Текст книги "…Началось в Республике Шкид"

Автор книги: Евгения Путилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Вот быстрый, короткий диалог. Молодая женщина развелась с мужем. Несколько вопросов и ответов – и до глубины раскрываются, проявленные войной, два характера. Инициатива развода ее: вина мужа, оказывается, в том, что… он очень плохо переносил голод.

«Ну, знаете…» – восклицает собеседник, видимо, крайне удивленный мотивом обвинения. «Нет, нет, вы не представляете, какая это мерзость, когда в такое время… когда все вокруг… и женщины, и дети… и ты сама… А этот красавец бегает, как раненый тигр, по комнате, заламывает руки и на всю коммунальную квартиру рычит: «Есть хочу! Есть хочу! Есть хочу!»

Но если о девушке в трамвае Пантелеев пишет с добрым юмором, а о случившемся с молодыми супругами – подавив улыбку, то для рассказа о дворнике того дома, где он жил, он находит совсем иные слова и иную форму выражения. Два-три абзаца – и многое узнаем о Косте, который, как выясняется, в прежние времена не пользовался в доме доброй славой. Прощаясь навсегда с Костей, автор расстается как будто совсем с другим человеком, просто и честно выполнявшим свой долг ленинградца, писатель изменяет обычной своей сдержанности. Он не хочет бояться слов, «которые выцвели и стерлись от долгого употребления и без которых все-таки не обойтись там, где имеешь дело с подлинными чувствами и с неподдельными страстями». Нет, слова, сказанные Пантелеевым, не кажутся стертыми – они кажутся единственно необходимыми, и эти строчки отзываются в душе читателя глубоким чувством:

«Впрочем, ведь я только хочу сказать, что Костя умер героем. Я убежден в этом твердо и до конца.

И вот я медленно выписываю: вечная память ему и вечная слава! Я пишу это, сняв шапку и положив ее на стол, хотя в комнате лежит снег и допотопный мой «Реомюр» показывает минус три градуса».

Эти записи раскрывают Пантелеева как художника, схватывающего явления жизни многогранно, объемно, широко. Рядом со страданием и болью возникает шутка, трагическое соседствует с романтическим, разрушение, гибель – с торжеством силы и красоты.

Казалось бы, что кроме чувства ужаса может вызвать представление о воздушном налете? А между тем картина, нарисованная Пантелеевым, – это пиршество красок на снегу и в небе, театральная феерия ослепительно яркого света, причудливой игры теней, быстрого движения похожих на гномов людей. Все в этой картине кажется необычным. И словно в каком-то фантастическом царстве, маленькие гномы расправляются с сонмом чудовищ: «Летят все новые и новые бомбы, воют, свистят, шипят, как черти на сковородке. Люди кидаюстя к ним, подхватывают, пинают валенками, затаптывают, забрасывают песком…» И снова громоподобный удар, и снова бросающиеся в зарево огня люди…

Вовлеченный в эту феерию, в эту стихию борьбы, автор не испытывает страха, напротив: «…в этом есть что-то от спортивного азарта, опьяняющее раздолье силы и мужеств, когда начинаешь впервые понимать, что, собственно говоря, значат слова: «Есть упоение в бою».

И почти рядом – картина, контрастная в каждой детали. Тот же ноябрь, как будто та же улица, но искалеченная, развороченная снарядами, засыпанная битым стеклом, кирпичами, штукатуркой. Вместо массы людей – одна старушонка тащит за собой детские санки. На санках лежит человеческое тело. И такой одинокой и беспомощной кажется эта маленькая, потемневшая от холода и голода старуха пред неумолимым бедствием. И словно темная ночь надвинулась на весь мир: «а ветер свистит в оборванных трамвайных проводах. Белая крупа бежит по обледенелой мостовой. Холодно. Темно. И ни одного огонька на всем божьем свете».

