с ним у затопленного камина. Вся его радость была в безупречности, его гордость в честности, его блаженство – в светлой вере».

Таково было мнение окружающих о Жаке Ферране, этом редкостном и великом, добродетельнейшем из людей.

Глава XIV.
КОНТОРА

Контора г-на Феррана походила на все конторы, клерки – на всех клерков. В контору проходили через прихожую, где стояли четыре старых стула. В самой конторе, обставленной со всех сторон этажерками с папками, где содержались дела всевозможных клиентов г-на Феррана, сидели пять молодых людей, склоняясь над столиками черного дерева, то хохоча, то болтая между собой; то старательно что-то записывая.

Приемная, также обставленная полками с разными бумагами в папках, всецело принадлежала господину главному клерку. За нею была совершенно пустая комната, которая для большей секретности отделяла приемную от кабинета нотариуса. Таково было расположение всей этой юридической кухни, где стряпались всевозможные завещания, договоры, акты и прочие документы.

На старых часах, стоявших между двумя окнами конторы, кукушка прокуковала два раза. Среди клерков чувствовались нервозность и беспокойство. Обрывки разговоров позволят понять причину их волнения.

– Если бы кто-нибудь посмел сказать мне, что Франсуа Жермен – вор, – горячился один из молодых людей, – я бы ответил: вы лжете!

– И я тоже!

– И я...

– Меня так потрясло, когда я увидел, как полицейские схватили его и увели, что я за столом не проглотил и куска... Впрочем, оно и к лучшему, это спасло меня от ужасной похлебки, которой нас потчует каждый день мамаша Серафен.

– Семнадцать тысяч франков – немалая сумма!

– Еще бы!

– И подумать только, почти полтора года Жермен прослужил кассиром, и за все это время из кассы не пропало ни одного сантима!

– Я считаю, наш патрон был неправ, когда потребовал арестовать Жермена. Ведь бедняга клялся всеми богами, что взял всего тысячу триста франков в золотых монетах. И к тому же сегодня утром принес эти деньги, чтобы вернуть их в кассу, но патрон все равно послал за полицией.

– Да, нелегко иметь дело с такими безупречными людьми: они безжалостны к нашим слабостям.

– И все равно, он обязан был дважды подумать, прежде чем губить молодого человека, который до сих пор вел себя безупречно.

– Ферран сказал: «Пусть это послужит примером!»

– Примером кому? Честным он не нужен, а бесчестные и так знают, что, сколько ни воруй, когда-нибудь да попадешься.

– Но, похоже, этот дом весьма заинтересовал комиссара полиции...

– Как это?

– Да ты что, не знаешь, черт побери? Утром эта несчастная Луиза, а потом – Жермен...

– С Жерменом тут что-то непонятное...

– Но ведь он признался!

– Да, признался, что взял тысячу триста франков, но клянется, что не брал пятнадцати тысяч франков в ассигнациях и семисот франков золотом, которых недосчитали в кассе.

– В самом деле, зачем признаваться в одном и отрицать другое?

– Да, ты прав, за тысячу пятьсот франков дают столько же, как за пятнадцать тысяч.

– С той лишь разницей, что хитрец себе думает: когда я выйду из тюрьмы, эти пятнадцать тысяч франков помогут мне очень прилично устроиться.

– Да, не глупо!

– Но что ни говорите, за этим что-то кроется.

– И подумать только: Жермен всегда защищал патрона, когда мы называли его иезуитом!

– Да, это правда. «Почему наш патрон не имеет права ходить к мессе? – говорил он. – Ведь вы имеете право не появляться в церкви!..»

– Смотри-ка, Шаламель возвращается, вот кто сейчас удивится!

– Чему это, друзья? Что еще стряслось? Есть какие-нибудь новости о несчастной Луизе?

– Ты бы уже знал об этом, лентяй, если бы не ходил по поручениям столько времени!

– Послушайте, может, вы думаете, что отсюда до дворца Шайо один куриный шаг!

– Ну ловкач! Ну хитрюга!

