Текст книги "Хультура речи"

Автор книги: Евгений Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

СПОСОБЫ ОХОТЫ НА...

1. Медведя

Покупаешь 20 банок гороховой каши, идешь в лес, открываешь, бросаешь в берлогу. Если медведь тупой (90% случаев), он сразу все сжирает. Если умный (10%), – спросит, от кого подгон, скажешь «гринпис» или «единая россия», – у него больше вопросов нет. Сидишь у берлоги тихо, ждешь, когда он там испердится до посинения. Как только возле берлоги подснежник первый завянет – бросаешь в берлогу спичку. Соскребаешь хорошие куски с деревьев, уносишь. Или убегаешь от горящего медведя – как повезет.

2. Зайца

Покупаешь мешок соли, ходишь солишь везде траву. Заяц нажрется, начинает бегать на водопой. Примечаешь его тропинку, ставишь на ней мышеловку. Заяц с мышеловкой на ноге бегает уже медленней, с двумя мышеловками еле ходит, с тремя сидит плачет, свободной рукой показывает, что сдается. Подходишь, надеваешь ему четвертую, связываешь руки ушами, несешь домой. Дома показываешь ему духовку. Если заяц тупой (70% случаев), то туда ему и дорога. Если умный (30%) – то будет плясать тебе вокруг елки и стучать лапками в барабан, сколько надо. Дашь потом морковку, отпустишь. Или в духовку. Если плохо вокруг елки плясал.

3. Слона

Покупаешь билет, идешь в зоопарк, там в самой большой клетке – слон. Он в ста процентах случаев умный, к тому же охотиться там на него нельзя. Поэтому делаешь вид, что смотришь. А умный слон делает вид, что ему насрать. И срет. Зрителей уводят, а к нему идут чистить клетку. Когда ее открывают, он выбегает и пытается тебя затоптать. Ты быстро срешь, он поскальзывается и падает. Обосранный слон с синяком в восемь квадратных метров никакой ценности для зоопарка не представляет. Предъявляешь права категории С – и он твой.

4. Уток

Покупаешь самые большие, какие найдешь, трусы с утенком. Прибиваешь их к палке и с этим флагом выходишь в поле. Когда утки подлетят, машешь, кланяешься и показываешь руками «велкам». Утки все тупые донельзя, в ста процентах случаев думают, что им тут промежуточная посадка с ремонтом и дозаправкой. Как приземлятся – прячешь флаг и отворачиваешься, типа «беру свои слова обратно». У вожака сразу возникают к тебе вопросы, и он с парой самых жирных уток идет к тебе разбираться. Что и требовалось. В рукопашном бою утка – чмо.

5. Лося

Покупаешь на толкучке рога, прикрепляешь завязки, приезжаешь в лес, надеваешь, делаешь томное лицо. Если не рассчитал и у них сейчас гон, то тебя в лучшем случае трахнут, в худшем – еще и анфас твой заплаканный соленый до неузнаваемости залижут. Если же период у них спокойный, то примут в стадо с испытательным сроком в сутки. За которые ты должен обглодать семь деревьев, перебежать дорогу «камазу» и снести сто метров телефонного кабеля. Теперь ты лось, тебе верят, и впарить им идею сходить в деревню погрызть поленницу – не фиг делать. Умных лосей немного, процентов пять-шесть, грамотных того меньше, поэтому надпись «Охотхозяйство» на доме их не спугнет. Осталась мелочь – сорвать рога, воткнуть в землю и заорать: «Ах вы, суки!!!» Те, кто ускакал, – свободны. Кто в заборе застрял – твои.