Но и в эту непроглядную, лютую пору автору «Часов» и «Пакета» не изменяет чувство юмора, попавшаяся на глаза фраза: «Бедная Лиза рвала цветы и кормила свою мать» вызывает ассоциацию с бытом ленинградцев, которые тоже рвут и цветы, и всякую траву, кормятся этим сами и кормят своих матерей.

Автору как будто совершенно необходимо выяснить: почему же карамзинская Лиза – бедная Лиза? И вроде он находит и дает этому объяснение: «Вероятно, потому, что прежде чем покормить свою мать, ей приходилось, бедняжке, не только рвать цветы, но и продавать их еще потом, а на вырученные деньги покупать молоко, мясо, калачи и т[ак] д[алее]». Противопоставление «бедной Лизы» своим землякам содержит восхищение ленинградцами, но говорит об этом автор с шуткой, без всякого пафоса: «У нас куда проще. А кроме того, говорят что вегетарианцы живут дольше, чем люди, питающиеся бифштексами и отбивными котлетами».

В записях Пантелеева находит место возникшая в Ленинграде легенда, будто Суворов воспротивился, чтобы его памятник снесли в убежище, и не пожелал укрываться от вражеских ядер, уверенный, что, как и прежде, сумеет оказаться достойным тех почестей, какие воздало ему Отечество, будто бы пристыдил мастера, который начал разбирать памятник, а потом «рукой легонько повел, а рука у него – чугунная, пудика, пожалуй, четыре, а то и пять потянет». И в подтверждение истинности своих слов рассказчик уже в который, видимо, раз, заключает: «Вот он и стоит. Вы заметьте – хоть бы ему что! И бомба его не берет. И снаряд не трогает. Даже ни один осколочек, ни один камушек до него, голубчика, не добрался…

А ведь вокруг – вы посмотрите, что делается!..» («Голос Суворова»).

Изможденный и несдающийся город, на долю которого выпали неслыханные испытания, вызывает у Пантелеева исторические ассоциации Если про Севастополь времен первой обороны писали и говорили, что это «Троя втрое», – во сколько же раз Троя наш город?» И если знаменитый скульптор Фидий говорил, что когда он читает Гомера, люди кажутся ему вдвое большими, чем обычно, – «какой Гомер расскажет о нас потомкам и какому Фидию мы покажемся великанами?..» Задав этот вопрос, автор отвечает на него совершенно неожиданно. Снова в свои права вступает горький юмор, когда он пишет: «А ведь в большинстве своем мы среднего роста, и хлеба мы съедаем в день всего сто двадцать пять граммов» («Великаны ли мы?»).

Однако здесь писатель не хочет ограничиться только шуткой и в следующей записи «Не будем кокетничать» стремится дать беспристрастную оценку жизни города. Он вспоминает Александра Македонского, которому хотелось, чтобы потомки воображали воинов его великанами. Сам автор, создавая ленинградскую летопись, подчеркнуто отказывается от каких бы то ни было котурнов. Пусть наши потомки знают, «что были среди нас и малодушные, и трусливые, и холодные сердцем.

Что вражеские бомбы и снаряды действовали нам на нервы.

Что цветов не было, а в цветочных магазинах продавали семена редиски и луковицы гиацинтов, которые употреблялись в пищу.

Что жили среди нас мелкотравчатые шиберу и замаскированные спекулянты, скупавшие золото и фарфор, хлебные карточки и медицинский спирт, дуранду и морскую капусту.

Что за большие (астрономически большие) деньги из-под полы можно было купить все что угодно…

Что тем не менее нам постоянно хотелось есть. И что мы говорили об этом больше, чем полагается героям.

Что не все умиравшие от голода умирали безропотно.

Что женщины наши плакали, и плакали много и долго, пока не высохли их глаза.

Что лошади продолжали есть овес, пока их самих не съели…»

Спор с Александром Македонским, вроде бы шутливый («Нет, не будем кокетничать и не уподобимся Александру Македонскому»), кончается серьезным ответом на вопрос, почему же выстоял, выжил Ленинград. Просто и с достоинством говорит писатель о большом чувстве ленинградцев к своей стране к своему городу.