– Так что с этим знаменитым виконтом де Сен-Реми?

– Разве он еще не приходил?

– Нет.

– Удивительно! Карета была готова, и он передал через слугу, что тотчас приедет. Правда, сказал слуга, он, кажется, чем-то недоволен... Ах, друзья, если бы видели его прелестный маленький дом! Какая роскошь! Можно сказать, один из тех дворянских особняков, о которых сказано в Фобласе... О, этот Фоблас! Он мой герой, он мне служит примером, – продолжал Шаламель, ставя в угол свой зонтик и стаскивая калоши.

– Наверное, у него долги, за которые могут арестовать. У этого виконта?

– Вексель на тридцать четыре тысячи франков; судебный пристав передал его сюда, потому что кредитор предпочел, чтобы он был оплачен у нас в конторе. А почему – этого я не знаю.

– Лучше ему сразу все оплатить, этому красавцу виконту, потому что он и так просрочил три дня, прятался от судебных приставов в деревне и вернулся только вчера вечером.

– Но почему до сих пор не описали его дом?

– Не так уж он глуп. Дом не принадлежит ему, обстановка – его камердинера, который якобы от чьего-то имени сдает его виконту внаем со всей мебелью; точно так же лошади и кареты записаны на его кучера, и тот утверждает, будто сдает виконту напрокат эти великолепные выезды за столько-то в месяц. Хитер этот Сен-Реми. Но о чем это вы тут говорили? Что еще случилось?

– Представь себе, часа два назад влетает наш патрон вне себя от ярости. «Где Жермен?» – кричит он. «Не знаем, сударь». – «Так вот, он вчера украл семнадцать тысяч франков!»

– Жермен? Украл? Да полно вам.

– Лучше послушай!..

– «Как, сударь, вы уверены? Это невозможно», – говорим мы ему наперебой.

– А я говорю: вчера я оставил в ящике кассы пятнадцать ассигнаций по тысяче франков и еще две тысячи франков золотом в маленькой шкатулке, и все похищено». В этот момент вбегает папаша Марритон, швейцар, и кричит: «Хозяин, полицейские сейчас придут!»

– А что Жермен?

– Подожди немного. Патрон говорит швейцару: «Когда появится господин Жермен, пошли его сюда, в контору, но ничего не говори...» Так приказал патрон. «Я хочу уличить его перед вами всеми, господа...» Примерно через четверть часа приходит бедняга Жермен как ни в чем не бывало; мамаша Серафен только что принесла нам свою похлебку; он спокойно здоровается с патроном и со всеми. «Жермен, вы хотите с нами позавтракать?» – спрашивает Ферран. «Нет, сударь, я не голоден». – «Вы сегодня опоздали». – «Да, сударь, мне пришлось сегодня утром отправиться в Бельвиль». – «Наверняка, чтобы спрятать деньги, которые вы у меня украли!» – закричал господин Ферран страшным голосом.

– И что Жермен?

– Несчастный побледнел как смерть и тут же забормотал: «Сударь, умоляю, не губите меня...»

– Он в самом деле украл?

– Да подождите вы, Шаламель! «Не губите меня», – говорит он патрону. «Значит, ты признаешься, негодяй?» – «Да, сударь... Но вот деньги, которых недостает. Я надеялся вернуть их рано утром, пока вы не встали, но, к несчастью, той дамы, которая была мне должна эту маленькую сумму, не оказалось вчера дома; она уже два дня находилась в Бельвиле, и мне пришлось отправиться туда с утра. И этим и объясняется мое опоздание... Сжальтесь, сударь, не погубите меня! Когда я брал эти деньги, я знал, что смогу вернуть их утром. Вот тысяча триста франков золотом». – «Какие тысяча триста? – закричал Ферран. – При чем здесь тысяча триста франков? Вы украли у меня из ящика стола на втором этаже пятнадцать ассигнаций по тысяче франков в зеленой папке и еще две тысячи франков золотом!» – «Я? Да ничего подобного! – воскликнул ошеломленный Жермен. – Я взял у вас тысячу триста франков золотом... и ни сантима больше. Никакой зеленой папки я не видел, там было только две тысячи франков золотом в шкатулке». – «О, какая гнусная ложь! – закричал патрон. – Вы украли тысячу триста франков, значит, могли украсть и больше. Суд решит... О, я буду беспощаден!.. Так злоупотреблять моим доверием!.. Пусть это будет уроком для всех». И тогда, мой бедный Шаламель, явились полицейские с секретарем полиции, чтобы составить протокол, и нашего Жермена схватили и увели. Вот так-то!