В МИРЕ ЖИВОТНЫХ

– Живая природа Австралии неповторима и очень разнообразна. Мы с вами, уважаемые телезрители, сейчас находимся в южной, наиболее заселенной ее части. Кто только ни проживает в этих местах! Каких только животных здесь нет! Вот, поглядите, вдоль поросшей кедровым кактусом тропки направляется к водопою очень редкий и необычный зверек. Это пучебрюхий грибожуй. Одно из самых загадочных живых существ континента. Вот, смотрите, сейчас у него на спине очень хорошо видны три маленьких красных шарика. Это глаза. Они работают независимо от мозга и дают информацию непосредственно органу размножения. Ага, вот он заметил, что в зарослях конопляного хрена прячется самка ветрозадого свистодуя. Да, это самочка. Но уже вполне взрослая. Это видно по ее раковине. Она уже выросла из своей раковины и теперь носит ее на голове как каску. Впрочем, уже совсем скоро молодые рога сбросят каску, плавники покроются перьями, и она окончательно повзрослеет. Это произойдет сразу после встречи с самцом. Вот, смотрите, грибожуй быстро катится в ее сторону. Ходить он не может, так как в жаркую погоду у него отсыхают лапки. Вот вы видите, самка ему понравилась. Он начинает свой брачный танец. Высоко подпрыгивает! И планирует в воздухе на ушах. Они у него больше, чем крылья. Этим он как бы показывает самке, что их совместная жизнь будет легка и красива. Самка пока что не обращает на него внимания. Она поймала в кустах хвосторогого долбоноса и пытается им позавтракать. Это не так-то просто. Маленький хвосторогий долбонос чрезвычайно ядовит и удивительно агрессивен. Вот, вы видите множество надкусанных им камней. Вообще-то он питается яйцами бронезадого тупорыла. Но часто путает их с камнями, набивает ими желудок и поэтому гремит при ходьбе. Ага, самка ветрозадого свистодуя таки изловчилась и схватила его клешней за самое уязвимое место! За вымя. Это ложный орган, он легко отделяется при нападении. Но, обратите внимание, другой клешней она перекусила ему правую шею! С одной головой долбонос уже не так опасен. Поэтому ветрозадая свистодуйка теперь не торопится и спокойно ждет, когда он придет в отчаяние и начнет долбиться головой о булыжник. Сейчас лето, обильный сезон, поэтому, скорее всего она не станет есть его сразу, а завернет в оставленный туристами целлофан и спрячет у себя в брюшной сумке. Следует заметить, что это единственное из сумчатых животных, у которых на сумке есть молния. Вот, вы видите, она пытается ее застегнуть. Никак не получается. Видимо, сумка уже полная. Кстати, это свойство данных животных умело используют аборигены. Дрессированные свистодуи стаями ходят по пляжам и собирают для них бутылки.

А что же наш пучебрюхий грибожуй? Он отнюдь не потерял надежды. И продолжает свой брачный танец. Какое изумительное существо! Ученые установили, что в период наибольшей активности оно способно спариваться не только с себе подобными, но и со многими другими видами животных, птиц и в отдельных случаях даже рыб. Собственно, именно невероятной брачной активности пучебрюхого грибожуя мы обязаны появлением в природе таких ныне распространенных представителей фауны, как пустобрюхий микропетух, длиннопупырчатый свиноконь и знаменитая африканская придорожная жаба це-це, один укус которой способен вывести из строя большегрузный автомобиль. Ну вот, мы видим, самец все-таки привлек своими выкрутасами самку. Она подмигивает ему. Впрочем, это вполне может быть нервный тик. Наверно, ядовитый долбонос все-таки успел ее укусить. Его яд по своему химическому составу напоминает неочищенный самогон, поэтому самка в данный момент не соображает практически ничего. И готова на что угодно. Посмотрите, как она пляшет! Как она расправила крылья и задорно топчется по камням! Между прочим, это замечательное существо уникально еще и тем, что только у него на лапах имеются каблуки. Вот, вы видите, она уже вытоптала среди камней углубление. Если вы думаете, что она станет откладывать туда яйца, то вы ошибаетесь. Она отложит туда самца. Да, пучебрюхие грибожуи никогда не видят потомства. Все они гибнут в момент зачатия от чересчур сильных объятий самки. Зато всего через каких-то два месяца на свет появятся маленькие пучебрюхие свистодуи. Обычно самка приносит пять-шесть этих милых зверьков. Вот они, совсем еще крохотные. Запрыгнули на плечи, расселись на коленях, пытаются выпросить у туриста доллары. Очень смышленые зверушки. Зимой эти доллары помогут пережить им бескормицу. А еще через год-другой они расплодятся так, что их наконец-то вычеркнут из Красной книги. И занесут в Черную. То есть к тем животным, от которых никому нет житья.