Еще полнее этот ответ содержится в замечательной новелле «Валя» – о шестилетней девочке, половина жизни которой прошла в блокадном Ленинграде. Детям писатель вообще посвятил много страниц. С горечью, с болью записывал он услышанные на ходу слова десятилетней девчушки: «Хорошо погибнуть вместе с мамой, правда? А то мама погибнет – что я одна на свете делать буду?» С великой благодарностью писал он о городе, который «заботится о детях… отдает им все – последнюю каплю молока последнюю конфету». И каким счастьем были для Ленинграда дети! «…Как хорошо, что они с нами!.. Уже одним присутствием своим они украшают и согревают нашу суровую фронтовую жизнь и как бы подчеркивают – ежеминутно, на каждом шагу – великий человеческий смысл нашей борьбы».

Поэтому такое особое значение приобретают его размышления о девочке Вале. Ему бесконечно важно понять, как получилось, что его маленькая подружка, у колыбели которой «денно и нощно стояла смерть», совершенно здоровый, живой, полнокровный и даже розовощекий ребенок. И не только физически, но и душевно здоровый. Неужели же эти страшные годы никакого следа не оставили в ее маленькой душе: «Ну как не оставить, – как бы сам с собой рассуждает автор, – еще бы не оставить, – оставили, конечно.

Однако не нужно забывать, что эти годы были не только страшными. Мир, в котором жила девочка Валя, был наполнен не только звоном стекла, орудийными залпами, стонами раненых и вздохами умирающих. Воздух, которым она дышала, был насыщен, как электричеством, духом великого подвига. Отвага, доблесть и героизм входили в него составной частью – вместе с азотом и кислородом.

Да! Смерть стояла у колыбели девочки Вали. Но смерти пришлось отступить, победила жизнь».

К этой записи о маленькой Вале примыкает своим настроением, своим глубинным переживанием другая, тоже сделанная в январе 1944 года запись, в которой так нераздельно сливаются все чувства автора – и лирические, и гражданственные:

«Вечером ехал в полупустом вагоне трамвая через Кировский мост… окна заиндевели. На секунду приоткрыл дверь, и навсегда запомнилась эта сказочная картина, мимолетное петербургское виденье…

Решетка моста, за ней освещенная (от мольного) луной Нева, длинная черная полынья, а дальше – заснеженная набережная, смутный силуэт Исаакия… Морозная дымка над всем этим, как будто иней висит у тебя на ресницах.

Почему-то вспомнил в эту минуту девочек, работающих на улице Некрасова. И вдруг как ознобом охватило меня сладостное чувство счастья.

«Быть Ленинграду!» – подумал я. И может быть, даже не подумал, а вслух это сказал».

Почти во всех рассказах, написанных во время войны или спустя короткий срок, писатель обращается к Ленинграду: в основе этих рассказов лежат чаще всего, казалось бы, негромкие, даже будничные случаи, происшествия, но каждый, пусть даже рядовой, факт позволяет ему увидеть и показать глубинные черты жизни города.

«В «страховике» лежат маленькие дистрофики – брат и сестричка. Мама умерла, папа на фронте.

– Мы так голодовали, что папины кожаные перчатки сварили и съели».

Пройдет время, из этой записи родится небольшой рассказ «Кожаные перчатки», всего из сорока строк. Эмоциональная сила его заключается в том, что рядовой, ничем не выдающийся для ленинградца случай высветился со стороны, взглядом отца этих детей. Позади у этого человека тяжелое военное прошлое. Но когда ему приходится вспомнить о самом страшном случае из его жизни, он, перебрав многие тяжелые испытания, выпавшие ему на долю, с непреходящим потрясением скажет: «А в-вот с-самое ст-страшное – это когда я в сорок втором году письмо получил из Ленинграда – от сынишки… д-десятилетнего: «П-п-папочка, – пишет, – ты нас п-прости с Анюткой… мы-мы в-вчера т-т-в-вои к-кожаные п-перчатки св-сварили и с-с-съели». Маленький факт вырастает в громадное обобщение, в полный голос здесь сказано о противоестественности, несовместимости понятий «дети» и «война».