– Неужели это возможно? Жермен честнейший из честных!

– Нам это тоже показалось очень странным.

– Надо, впрочем, сказать, что Жермен был со странностями: он никому не говорил, где он живет.

– Да, это правда.

– У него всегда был такой таинственный вид...

– Но это не причина, чтобы он вдруг взял и украл семнадцать тысяч франков.

– Это конечно.

– Я об этом и говорю.

– Действительно, хорошенькая новость... Прямо как дубиной по голове... Жермен... Жермен такой с виду честный! Да ему бы любой доверился как на исповеди!

– Похоже, он предчувствовал, что его поджидает беда...

– Почему ты так думаешь?

– Последнее время что-то его грызло, беспокоило...

– Может быть, это из-за Луизы?

– Из-за Луизы?

– Я только повторяю слова мамаши Серафен. Она говорила утром...

– Что она говорила? О чем?

– О том, будто он любовник Луизы... и отец ее ребенка.

– Подумать только! Вот лицемер!

– Неужто правда? Вот это да!

– Да не верю!

– Не может этого быть!

– Откуда ты это знаешь, Шаламель?

– Недели две назад Жермен по секрету признался мне, что безумно влюблен, просто сходит с ума от одной маленькой портнишки. Он, познакомился с ней в доме, где недавно жил. Когда он говорил о ней, на глазах у него были слезы.

– Браво, Шаламель! Ура, Шаламель! Да из какой старой оперы ты явился?

– И еще говорил, что его герой – Фоблас! А сам, как малый ребенок, как невинная девица, как простак акционер, не понимает, что можно любить одну и быть любовником другой! Потеха!

– А я вас уверяю, что Жермен говорил вполне серьезно...

В этот момент в контору вошел старший клерк.

– Вы уже здесь, Шаламель? – спросил он. – Исполнили все поручения?

– Да, господин Дюбуа. Я был у виконта Сен-Реми, он сейчас должен приехать и все заплатить.

– А у графини Мак-Грегор?

– Да, вот ее ответ.

– А у графини д'Орбиньи?

– Она благодарит патрона, она только вчера утром приехала из Нормандии и не ждала так скоро нашего ответа: вот ее письмо. Я также посетил управляющего маркиза д'Арвиля, как он меня просил, чтобы оплатить расходы за договор, который я недавно составил у него дома.

– Вы сказали, что это не спешно?

– Сказал, но тем не менее управляющий пожелал рассчитаться немедля. Вот деньги. Ах, чуть не забыл, там внизу была визитная карточка у швейцара с надписью карандашом, – ну конечно, на карточке, а не на швейцаре, ха-ха! Какой-то господин спрашивал патрона и оставил ее.

– «Вальтер Мэрф», – прочитал старший клерк, и ниже – карандашную строчку: – «Вернусь через три часа по делу чрезвычайной важности». Я не знаю этого имени, – пробормотал старший клерк.

– Да, еще забыл! – воскликнул Шаламель. – Бадино сказал, что согласен, что господин Ферран может поступать по своему усмотрению, и он уверен, что все будет хорошо.

– Он не дал письменного ответа?

– Нет, он сказал, что очень торопится.

– Прекрасно.

– Днем зайдет Шарль Робер поговорить с патроном, кажется вчера он дрался на дуэли с герцогом де Люсене.

– Он ранен?

– Не думаю, мне об этом сказали бы слуги.

– Смотрите-ка! Подъехала карета.