Ну что ж... На этой оптимистической ноте мы заканчиваем наш рассказ о редкой фауне континента. В следующей передаче мы с вами поговорим о том, с помощью каких звуков матерятся дельфины; выясним, умеют ли лошади хранить тайну; и узнаем, чем отличается кобель дятла от его суки.

ВОРОН И ЛИСИЦ

Однажьды Бог послал ворон кусочка сыр. Ну, пармезан.

И он его тихонько жрал. Один. Как партизан.

Сидел себе на ветка заместо табуретка

И жрал, и жрал, и жрал, и жрал, и жрал!

Скорей-скорей, щьтоб кто-то не украл.

А мимо щел лиса. И колбаса... Нет! Сыр! Почуял.

И тоже сразу очен захотел.

Прям даже весь вспотел!

Прям даже стойка сделал, как собак.

Вот так!

И говорит: «Привет, ворон!

Ах! Дай мне посмотреть со всех сторон,

Какой же ты красивий нынче стал,

Ведь я тебе давно, два... нет! три сутка не видал!

Какой же ты теперь неординарный!

Какой лицо! Какой фигур щикарный!

И как тебе идет твой черный цвет!

М-м-м... Наоми Кэмпбелл... Уитни Хьюстон, нет?

Я прям совсем тебе не узнаю!

Прости, щьто рядом долго так стою,

Я просто оторвать глаза не в силах

От твой лицо. Какой же он красивий!

С тебе портрет надо писать, картина,

И помещать всемирний паутина.

С тобою рядом даже Мона Лиза

Не смотрится. А, так себе... Огрызок...

С тобою рядом сам Софи Лорен,

Как рядом с роза – огородний хрен.

Прекрасен верх твой и прекрасен низ!

И пусть с ума сойдет от зависти Борис

Вот этот... как его там... Моисеев!

Твой задний низ – гораздо красивее!»

Так говорит лисиц. И тихо-тихо

Подходит ближе. Хитрий, билят, чувиха!

Ворон – молчит. Но кущать перестал.

И гордо смотрит вниз. Как Ленин с пьедестал.

Лисиц чуть-чуть немножько отдохнул —

И снова. «Эй, ворон! Уснул?

Не спищь? Я тут сказать тебе еще хотел,

Пока ты в Голливуд не улетел,

Щьто преклоняюсь пред твоим умом.

Я себя чувствую... ну... просто чмом!

Когда смотрю на твой високий лоб.

Ты – гений! Твоя мисль, как антилоп,

Несется вскачь, опережая время.

Ты самий мудрий между нами всеми!

На твой на лоб написано вот тут,

Щьто ты закончил главний институт.

И щьто с медалью ты закончищь академий.

Я зуб даю! Щьто Нобелевский премий

Тебе вручат, ну, максимум, в субботу!

За математика контрольную работу.

Я глаз даю! Щьто умных в этом мире

Всего лишь двое: ты и Пентиум четыре.

Спасибо, Бог, щьто ты позволил мне родиться

В один эпох с этот великий птица!»

Так говорит лисиц. И ближе, ближе

К ворон свои пододвигает лыжи.

Ворон – молчит. Надулься, как индюк!

Аж пузо випирает из-под брюк.

Такой прям важный стал, как будто царь.

Как генеральний птица-секретарь.

Лисиц же хитрий, отдохнув слегка,

Включил уже такого дурака,

Щьто даже сам себе немножько удивилься.

И говорит: «О, Господи! Неужьто я... Влюбилься!!!

О, мой прекрасний сон! О, мой ворон!

Ты доведещь мене до похорон!

Нет без твоей любви мне жизни, детка...

Сейчас повещусь. Вот на этот ветка.

И отравлюсь. Вот этот мухомор.

О, мой ворон! Май лав! Шери! Амор!

Как больно знать, щьто ты мене не любищь!

Щьто мой супруг ты никогда не будещь!

И не снесещь мне маленький яйцо,

Точь в точь похожий на мое лицо...

Ах, плохо мне! Ах, ах! Я умираю!

Инфаркт! Инсульт! Инцест! Ах, я не знаю...

Ах, сердце мой... Все... Навсегда замри...

Ну щьто же ты молчищь?! Кричи скорей ноль три!!»

И – он упал. Рука к груди прижатий.

Как будто только щьто его обнял Кондратий.

Ворон... А щьто ворон? Он клюв разинул.