Один из самых лирических рассказов войне – «Маринка» тоже родился из небольшой записи о большеглазой девочке, веселой резвушке в красном сарафанчике. Несколько встреч взрослого с девочкой превращаются в историю о том, как война изменяла жизнь вокруг Маринки и как изменялась она сама.

Так же, как и в «Кожаных перчатках», повествование ведется лаконично, с той эмоциональной сдержанностью, за которой ощущается напряженность авторского чувства. Рассказ этот не только о девочке, а еще и о себе самом, о том, как переплетались судьбы людей Ленинграда, как в одной судьбе находила отражение другая.

Первые месяцы хоть и изменили Маринкин быт, но она по-прежнему жила своим детским мирком, и немцы для нее были лишь новыми персонажами этого мира. Немца она боялась, как боятся дети чудища из сказки, и вопрос взрослого, что стала бы она делать, если бы в комнату вошел немец, она воспринимает пока лишь как момент увлекательной словесной игры, в которую она охотно включается.

«– Я бы его стулом, – сказала она.

– А если стул сломается?

– Тогда я его зонтиком. А если зонтик сломается – я его лампой. А если лампа разобьется – я его галошей…»

Новая встреча относится к совсем другому времени. Прошло четыре месяца, но какие изменения они принесли! Одна фраза: «Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах» – и на страницы рассказа ложатся страшные приметы ленинградской блокады. Одна, но какая редкая по впечатляемости подробность: «На огромной кровати, под грудой одеял и одежды теплилась маленькая Маринкина жизнь». Да, теперь любоваться ею трудно. Но на место любования девочкой-куклой приходит большее – жалость, любовь, горестное сочувствие. «Я сел у ее изголовья. Говорить я не мог». Казалось, ничего детского не осталось в чертах ее лица.

Именно теперь, когда жизнь в ней едва-едва теплится, твердо и убежденно звучит ее ответ на вопрос, боится ли она по-прежнему немцев: нет, не боится. Совсем иначе отвечает она и на тот, старый, вопрос, что бы она сделала, если бы немец вошел к ней в комнату.

«Она задумалась. Глубокие, недетские морщинки сбежались к ее переносице, казалось, она трезво рассчитывает свои силы: стула ей теперь не поднять, до лампы не дотянуться, полена во всем доме днем с огнем не найдешь.

Наконец она ответила мне. Я не расслышал. Я только видел, как блеснули при этом ее маленькие крепкие зубки.

– Что? – переспросил я.

– Я его укушу, – сказала Маринка. И зубы ее еще раз блеснули, и сказано это было так, что, честное слово, я не позавидовал бы тому немцу, который отважился бы войти в эту холодную и закоптевшую, как вигвам, комнату».

И вот третья, может быть, самая волнующая встреча. Опять двумя фразами писатель создает ощущение времени: «Много могил мы вырубили за эту зиму в промерзшей ленинградской земле. Многих и многих недосчитались мы по весне». Это ощущение усиливается от первых слов Маринки, увидевшей своего друга. «Дядя, – сказала она, обнимая меня, – какой вы седой, какой вы старый…» Оба радуются, что видят друг друга «какими ни на есть, худыми и бледными, но живыми».

Глядя на Маринку и ее подруг, на этих детей, которые были «еще не дети, а детские тени», рассказчик с особой силой ощущает себя ответственным за жизнь детей, за их будущее. И отвечая на вопрос Маринки о том, скоро ли разобьют фашистов: «Да, скоро», он чувствует, что берет на себя очень большое обязательство. «Это была уже не игра, это была присяга».