– Ох, какие прекрасные кони! Так и рвутся из постромок! А этот толстый кучер-англичанин в белом парике, в коричневой ливрее с серебряными галунами и эполетами – ну просто настоящий полковник!

– Или какой-нибудь посол.

– А посмотрите на лакея на запятках! Сколько на нем серебряного шитья!

– И какие усищи!

– Да ведь это ж карета виконта де Сен-Реми, – сказал Шаламель.

– Значит, это его стиль? Ну, спасибо.

Через минуту виконт це Сен-Реми уже входил в контору.

Глава XV.
ВИКОНТ ДЕ СЕН-РЕМИ

Мы уже описали прекрасное лицо, изысканную элегантность и обворожительные манеры виконта де Сен-Реми, приехавшего накануне с фермы д'Арнувиль, собственности герцогини де Люсене, где он скрывался от судебных приставов Маликорна и Бурдена. Господин де Сен-Реми быстро вошел в контору, не снимая шляпы, с гордым и дерзким видом, полуприкрыв глаза и ни на кого не глядя; он надменно спросил:

– Нотариус у себя?

– Господин Ферран работает в своем кабинете. Если вы соблаговолите немного подождать, он примет вас.

– То есть как это – подождать?

– Но послушайте, сударь...

– Не может быть никаких «но»! Ступайте и скажите, что приехал виконт де Сен-Реми. Я вообще не понимаю, как этот нотариус может держать меня в этой прихожей... здесь печка дымит, угореть можно...

– Соблаговолите пройти с соседнюю комнату, – сказал старший клерк. – Я тотчас доложу о вас господину Феррану.

Сен-Реми пожал плечами и последовал за старшим клерком.

Через четверть часа, которые показались ему бесконечными и превратили досаду в ярость, его допустили в кабинет нотариуса.

Прелюбопытнейший был контраст между этими двумя людьми, каждый из которых был опытным физиономистом и обычно безошибочно судил с первого взгляда, с кем он имеет дело.

Виконт де Сен-Реми видел Жака Феррана впервые. Он был поражен видом этого бескровного лица, сурового, невозмутимого, его огромными зелеными очками, за которыми прятались глаза, его лысым черепом под низко надвинутым старым колпаком черного шелка.

Нотариус сидел за своим столом в кожаном кресле; сзади, в обветшалом камине, полном золы, едва дымились две черные головешки. Ободранные шторы зеленого перкалина, прикрепленные к маленьким железным угольникам над окнами, закрывали стекла, пропуская в темный кабинет зловещий и мрачный зеленоватый полумрак. Полки черного дерева с помеченными шифрами папками, несколько стульев вишневого дерева с сиденьями, крытыми желтым утрехтским бархатом, большие часы красного дерева, пожелтевшие, влажные и холодные плитки пола, растрескавшийся потолок, затянутый паутиной, – таково было логово, святая святых Жака Феррана.

Виконт не сделал и двух шагов в этом кабинете, не произнес ни слова, а нотариус его уже возненавидел, хотя и знал о нем только понаслышке. Прежде всего он увидел в нем, так сказать, соперника в подлости, а поскольку сам Ферран страдал от своей гнусной и низменной внешности, он ненавидел у других изящество, красоту и молодость, особенно когда эти невыносимые преимущества сочетались с дерзостью.

Нотариус обычно разговаривал со своими клиентами сурово и резко, почти грубо, и производил на них желаемое впечатление: они еще больше уважали его за мужицкие манеры. И он пообещал себе быть особенно грубым с виконтом.

А тот, тоже зная о Жаке Ферране только по слухам, ожидал увидеть перед собой эдакого писаря-замарашку, добродушного и чудаковатого. Виконт всегда представлял себе почти идиотами таких исключительно честных людей, образцом которых был, по слухам, Жак Ферран. Но, столкнувшись лицом к лицу с этим писарем-простаком, виконт испытал невыразимое чувство – наполовину страх, наполовину ненависть, хотя у него не было особых причин бояться его или ненавидеть. Поэтому, по своему решительному характеру, виконт де Сен-Реми повел себя еще более дерзко и вызывающе, чем обычно.