Про сыр забыл. Из рот его не винул.

И каркнул так! Щьто тут же подавилься.

И вместе с сыр он с дерево свалилься.

Щьто дальще? Пищевод. Желудок.

Лиса голодний был ублюдок!

За польчаса ворон переварил

И... Стал он не такой, как был.

Мораль:

Когда имеещь сыр – сиди и кущай.

И никого, даже свой пук, – не слущай!

БЕГ

Белый волк, кровь моя, брат, я бегу в снегу с тобой рядом.

Белый волк, брат, моя кровь, моя воля, пуля моя из меня выходят.

Брат мой, волк мой, белый как я, сильный как я, ты беги и беги, ты живи и живи, мой брат.

Пусть тебя не догонит никто. И я.

Пусть меня не вспомнит никто. И ты.

Я лежу и лижу, а ты беги и живи, и пусть моей крови хватит тем, кто хочет твоей.

ХАЙКУШКИ

*

Мимо дома матери моей жены я иду.

Как сакура весной, цветут в моей душе шутки.

Одну из них я сую в окно.

Другая состоит из двух половинок.

*

Икебана на столе.

Прекрасный алый цветок.

Господин Накадзима хочет со мной меняться.

В принципе, я не против.

Но мой такой большой на его такой маленький —

Ни за что!

*

Опа да опа...

Зеленая ограда скрывает тайну.

Девушки, что вы сделали со священником?

Без одежды он бледный, как рисовый колобок...

*

На острове Кюсю девушки, юноши и навоз.

Брызги в стороны летят, вечер.

Их любовь сильна.

Она сильней гигиены.

*

На горе стоит верблюд.

Его четверо поймали и надругались.

Плачь, верблюд, день сегодня не твой.

Снизу, из долины Хироку,

Поднимаются к тебе еще четверо.

*

Не ходите, девушки, замуж

За Иванаки Кудзио.

У Иванаки Кудзио то, что нужно,

Втрое больше, чем можно.

*

Опа да опа...

Срослись ветка сакуры и сидящая на ней птица.

Я не верю своим глазам.

Между ними должен быть промежуток!

*

Шел я лесом, видел беса средь пальм.

Варил он в котелке рыбу фугу.

Глупый бес! Не на то повесил ты котелок.

Твоя похлебка будет пахнуть паленой шерстью.

*

Гейши в озере купались.

Гейши толкались частями тела.

Их счастье, что рядом нет Иванаки Кудзио.

Вот уж кто толкнет так толкнет!

*

Вот кто-то спускается с горы Фудзи.

Наверно, это тот, кто мне мил.

На нем зеленое кимоно.

На мне белое,

И рукава завязаны сзади.

*

Ой, мороз, мороз...

Не морозь меня, я прошу.

Лучше морозь коня.

Дорога в Токио длинна и скучна,

Пусть хоть что-нибудь звенит при езде...

*

Гоп-стоп... Мы те, кто подходит из-за угла.

Гоп-стоп... Эта гейша взяла на себя слишком много.

Сёма-сан, пусть твой меч попробует ее тело.

Осторожно! У нее искусственное сердце из стали.

*

Не слышны в саду камней даже шорохи.

Все здесь замерло до утра, кроме нас.

Что ты, милая, смотришь искоса?

Боишься, на спине будут вмятины от камней?

*

Спрятались ромашки, поникли лютики.

От горьких слов застыла вода в реке.

Почему гейши любят только красивых?

Почему остальные должны платить и платить?

*

Маленькая ель родилась в лесу.

В лесу и росла, укутанная снежком.

Приехал самурай, рубит ее мечом —

Никак.

Двое их в лесу тупых – он и меч.

*

Мохнатый шмель на душистую ветку сакуры.

Серая цапля на крышу дома в Киото.

Самурайская дочь – на бюллетень.

Не стоит находиться рядом,

Когда отец тренируется с бамбуковой палкой.

*

Я спросил у сакуры,

Где та гейша, которая разбила мне сердце.

Сакура не ответила.

И это хорошо.

В нашем роду и так полно психов,

Которые говорят с деревьями и травой.

*

От улыбки станет светлее всем.

От улыбки в небе проснется радуга.

Тот, кто весел, улыбается нам губами.