Стремление писателя как можно глубже понять, высветить характер защитника Ленинграда определило главную художественную задачу рассказа «На ялике». Все в этом рассказе построено на контрастах. Пперевозчик, человек в неуклюжем плаще по имени Матвей Капитоныч, неожиданно оказывается мальчиком лет одиннадцати-двенадцати, с худеньким, темным от загара лицом, со смешными оттопыренными ушами. Несовместимы тишина чистого неба, солнечный июльский день, где, казалось, могло быть место лишь цветущей зелени, рыбачьим сетям, легкому дымку над маленькими домиками, и неизвестно тогда налетевшая и приносящая смерть гроза, гром зенитного огня, страшная музыка воздушного боя.

Рассказ ведется от первого лица. Рассказчик-автор тоже там, на ялике, и, когда в воду и спереди и сзади, и справа и слева от лодки начинают падать осколки, ему тоже, как другим, становится страшно и тоже хочется нагнуться, зажмуриться, спрятать голову. Но он не мог этого сделать. Перед ним сидел мальчик, который «ни на один миг… не оставил весел. Так же уверенно и легко вел он свое маленькое судно», и на лице его нельзя было прочесть ни страха, ни волнения.

Загадка бесстрашия перевозчика волнует взрослого. Может он не боится потому, что еще маленький и не осознает, что такое смерть?

Но оказывается, Мотя знает, что такое смерть: на этом же ялике совсем недавно погиб от осколков фугасной бомбы его отец. «Как же он может?.. как может этот маленький человек держать в руках эти страшные весла? Как может он спокойно сидеть на скамейке, на которой еще небось не высохла кровь его отца?»

И тогда взрослый понимает: в лице Моти, которого бабы называют Матвеем Капитонычем (и это горький знак утраченного мальчиком детства), а командиры на батарее – адмиралом Нахимовым, он встретился с характером, сформированным войной, с человеком, чувствующим себя ответственным за ее исход. Нет, не просто, не легко дается ему утомительная и опасная его работа. Но он убежден: «легче ведь не будет, если бояться». а беспрерывные крики: «Матвей Капитоныч, поторопи-ись!» – свидетельство его необходимости людям и городу, и потому, что бы то ни было, он всегда на своем посту. И днем, и ночью, и в дождь, и в бурю».

Все внимание автора отдано мальчику, но не случайно рассказ называется «На ялике»: перед читателем проходят три героя – отец, Мотя и его младшая сестренка Манька. В представлении читателя они и останутся трое – взрослый, подросток и совсем маленькая девочка, скромно, просто и с подлинным героизмом защищающие от врага свою землю.

В 1943 году по заданию ЦК ВЛКС Пантелеев должен был написать очерк о подвиге Александра Матросова. В его «Записных книжках» есть помета: «Работал с интересом. Матросов – бывший беспризорный, у него трудная судьба». Очерк был опубликован в «Комсомольской правде». Но писатель продолжал еще работать над материалом, ему хотелось со всей глубиной рассмотреть подробности этого необыкновенного характера, как можно полнее описать эту жизнь до последнего часа.

Работая над материалом, писатель пытался подобраться к самому потаенному, к тому, что так глубоко запрятано в душе молодого воина, чего не может высказать Саша сам, потому что, наделенный огромной способностью чувствовать, он не умел облекать свои чувства в слова. Поэтому так лирична интонация рассказа, поэтому так дороги внутренние монологи Матросова, из которых читатель узнает о том, как юноша любит и видит мир природы, опьяняющий его и раскрывающийся перед ним в ослепительно яркой и необъятной красоте; о том, как молодо, жарко он влюблен в жизнь. «Ах, как хорошо, – думал Саша, – какой славный день впереди. И как это вообще здорово и замечательно – жить на свете!»