Нотариус сидел в своем колпаке, виконт не снял шляпу и с порога закричал гневно и возмущенно:

– Что это такое, черт побери! Очень странно, сударь, что вы заставляете меня приходить сюда, вместо того чтобы послать ко мне за деньгами, которые я должен по векселям этому Бадино и за которые этот субъект преследует меня по судам... Но мне, правда, сказали, что вы имеете мне сообщить нечто важное... Пусть будет так, однако вы могли бы не заставлять меня ждать целых четверть часа в вашей прихожей. Это не очень-то вежливо, сударь!

Ферран невозмутимо закончил свои подсчеты, неторопливо вытер перо о влажную губку, на которой стояла выщербленная фаянсовая чернильница, и обратил к своей жертве землистое, сизое, курносое лицо, наполовину скрытое очками.

Оно было похоже на череп, в котором пустые орбиты заменили огромные мертвые глаза, мутные и зеленые.

С минуту он молча смотрел на виконта, затем грубо и резко спросил;

– Где деньги?

Такое хладнокровие вывело де Сен-Реми из себя. Он, виконт, кумир всех дам, образец для всех мужчин, желанный гость в лучших салонах Парижа, прославленный дуэлист, которого все боялись, – и такое пренебрежение со стороны какого-то жалкого нотариуса! Это было постыдно, отвратительно. И хотя он находился один на один с Жаком Ферраном, его тщеславие и гордость были уязвлены.

– Где векселя? – спросил он так же резко.

Нотариус молча постучал одним пальцем, поросшим рыжей шерстью, по кожаной папке у себя на столе.

Решив не говорить ни одного лишнего слова, но внутренне дрожа от гнева, виконт вынул из кармана своего редингота маленький кошелек русской кожи с золотыми застежками, извлек из него сорок ассигнаций по тысяче франков и показал их нотариусу.

– Сколько? – спросил тот.

– Сорок тысяч франков.

– Давайте сюда.

– Возьмите, и покончим с этим побыстрее, сударь. Делайте, что вам положено, берите деньги и верните мне мои векселя, – сказал виконт, нетерпеливо бросив пачку ассигнаций на стол.

Нотариус взял их, поднялся, осмотрел их одну за другой у окна, поворачивая и переворачивая с таким тщанием и такой осмотрительной внимательностью, что виконт де Сен-Реми бледнел от ярости.

Нотариус, словно догадываясь о его чувствах, покачал головой, повернулся к нему и произнес невыразительным тоном:

– Да, мы и такое видали...

Смешавшись на миг, де Сен-Реми сухо спросил: – О чем вы говорите?

– О фальшивых банкнотах, – ответил нотариус, продолжая внимательно рассматривать ассигнации.

– Почему вы говорите об этом со мной, сударь?

Жак Ферран прервал на миг свое занятие, пристально посмотрел на виконта сквозь свои зеленые очки, затем чуть пожал плечами и продолжал изучать ассигнации, не говоря ни слова.

– Черт меня побери! – вскричал де Сен-Реми, разъяренный спокойствием нотариуса. – Когда я спрашиваю, я привык, чтобы мне отвечали!

– Ну эти-то вот настоящие, – проговорил нотариус, возвращаясь к столу; взял тоненькую пачку бумаг с гербовыми марками, с двумя приколотыми к ней векселями.

Затем положил на папку с документами одну ассигнацию в тысячу франков и три пачки по сто франков и сказал виконту, показывая пальцем на деньги и векселя:

– Вот все, что вам остается от сорока тысяч франков. Мой клиент поручил мне взыскать с вас за расходы.

Виконт едва сдерживался, пока Жак Ферран производил свои расчеты. Вместо того чтобы ответить ему и взять деньги, он воскликнул дрожащим от ярости голосом:

– Я спрашиваю вас, сударь, почему вы сказали о тех банковских билетах, которые я вам передал, что видели такие же фальшивые?

– Почему?

– Да, почему?