Кто же сделал сэппуку – улыбается животом.

*

Теплая валяная обувь, теплая валяная обувь...

Неподшитая, старая...

Приличная японская девушка не пойдет в такой на свидание.

Как здорово, что я неприличная!

И как здорово, что не девушка!

*

Виновата ли я? Виновата ли я, что люблю сакэ?

Виновата ли я, что мой голос дрожал,

Когда дула я в трубку ему,

Инспектору дорожной полиции?

*

Неуклюжие пешеходы бегут по лужам.

Вода рекой течет по асфальту.

В префектуре Исэмидзу дождь и полная тишина.

Там не разрешают петь на улицах крокодилам.

ДАВНО И НЕДАВНО

ПЕРВОЕ НАШЕСТВИЕ

Наполеон слез с лошади, обошел лошадь сзади и заглянул ей в глаза.

– Свинья! – громко сказал Наполеон.

– Сам дурак! – не растерялась лошадь. Они постояли немного, переминаясь с ноги на ногу. У лошади ноги были длиннее. У Наполеона их почти не было. Зато у него имелись шпоры.

– Да ты сам посуди... – опять стала оправдываться лошадь. – Страна большая, а дорог нету. Дорог нету, а указатели стоят. Указатели стоят, а понять ни хрена нельзя...

– Сука! – взвизгнул Наполеон. Пока лошадь излагала, здоровенный русский комар укусил его и, избегнув пощечины, улетел на восток, наверняка с доносом Кутузову. – Падаль степная! Я на хера тебе компас повесил?! Я на хера тебе шоры снял?! Чтобы ты, гнида рейтузная, в Сибирь меня увезла?!!

– Спать меньше надо, – равнодушно сказала лошадь. Она была всего лишь транспортом, и прекрасно это понимала. Наполеон же был великий полководец, в чем ни он, ни лошадь также не сомневались. Однако действительно спать можно было и поменьше. Как и все полные коротконогие люди, Наполеон очень много ел в дороге, и поэтому много спал, качаясь в седле, и неутомимая нормандская лошадь сама прокладывала курс, полагаясь то на звезды, то на местное авось, а то и просто ломилась туда, где трава была гуще. Армия отстала от них еще на границе, где суровые русские таможенники сначала оштрафовали Наполеона за незаконный ввоз пушек, знамен и барабанов, а затем, когда начальнику таможни стала ясна цель такого массового посещения, всю армаду во главе с Даву и Мюратом прогнали палками. В итоге Наполеон пошел брать Москву один, с дюжиной носовых платков и полупустой табакеркой в кармане. Впрочем, за спиной у него сидела маленькая ручная обезьянка, которой откупился от набега турецкий султан. Но глупое животное только таращило зенки и беспрестанно сморкалось в спину хозяину.

– Привал! – процедил Наполеон, расстелил на земле плащ и улегся, положив обезьянку под голову.

– Пливал! – пискнула картавая обезьянка, и через минуту оба захрапели так, что двумя метрами ниже поднялась по тревоге и тихо ушла в другую нору боязливая семья кротов.

Лошадь внимательно посмотрела на спящих и осторожным движением задней ноги вытащила из седельной сумки фляжку. Отхлебнув, она сунула фляжку обратно, икнула и пошла к речке запить. Хитрый русский рак, сидя в воде возле самого берега, вытянул клешню вперед, закрыл глаза и напрягся. Уж кого-кого, а толстых французских лошадей не кусывал даже его папаша, известный речной хулиган, отнюдь не даром носивший кличку Чертовы Ножницы...

*

– Докладывай! – буркнул Михайла Ларионыч Кутузов, не глядя на агента и не переставая скрипеть по бумаге пером.

Комар сел ему на ухо, воздел лапки и горячо зашептал:

– Втроем идут! Он, лошадь и обезьянка. Одна шпага у них и два кастета. У лошади изжога от нашей травы, у обезьянки блохи, у самого – первая группа, резус положительный...

– Сколько их, говоришь? – устало переспросил фельдмаршал. Единственный глаз его с удовольствием укрылся веком и перестал вращаться.

– Трое, вашсясь! Блох не считаю, они наши.

– Плохо дело, – промолвил фельдмаршал. – Трое на одного – это плохо. Я бы даже сказал – херово. Я бы даже сказал... Ну да ладно...