Что толкнуло его закрыть своим телом амбразуру вражеского дзота, о чем он думал в эти «короткие секунды своего последнего пути по родной земле?» Автор деликатен: вряд ли здесь были бы уместны какие-то слова. Но все предшествующее этому моменту как бы является самым лучшим тому объяснением. И отозвавшаяся в сердце молодого воина картина зимнего леса, когда «солнце еще не показалось, но уже поблескивал снег на верхушках деревьев, и уже нежно розовела тонкая кожица на молодых соснах. А снег под ногами из голубого превратился в белый, а потом стал розоветь – и чем дальше, тем гуще и нежнее становился этот трепетный и розовый оттенок». И мысли о живущих в деревеньке с таким уютным названием Чернушки людях – тут, рядом, томящихся и ждущих спасения от власти двуногого зверя – так представлял себе Саша врага, поселившегося на самой дорогой и милой сердцу земле. И смерть близких товарищей. Не назовешь всего, что заставило Александра Матросова принять мгновенное решение, что толкнуло его на тот порыв, в котором он вдруг открылся полностью, до конца.

Рассказывает ли Пантелеев о юной связистке («Долорес») или о славных делах Леши Михайлова, выстроившего по заданию двенадцать ложных объектов («Главный инженер»), описывает ли трогательную историю дружбы девочки и полковника-танкиста («Платочек»), говорит ли о событиях и людях известных и безызвестных – все вместе его произведения складываются в полную художественной правды картину незабываемого времени Великой Отечественной войны.

Глава 9
«Знакома ли вам радость доброго поступка?..»

Хозяйка: …тебе трудно, сынок?

Медведь: …Да, хозяйка! Быть настоящим человеком – очень нелегко.

Е. Шварц. «Обыкновенное чудо»

Как-то у Пантелеева спросили: есть ли в его творчестве тема, которой он сохраняет верность, самая важная для него тема?

«Я думаю, – ответил он, – что такая тема есть. Только не знаю, как точнее ее обозначить. Скорее всего это тема совести».

Понятие совести, не раз говорил писатель, сегодня для кого-то утратило свою ценность, а кому-то, быть может, и вовсе незнакомо.

Обращаясь к различным жизненным ситуациям, Пантелеев в своих книгах постоянно убеждает читателя: человек должен растить свою душу, накапливать и проявлять лучшие душевные качества ежедневно, всегда, в самых, казалось бы, будничных и незаметных обстоятельствах.

А ведь часто какому-нибудь подростку обыденная жизнь представляется скучной, серой. С тоской ходит такой человек по земле, уверенный, что пропадают зря его необыкновенные возможности.

Одиннадцатилетний пастушок, прикуривая у военных папиросу, жалуется на то, что хотел бы, но не может совершить подвиг. Еще идет война, но все равно его совершать негде: «Фронт от нас далеко: километров… тыщи две. Полюсов – тоже нет. Хоть бы граница какая-нибудь была – и той нету».

Так получается, что собеседником мальчика в рассказе «Первый подвиг» оказывается герой Отечественной войны, да еще и бывший пограничник. Многое, вероятно, мог бы о себе рассказать раненый офицер. Но ошеломленный пастушок узнает лишь о том, что первым настоящим своим подвигом полковник считает тот день, когда он бросил курить. История о том, как он однажды чуть не погиб и погубил из-за папиросы большое дело, увлекательна и сама по себе. Но этим рассказом полковник, конечно, по-своему отвечает на вопрос мальчика, как бы предлагая ему попробовать на пути к будущему подвигу побороть в себе «маленькую страстишку» – бросить курить.

Однообразным, скучным кажется его существование и другому мальчику – Володьке Минаеву, герою рассказа «Индиан Чубатый»; этот рассказ написан тоже вскоре после войны. В Володьке причудливо сочетаются совершенно разные качества. Он чувствует красоту природы, он добрый и чем-то привлекателен. Но вместе с тем он такой врун, выдумщик и балаболка, каких не только в его деревне, но и во всем районе не встречалось. Не случайно и прозвали его Индианом Чубатым. Откуда пошло это прозвище, кто и когда его первый раз так назвал – неизвестно, но было в нем «действительно что-то петушиное и голубиное вместе».