– Потому что я попросил вас прибыть сюда... в связи с одним делом, сходным...

И нотариус уставился на виконта сквозь свои зеленые очки.

– Но какое я имею отношение к фальшивкам?

Минуту помолчав, Ферран ответил ему печально и сурово:

– Вы себе представляете, сударь, какие обязанности выполняет нотариус?

– Подсчитать и понять несложно! Только что у меня было сорок тысяч франков, а сейчас осталось всего тысяча триста...

– Вы большой шутник, сударь... Скажу вам, поверьте мне, что нотариус в мирских делах – все равно что исповедник в духовных... И по своей обязанности и профессии он узнает иногда постыдные тайны.

– Что же дальше?

– Ему приходится иногда иметь дело с проходимцами...

– Ну и что?

– Он должен, по мере возможности, защищать достойные и честные имена от позора.

– Но какое мне до всего этого дело?

– Ваш отец оставил вам славное имя, которое вы позорите, сударь.

– Да как вы смеете?

– Если бы не мое уважение к этому имени, почитаемому всеми честными людьми, я бы не говорил с вами здесь, а вы бы отвечали перед судом.

– Я вас не понимаю.

– Два месяца назад вы с помощью некоего посредника учли заемное письмо на пятьдесят восемь тысяч франков торговым домом «Мелаерт и компания» в Гамбурге на имя некоего Уильяма Смита с оплатой через три месяца у парижского банкира Гримальди.

– Ну и что из того?

– Так этот вексель – фальшивка.

– Это неправда...

– Вексель – фальшивка! Торговый дом «Мелаерт» никогда не выдавал заемного письма Уильяму Смиту; он его просто не знает.

– Неужели это правда? – вскричал де Сен-Реми с изумлением и возмущением. – Значит, меня ужасно обманули, потому что я принял этот документ как чистые деньги.

– От кого?

– От самого мистера Уильяма Смита. Торговый дом «Мелаерт» всем известен, и я был так уверен в честности мистера Уильяма Смита, что без колебаний принял от него этот вексель в оплату суммы, которую он был мне должен...

– Уильям Смит никогда не существовал... Это выдуманная личность.

– Сударь, вы меня оскорбляете!

– Подпись поддельная, и, наверное, все остальное тоже.

– Повторяю вам, Уильям Смит существует, но я несомненно стал жертвой... Так подло злоупотребить моим доверием!

– Бедный, доверчивый юноша...

– Объясните, чего вы хотите?

– В немногих словах: теперешний владелец этого векселя утверждает, что вы его просто подделали.

– Как вы можете?!

– Он утверждает, что у него есть все доказательства. Позавчера он попросил меня вызвать вас сюда и предложить вернуть вам этот фальшивый вексель, разумеется возместив все расходы. До сих пор все было вполне законно. Но далее – не все очень законно, и я просто сообщаю вам это как посредник: он требует сто тысяч франков, золотом... и сегодня же. Иначе завтра в полдень фальшивый вексель будет передан королевскому прокурору.

– Но это же подлость!

– И к тому же бессмыслица... Вы разорены, вас преследовали судейские приставы за тот долг, который вы мне только что вернули, уж не знак? из каких доходов... Я объяснил это все моему поручителю... Но он ответил, что некая богатая дама выручит вас из беды...

– Довольно, сударь, довольно!

– Еще одна подлость и еще одна бессмыслица с его стороны, я совершенно с вами согласен.

– Так чего же, наконец, он хочет?

– Бесчестно нажиться на бесчестном поступке. Я согласился довести до вашего сведения это предложение, от всей души порицая его, как любой честный человек. Теперь дело за вами. Если вы виновны, выбирайте: или суд присяжных, или уплата выкупа, которого от вас требуют... я со своей стороны официально выполнил поручение и больше не желаю вмешиваться в такое грязное дело. Имя третьего лица, посредника, Пти-Жан, торговец оливковым маслом; он живет на берегу Сены, набережная Билли, дом десять. Договаривайтесь с ним. Вы найдете общий язык... если вы действительно подделали вексель, как он это утверждает.