После грандиозной попойки по случаю прибытия в ставку государя, после двух тысяч бочек водки при полном отсутствии даже сухарей, после диких плясок и пьяных хороводов в составе дивизий, после того как весь порох ушел на фейерверки, после того как пьянехонький государь, стоя на карачках и желая поблевать без свидетелей, приказал армии самораспуститься – Кутузов остался в поле абсолютно один, без армии, без припасов и без ботфорт, которые он совершенно напрасно поставил на горячую крестьянскую печку.

– Один в поле, да к тому же глаз вон... – Кутузов поднял голову и посмотрел в зеркало. Из зеркала на него с немым укором глядел старый похмельный дедушко, ряженный фельдмаршалом, со здоровенным комаром на оттопыренном ухе. Вздохнув, он убил комара и вновь принялся писать отчет в Петербург о проделанной тяжелой работе, о дьявольски хитром плане по окружению неприятеля, о полном разгроме упомянутого неприятеля и о позорной его капитуляции на фоне отсутствия собственных потерь. Все бумаги предстоящих кампаний Кутузов привык составлять заранее. Присовокупив к докладу также просьбу о высылке железной клетки для содержания плененного французского императора, «ввиду полного его помешательства на почве утрат, посему дик стал неимоверно и на людей с зубами кидается, такожде и две малые клетки для маршалов его, коих вид столь ужасен, что без клеток несть смысла везти оных через всю страну во избежание выкидышей у крестьянок и эпидемии детских заиканий», Кутузов вышел во двор, опустил письмо в ящик и попытался вытащить саблю. И опять ржавая сабля не поддалась ни силе, ни уговорам.

– Вот ведь говно! – сказал Кутузов не столько во гневе, сколько для истории, и пошел искать дубину.

Дубина сразу же бросилась ему в глаза, потому что стояла посреди двора и моргала.

– Седлай коня! – обронил на ходу фельдмаршал.

Дубина, визжа на поворотах лаптями, понеслась исполнять.

Через полчаса фельдмаршал был готов к боевым действиям любого рода, будь то преодоление водных преград по дну или рукопашная схватка один на один с танковым взводом. Только листовой меди было на нем два пуда, да бочонок пороху на спине, да три маленьких ружьишка, да одно большое на колесиках, да мешок картечи, да пуленепробиваемая чугунная треуголка, да связка шпицрутенов, да два боевых знамени и одно трудовое, да походный комод, да семь бутылочек с семью морсиками, да... Короче, ноги у коняшки подломились, и все перечисленное, включая фельдмаршала, рухнуло в пыль пред ясны очи молодого дубины, который по предписанию должен был шагать впереди с личным штандартом командующего.

– Один-ноль в пользу врага, – послышался из пыли старческий голос. – Наступление, ядри его, захлебнулось. Победа, ядри ее, отодвинулась...

*

Толстая лошадь покорителя Европы подошла к воде и окунула в нее свою потную харю. Последовавший за этим крик толстой лошади покорителя Европы был столь впечатляющ, что сам покоритель едва не запятнал свой мундир, а его ручная обезьянка напрудила больше собственного веса. Удалец-рак, держа марку, поболтался в воздухе с вопящей лошадиной мордой, затем отцепился и улетел в реку. Там его ждали всеобщий рачий восторг и безмолвное восхищение гарема. Лошадь же, шатаясь на ветру, постояла немного и со стуком упала на землю. Паралич пробил ее от хвоста до носа. «Вот как бывает!» – успела подумать лошадь, и другой паралич пробил ее от брюха до лобной кости.

Через полчаса неудачных попыток завести свой транспорт Наполеон спрятал в рюкзак клизму, нашатырь и скипидар, сел на камень и предался отчаянию. Кампания, merde, была проиграна. Победа, merde, впервые обходила его стороной.

– Merde! – воскликнул Наполеон. – Проклятая страна! Засраные раки! Чертов Кутузов!

В соседних кустах обиженно крякнули. «Говно французское!» – пробормотал Кутузов, но из кустов не вылез. Он был пожилой человек и действовал с максимальной осторожностью.

– Кто говно французское? – вопросил Наполеон, прекрасный слух которого был отцом многих его побед.

Кусты промолчали.