Самое замечательное то, что автор как будто не противопоставляет выдумкам Володьки ничего особенного. В рассказе не происходит никаких событий, в нем не описываются выдающиеся люди или необыкновенные происшествия. Вранью героя о золотом топоре, найденном в лесу, или о трехствольном ружье, подаренном несуществующим дядей-генералом, или о пятидесятирублевках, «отваливаемых» ему отцом, противостоят самые обычные разговоры людей о нуждах послевоенных лет. И когда Володька врет, будто он питается шоколадом, это не только не вызывает у них, как он рассчитывал, зависти или восхищения, – напротив, они смотрят на него презрительно: слишком уж далека его болтовня от их насущных трудных деревенских забот.

Да и сама история, что произошла с Володькой, вроде ничем не примечательна. Просто человек два дня не ходил в школу, уверенный, что обретенная им свобода откроет перед ним возможность жить ярче, интересней, не так, как живут другие.

Однако наступает момент, когда для Володьки это будничное оборачивается другой стороной. Нет, ничего особенного так и не произошло. Просто он почувствовал, как ему скучно и одиноко, просто он понял, что нужно не бежать от жизни и людей, а быть с людьми, быть у дела – иначе жить незачем.

В свое время на вопрос учительницы, почему он так часто врет, Володька отвечал: «Скучно, если говорить правду». Возражая Володьке, учительница высказывает свое отношение к жизни, высказывает сухо, спокойно, деловито: Не всегда, Володя, мы делаем то, что нам хочется. У всякого человека есть свои обязанности. И если мы честно, по мере наших сил выполняем эти обязанности, нам не может быть скучно». Отец Володьки тоже говорит сыну без всякого пафоса: «Все люди работают, у всех на уме дело».

Да, и учительница, и отец скромно, просто делают свое дело. Учительница терпеливо тащит из класса в класс непутевого Володьку; отец деловито и спокойно занимается плотницкой работой; так же ежедневно трудятся и остальные, выполняя свои обязанности. И окружают их не какие-нибудь сказочные горы или моря, нет – простая, неяркая, но с такой любовью переданная автором, милая сердцу красота вспаханной земли, вьющейся лентой реки, бескрайних полей.

Впервые тронутый реальной красотой окружающего его мира, Володька убеждается, что порвать с ним невозможно, что-то гонит его назад, и, не стыдясь неизвестно откуда взявшихся слез, в первый раз он говорит с учительницей чистосердечно и искренне.

И уже совсем иначе для него звучат почти те же слова учительницы, когда, расстроенный, не зная, куда деваться, он стоит на школьном дворе.

«– Можешь и ты идти, Минаев.

– Куда? – испугался Володька.

– Ну, как же ты думаешь: куда? В свой класс, на свое место, к своим делам и обязанностям».

Опять учительница открывает перед Володькой как будто не очень большие перспективы: свой класс, свое место, свои обязанности. Казалось бы, нет ничего особенного и в конце рассказа: обыкновенный урок, обыкновенный диктант, но Володька теперь с особой силой ощущает эту радость – чувствовать свою органическую связь с жизнью класса, товарищей, а стало быть, и со всем, что его окружает.

В истории с пастушонком и с Володькой Минаевым писатель рассматривал очень важные, существенные, но эпизодические моменты в жизни подростка. Глубокий всесторонний разговор об истоках человеческого характера, о том, что его формирует, исследование жизни человека на протяжении многих лет определило идейное содержание большой повести Пантелеева «Ленька Пантелеев» (1952).

«Ленька Пантелеев» – это книга о человеке, судьба которого оказалась связанной с жизнью страны на самом крутом ее повороте: повесть о его детстве и юности стала одновременно книгой о незабываемом времени революции и гражданской войны. Читатель знакомится с Ленькой пятилетним, расстается с тринадцатилетним. И сами по себе восемь лет в таком возрасте – целая эпоха, но Ленькины восемь лет оказываются особенными, в них укладываются события небывалого масштаба, перевернувшие жизнь России: первая мировая война, Великая Октябрьская социалистическая революция, война гражданская.