Виконт де Сен-Реми вошел к нотариусу с высоко поднятой головой и дерзкими словами на устах. Хотя он и совершил в жизни несколько постыдных поступков, в нем еще оставалась некая дворянская гордость и природная храбрость, которых никто не смел отрицать. В начале этого разговора он смотрел на нотариуса как на недостойного его противника и в душе издевался над ним.

Но когда Жак Ферран заговорил о подлоге, виконт почувствовал себя раздавленным. Нотариус в свою очередь взял над ним верх.

Если бы виконт не отличался высочайшим самообладанием, ему бы не удалось скрыть, в какой ужас повергло его это неожиданное разоблачение, ибо оно могло привести к самым непредсказуемым последствиям, о которых нотариус даже не подозревал.

После минуты молчаливых размышлений виконт, такой гордый, вспыльчивый и тщеславно храбрый, решился уговаривать этого грубого мужлана, который так сурово говорил с ним на языке неподдельной честности.

– Сударь, вы доказали, что относитесь ко мне с сочувствием, и я вас благодарю за это, – сказал де Сен-Реми самым сердечным тоном. – Прошу извинить меня за некоторую резкость в начале нашей встречи...

– Я вам нисколько не сочувствую! – грубо оборвал его нотариус. – Ваш отец был образцом честности, и я просто не хотел, чтобы его имя трепали на суде, вот и все.

– Повторяю вам, сударь, я не способен на подлость, в которой меня обвиняют.

– Вот и скажите это Пти-Жану.

– Однако признаюсь, отсутствие Уильяма Смита, который так недостойно обманул меня...

– Подумайте, каков негодяй!

– Отсутствие мистера Смита ставит меня в крайне тяжелое положение. Я ни в чем не виноват, и, если меня обвинят, я смогу оправдаться, но подобные обвинения всегда наносят ущерб имени благородного человека.

– Что же дальше?

– Будьте настолько великодушны и передайте сумму, что я вам вернул, человеку, в руках у которого тот вексель, чтобы хотя бы частично удовлетворить его.

– Эти деньги не мои, а моего клиента, и они священны!

– Но я возмещу их через два-три дня.

– Вы не сумеете этого сделать.

– У меня есть возможности.

– Никаких... во всяком случае, явных и честных. Вы сами говорите, что ваш дом, обстановка, лошади принадлежат не вам, что уже само по себе бессовестный обман.

– Вы слишком жестоки, сударь. Но, даже если допустить, что все это так, разве я не превращу все в деньги при таких отчаянных обстоятельствах? Но только я не успею собрать к завтрашнему полудню сто тысяч франков. Поэтому заклинаю вас: употребите те деньги, что я вам передал, на выкуп злосчастного векселя. Или, может быть, – ведь вы так богаты – сами сможете одолжить мне необходимую сумму, чтобы выручить из крайнего положения?

– Поручиться за вас на сто тысяч франков? Да вы с ума сошли!

– Сударь, умоляю вас, во имя моего отца, о котором вы говорили... будьте великодушны.

– Я великодушен к тем, кто этого заслуживает, к честным людям, – грубо ответил нотариус. – А мошенников я ненавижу и с удовольствием погляжу, как одного из этих молодчиков без веры и без чести, нечистых и развратных, привяжут к позорному столбу на пример и устрашение другим... Но мне кажется, я слышу стук копыт... Ваши лошади застоялись, господин виконт, – добавил нотариус, обнажая в ухмылке края своих черных зубов.

В этот момент в дверь кабинета постучали.

– Кто там? – спросил Жак Ферран.

– Госпожа графиня д'Орбиньи, – доложил старший клерк.

– Попросите ее подождать минуту.

– Это же мачеха маркизы д'Арвиль! – воскликнул виконт де Сен-Реми.

– Совершенно верно. У меня с ней назначена встреча. Так что прошу покорно...

– Ни слова ей обо всем этом! – с угрозой проговорил де Сен-Реми.

– Я уже сказал вам, сударь, что нотариус умеет хранить тайны так же, как исповедник.