– А чье говно говорит? – поинтересовался Наполеон, вытягивая из ножен острую жиллетовскую шпагу.

Кусты вздохнули. Затем из них поднялась утыканная ветками седая голова, снова вздохнула и почесалась сморщенной стариковской рукой.

– Шел бы ты отсель, куртизан европский! – посоветовал Кутузов. – Страна у нас дикая. Не ровен час, похлебку из тебя сварим.

Наполеон с удивлением оглядел дедушку-лесовичка и бросил шпагу обратно в ножны. С детьми и престарелыми он не воевал.

– Кто такой? Сусанин? Распутин? – высокомерно спросил Наполеон.

Вздохнув в третий раз, Михайла Ларионыч засучил рукав и издали показал татуировку. Наполеон прочитал и опять удивился.

– Так вот ты каков! – задумчиво сказал Наполеон. Шпага его снова потянулась к руке.

– Дикая страна, ой дикая! – сокрушенно покачал головой Кутузов. – Может, и варить не станем. Может, и сыроедом сожрем, вместе с булавкой твоей.

– Да ну-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!.. – протянул Наполеон. Непривычный к российской пище, животик его подвел, но шпага его сверкнула в воздухе и, отсалютовав противнику, изготовилась к бою.

– Да ты погоди! – без труда сморщил свое старческое лицо Кутузов. – Давай хоть поговорим немного. Я говорю, чучелу из тебя сделаем и в Политехническом музее поставим. А ты что скажешь?

– Старый пердун! – гордо сказал Наполеон. Он был забывчив и горд. Он понял, что противник вызывает его на словесную дуэль, и не собирался лезть за словом в карман. – Старый одноглазый пердун! Пердун старый одноглазый!

– Пердун, – согласился Кутузов. – Одноглазый, это верно. Да и тот минус три. Это правда. Один-один. А вот ты, батюшка, ногами-то столь короток, что мужскому естеству твоему находиться как бы вовсе и негде.

– Пердун! – пренебрежительно сказал Наполеон. В диспуте он привык обходиться одним аргументом. Остальные ему заменяли неприличные жесты и огромное презрение к оппоненту. – Сын пердуна! Муж пердуньи! Отец двух маленьких пердунят!

– Трех, – поправил его Кутузов. – Трех, батюшка. Сколько у тебя извилин в мозгу, столько у меня и детей. А у тебя детей нету и быть не может, потому что ты, батюшка, – мерин двухвостый. Два-один. И России тебе не видать, потому что глазки зело жиром заплыли. Три-один. И на Святой Елене тебе скучно будет, потому что это остров и кино туда не возят. Три с половиной-один. А кто в Москву со спичками придет – тому весь коробок в зад вобьют. Ха-ха! Пять-один. А кто...

– Умри, старик! – вскричал император. Длинная шпага его сверкнула в лучах воинской славы, а левая, менее короткая, нога напряглась для прыжка. Которого, впрочем, не последовало.

– Огонь! – коротко скомандовал Кутузов, и тяжелая сосновая дубина опустилась на голову французского императора.

Переступив лаптями, молодая русоволосая дубина замахнулась еще раз.

– Отставить! – сказал Кутузов.

Дубина повиновалась и опять замерла в абсолютно древесной позе, ничем не отличаясь от стоящих кругом деревьев. На груди молодого дубины висел скворечник, старые изношенные лапти дали побеги, из прорехи в штанах выглядывали мышки-полевки.

– Маскировка! – молвил, обращаясь к потомкам, Кутузов. – Сиречь военная мимикрия. Сиречь основа всех ратных искусств. Плюс дубина народной войны. Плюс бескрайние просторы. Итого – победа! Сиречь, виктория.

– Ура! – подтвердила дубина народной войны. Она сама была из-под Тамбова, где ходила в учениках матрешечника, который отдал ее вместо себя в солдаты, которыми командовал Кутузов, который с детства не любил французов,

которые похожи на свиней,

что спят в болоте собственных слюней,

что спят и видят куль с чужим добром,

но вместо этого получат в лоб огром-

ный хрен и тридцать два пинка

от русского большого мужика!

И будет далее цвести страна Расея

на тех равнинах, где Господь ее посеял!