«Ленька Пантелеев» книга во многом автобиографическая. Вместе с тем писатель неоднократно подчеркивал: «Герой этой повести – не я, а человек с очень похожей судьбой и с очень знакомым автору характером. Уточняя, скажу, что судьба героя кое в чем приглажена, а характер упрощен и смягчен». Похожим на Ленькиного отца, но иным на самом деле был Иван Афанасьевич Еремеев; некоторые персонажи в повести – вымышленные; смещены в последовательности какие-то факты, события: многое из того, что было уже во время скитаний после Шкиды, автор увязал с ранним периодом жизни героя, – к примеру, возвращение Леньки в Питер на поезде, груженном улем, и другое. Отождествлять биографию писателя с повестью «Ленька Пантелеев» было бы неверным.

Сюжетно повесть построена как воспоминания героя, ожидающего после очередного привода в милицию своей участи. Хоть и не впервой Леньке оставаться одному в темной камере и не впервой ему видеть на окне несложный узор тюремной решетки, но почему-то на этот раз ему особенно больно. Сквозь слезы (а казалось, он уже разучился плакать) он совсем иначе видит свою жизнь, со всем тем, что было в ней и самого страшного и горького и самого хорошего.

Память выхватывает главное. Вспоминается отец, окруженный в сознании мальчика ореолом подвига, – человек со сложным характером, сочетающий в себе способность к крутым и безрассудным поступка с добротой и мягкостью, и всегда требовательный в вопросах чести, порядочности.

С детских лет в память мальчика врезался такой эпизод. Однажды Ленька купил на двадцать пять копеек пять букетов подснежников. А через несколько минут – совершенно неожиданно для себя – продал их по двадцать копеек за букетик. Он был уверен, что дома его похвалят, но, к полному его удивлению отец пришел в неописуемую ярость.

«– Хорош! – кричал он, раздувая ноздри и расхаживая быстрыми шагами по комнате. – Ничего себе, вырастили наследничка! Воспитали сынка, мадам! Каналья! Тебе не стыдно? Ты думал о том, что ты делаешь? Ты же украл эти деньги!..

– Почему? – остолбенел Ленька. – Я не укгал, мне их дали…

– Молчи! Дубина осел эфиопский! Надо все-таки голов на плечах иметь… Ты их украл… да, да, именно украл, вытащил из кармана у той бабы, которая продала тебе цветы по пятачку…»

И голодному Леньке пришлось одеться и снова идти на рынок: выполняя приказание отца, он должен был найти ту женщину, которую он «обманул», и вернуть ей эти «дрянные деньги».

Как ни замкнуто существование этой семьи, события, происходящие в мире, все больше дают о себе знать. Тот, уже ни на минуту не утихающий, ветер и начавшаяся в феврале веселая жизнь «со стрельбой и флагами», пением «Марсельезы» и «Варшавянки» подхватывают и Леньку. Но что знает, что умеет, что понимает этот домашний мальчик?

Он совсем не похож на своих сверстников. Рядом с крестным братом Сережей, сыном пожилой поденщицы, воспринимающим события революции деловито и просто, и циничным Волковым Ленька выглядит таким наивным и доверчивым, таким далеким от жизни! Пока он верит всему. Он верит словам Волкова-отца, что все большевики – шпионы, и со всей страстью, на какую способен, бросается на разоблачение горничной Стеши: ведь Стеша – большевичка. Он верит словам старухи генеральши о том, что большевики будут вешать на фонарях всех, у кого белые руки, и стоит появиться у них в доме красногвардейскому патрулю, как он первым делом намазывает себе руки и лицо теплой золой. Но когда на вопрос матроса, есть ли в доме оружие, мать отвечает отрицательно, он бежит к «казачьему сундуку», где хранится военная амуниция отца, и с готовностью отдает все находящееся там богатство, все вещи, которые трепетно любил.

Таким вот, готовым по первому побуждению сделать что-то хорошее, одаренным большой силой воображения, замечательным в своей наивности и честности, десятилетний Ленька отправляется вместе с матерью, братом и сестрой из голодного Питера в дальний путь – в Ярославскую губернию.