Жак Ферран позвонил, появился клерк.

– Позовите графиню д'Орбиньи! – Затем, обращаясь к виконту, проговорил: – А вы возьмите эти тысячу триста франков, может быть, они пригодятся как аванс господину Пти-Жану.

Госпожа д'Орбиньи, в прошлом г-жа Ролан, вошла в кабинет и столкнулась в дверях с виконтом де Сен-Реми; лицо его было искажено от бешенства из-за того, что он без всякой пользы так унижался перед нотариусом!

– О, добрый день, господин де Сен-Реми, – поздоровалась с ним г-жа д'Орбиньи. – Что-то мы давно с вами не виделись...

– В самом деле, сударыня, со дня свадьбы д'Арвиля, на которой я был свидетелем; с тех пор не имел этой чести, – ответил де Сен-Реми, усилием воли придавая лицу любезное выражение и вежливо улыбаясь. – Вы теперь все время живете в Нормандии?

– Увы! Граф д'Орбиньи теперь может жить только в деревне, но я люблю все, что любит он... Так что перед вами настоящая провинциалка... И в Париже не была ни разу после свадьбы моей падчерицы с этим превосходным д'Арвилем... Кстати, вы с ним часто видитесь?

– Д'Арвиль сделался каким-то нелюдимым и очень угрюмым и почти не бывает в свете, – ответил де Сен-Реми с некоторым нетерпением – этот разговор был ему невыносим, потому что задерживал его еще больше и потому что нотариуса он явно забавлял.

Но мачеха маркизы д'Арвиль, очарованная встречей со светским щеголем, была вовсе не из тех женщин, которые легко расстаются со своей добычей.

– А моя дорогая падчерица, – продолжала она, – надеюсь, не такая нелюдимая, как ее супруг?

– Госпожа д'Арвиль, сейчас в большей моде и всегда окружена поклонниками, как и подобает красивой женщине. Но боюсь, сударыня, что я злоупотребляю вашим временем...

– Да нет, что вы, уверяю вас! Для меня такое счастье встретить самого элегантного кавалера, законодателя столичной моды. Благодаря вам я за десять минут узнаю о Париже все, как будто и не уезжала отсюда..... Как поживает ваш дорогой друг де Люсене, который был с вами свидетелем на свадьбе д'Арвиля?

– Оригинален, как никогда: отправился путешествовать на Восток и вернулся как раз вовремя, чтобы получить вчера укол шпагой, впрочем, вполне невинный.

– Бедный герцог! А его жена по-прежнему прекрасна и обворожительна?

– Вы знаете, сударыня, что я имею честь быть одним из ее лучших друзей, так что мое свидетельство будет пристрастным... Надеюсь, по возвращении в Обье вы не забудете меня и засвидетельствуете мое почтение графу д'Орбиньи.

– Уверяю вас, он будет очень тронут – это очень мило, что вы его помните. А он о вас часто вспоминает, интересуется вашими успехами... Он всегда говорит, что вы ему напоминаете герцога де Лозена.

– Одно это сравнение уже выше всех похвал, но, к несчастью для меня, в нем больше доброжелательности, чем истины. Прощайте, сударыня, потому что я не смею надеяться, что вы окажете мне честь принять меня до вашего отъезда.

– Право, я была бы огорчена, если бы вы решились навестить меня, потому что я кое-как устроилась на несколько дней в меблированных комнатах. Но если летом или осенью вы окажетесь поблизости от нас, по дороге в один из модных замков, где щеголихи будут соперничать между собой за счастье пригласить вас... Подарите нам несколько дней, хотя бы из любопытства и любви к контрастам и чтобы отдохнуть у бедных сельских жителей от оглушительной суеты, ибо там, где вы, всегда начинается праздник!

– Сударыня...

– Мне нет необходимости говорить вам, как мы с д'Орбиньи будем счастливы принять вас. Однако прощайте, виконт. Я боюсь, что этот добрый ворчун, – она кивнула на нотариуса, – уже устал от нашей болтовни.