Прокричав эту горделивую песню, Кутузов спрыгнул с поверженного французского венценосца и впервые за всю кампанию утер пот. За толстой тушей поверженной лошади французского венценосца кто-то глупый слишком громко захлопнул пасть и икнул.

– Появись! – велел Кутузов.

Обезьянка вышла с поднятыми руками. Сумма гримас на ее личике выражала полное подчинение победителю, огромное желание извиниться и горячую просьбу немедленно обгадить лежащего на земле бывшего хозяина, который вверг ее, честную обезьянку, в столь неудачную войну с таким мощным полководцем. Кутузов с сомнением оглядел ее и покачал головой.

– Иди в жопу! – милостиво сказал он.

Мелко кланяясь, обезьянка удалилась сторону Баренцева моря. Сразу же забыв о ней, Кутузов повернулся к Наполеону. Но тут из-за бугра послышались цокот копыт, визг тормозов и хлопанье дверей.

– Ба-ба-ба! – Пьяненький государь Алексан Палыч вырулил через кусты к полю недавней битвы с рюмкой водки в одной руке и связкой орденов в другой.

Улыбнувшись и отдав честь, Кутузов наклонил шею для орденов и открыл рот для водки.

– На! – сказал государь Алексан Палыч, вливая водку и вешая орден. – На, миленькой!

Наполеон с трудом проглотил водку и потрогал надетые ордена.

Приподнявшись, он вдруг снова увидел Кутузова, показал на него пальцем и заплакал, тряся ушибленной головой.

– Я т-тебе! – погрозил Кутузову его собственный государь.

Кутузов изумился.

– Дык... Спозвольте... – Он изумился еще больше, и единственный глаз его, сойдя с орбиты, вылупился на самого себя. – Я ж... Мы ж...

– А то!!! – гневно закричал пьяный русский император, помогая подняться полуубиенному французскому. – Какой сейчас год, дурень?!

– Ды как какой... Он же...

– Бланманже! – заорал государь, высочайше топая ножкой. – Фаберже! В неглиже! Одиннадцатый год, одиннадцатый! Думать надо, прежде чем бить! Думать!

Он был прав, этот простой, но неглупый русский царь. Попытки опередить историю ничего, кроме смеха, вызвать не могут. Кутузов явно поторопился. Но поторопился и Наполеон.

– Что, трудно было еще годик обождать? – укоризненно спросил его Александр.

Наполеон всхлипнул и прикрыл ордена рукой.

– Не бойся, не отберу... Ну, не плачь, не плачь, хватит! На будущий год приезжай, тогда повоюем. А пока не время. Год не тот. Предпосылок нету. Историки засмеют. Тушь вытри. Учебники, вижу, плохо читал. Мою помаду возьми, дарю. И думать надо почаще. Слабительное принимай. И лыжи сними. Не видишь – лето кругом? Костюм у тебя хороший, за выкройку трех баранов даю. А мы-то, дураки, ширинку застегнутой носим. Как погода в Париже, не каплет? Людовики не беспокоят? Сзади тоже в соплях, на, моим вытрись. Эй, Господи! Браток! Солнышка бы нам! Гулять желаем! Эй, ты, рыжий, сюда неси!

Сверкая засаленной кепкой, из-за бугра вылетел с подносом Ленин. На подносе искрилось гранями целое озеро водки, могучие подтяжки вождя крепко прижимали к телу целую охапку зеленого ворованного лука, узенькие монгольские глазки лучились праздником. Следом за ним, хлопая себя по запыленным бедрам, улыбчивой толпой шли Геринг, Перикл, Бухарин, Софья, полдюжины Пиев, Соломон, три Карла, Гагарин, Микки Маус и Глазунов. Два последних несли на римских носилках Рузвельта. Рузвельт держал в руках портрет Крамарова и улыбался шире других...

*

– Лэхаим! – сказал Александр Первый и первым поднял свою рюмку.

– Пгозит! – захихикал Ленин и чокнулся с ним налитой до краев кепкой.

– За вас, шановни добродии!! – покачнулся на носилках Рузвельт.

Все выпили и, включая Софью, крякнули. И посмотрели на двух полководцев. Те все еще дулись, не глядя друг на дружку.

– И это пройдет! – сказал Соломон, засмеявшись. И он, черт его дери, опять угадал...