Текст книги "Хультура речи"

Автор книги: Евгений Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

«Хорошо ли я вложил деньги?» – в сто девятый раз подумал Буратино и приготовился к сто десятому. На большее кукла не была способна.

Она умела прыгать, харкать, сносно материться, воровать ненужные вещи, но мыслить в силу деревянных причин не могла. А уж о том, как извлечь из спящего Карабаса истину, затруднился бы подумать и мудрец.

И тогда истина открылась сама. Карабас всхрапнул и повернулся на бок. На оголившемся брюхе его синели большие печатные буквы и пучеглазая черепаха, пронзенная стрелой. Буратино ударил себя по голове, напрягся выше всяких возможностей и прочитал: «Тайна золотово ключика. Ф каморки у старово Карлы за нарисованым ачигомъ. Павирнуть два раза. Слава труду!»

Буратино захлопнул рот, поднялся и пошел к выходу. У порога под ноги ему кинулось маленькое растрепанное существо.

– Век воли не видать, милый, любезный, деревце мое красное, дубак мореный, возьми с собой! Стирать буду, гладить буду, плясать буду, петь! Ай, возьми, не прогадаешь! Ай, верна буду, любить буду! Почет, уважение! Стирать, гладить...

Поколебавшись, Буратино взял притихшую Мальвину за руку. Скрипнула дверь, и обе куклы растворились в темноте...

Первой вышла из анабиоза лиса. Она тихонько опустила стакан на стол, растолкала кота и пошла обирать спящих, складывая часы и деньги в распахнутое декольте. На удивление бодрый Базилио суетился вокруг стола и сливал остатки в пузатую бутыль. После каждой слитой рюмки он потирал руки. Кот был потомственным алкоголиком и очень этим гордился. Потомственным алкоголиком была также лиса. Однако она больше гордилась своим маркитантским прошлым.

– Жалко мужика, – посетовала Алиса, снимая с Карабаса часы. – Бросила его эта ведьма. Как пить дать с деревянным убежала.

– Сам виноват! Нашел с кем судьбу делить! – отозвался кот. – От нее Пьеро еле живой ушел, а уж на что крепкий парень был! Хохотать мог трое суток подряд, а теперь со связанными рукавами лежит, и через полчаса колют его.

– О! – обомлела лисица. Читала она быстро, по диагонали.

– Чего? – вскинулся кот.

– Ничего. В ухе стрельнуло. – Алиса бережно прикрыла брюхо Карабаса шинелью и глянула на подельника. – Надо бы догнать деревянного. У него штаны новые байковые, а у меня племяш без штанов порхает. Подарочек ему будет.

– А у дуры фарфоровой парик знатный! За такой парик и самой дуры не жалко! А я животное немолодое, красоту теряю. Мне бы тот паричок сгодился. Пошли!

Кот и лиса тихо удалились, оставив за собой очередное преступление и грязные в любую погоду следы. Светало.

Глава 5

Рассвело. Буратино с Мальвиной подошли к самой развилке и тупо уставились на указатели. «В дамки» – было написано на одном. «К черту на рога» – было написано на другом. Буратино трижды прочитал вслух и задумался.

«Не проглотить ли деньги?» – напряженно думал Буратино.

– И он еще думает! – взвизгнула вдруг Мальвина. – Он еще выбирает, столб телеграфный! Я тебе покажу в дамки! Я тебе покажу по бабам! При живой-то жене!..

Она схватила деревянненького за неошкуренную руку и потащила направо, по усеянной белыми костями заросшей дороге.

«К черту на рога. 300 метров» – было написано на следующем встретившемся им знаке.

...А в это время Карло, держа за локоть Джузеппе, которого слегка парализовало на солнце, шел по компасу на восток.

– И ведь хотел еще девчонку выстругать! А сначала хотел себе бабу выстругать, да бревна по вкусу не нашел. Козел востроносый! – ругался шарманщик. Силы его с каждым шагом таяли, а злости прибавлялось. Он уже пару раз собирался треснуть сомнамбулически передвигающегося Джузеппе по чайнику, но оба раза его останавливало неиссякаемое чувство дружбы. Он брел, стараясь наступать на муравьев, и из последних сил махал в воздухе прокуренным кулаком. – Пять сольдо, блин! Пять, падла, сольдо, блин! Три дня работы и экономии! Родной сын! Полено сосновое! У родного отца!..

Прибивая плевками пыль, сатанеющий Карло железной рукой держал на боевом курсе своего друга. Неудачно высморкавшийся Джузеппе блестел на солнце и шел медленно, но верно. За поясом у него был топор. За поясом Карло были два топора и выдерга. Они шли восстанавливать поруганную справедливость.

Глава 6

А в это время в дурдоме был обед. Унылый Пьеро, уныло поздоровавшись с раздатчиком, сел за свой столик. Буйных кормили под присмотром и всегда с ложечки, но в этот раз дежурил Артемон, и Пьеро в ожидании частичной свободы уныло поздоровался и с ним. Артемон оскалил не чищенные от рождения зубы, развязал подопечному рукава и подал ложку. Пьеро уныло поздоровался с салатом и зачерпнул его ложкой.

– Как задница? Пухнет? – весело спросил Артемон и заржал смехом абсолютно здоровой лошади.

Пудель служил в больнице уже восемь лет, и это были единственные слова, с которыми он обращался к больным. Санитаркам он говорил: «Стой! Кто стоит?» – и при этом показывал на свою ширинку, а главврача встречал утром древнеримским приветствием. В больнице его любили.

Пьеро слизал с ложки салат и принялся за первое. К запаху он был равнодушен, неизвестного происхождения мясо его не пугало, упавших в суп комаров он почитал за петрушку. Но волос... Волос!!!

– А-а-а!! – заорал отнюдь не Пьеро (он как-никак дал обет молчания), а добрый пес Артемон, которому в добрую харю плеснули сразу первым, вторым и третьим. Побелев от отвращения больше обычного, Пьеро помчался к выходу.

Растопыренные руки санитаров поймали воздух, выбитая напудренной головой дверь перестала быть дверью, а сверхзвуковой от ужаса Пьеро уже летел по истоптанной лисьими и кошачьими следами дороге. Средняя скорость его была велика.

Глава 7

Карабас Барабас проснулся в добром здравии от одного из громких звуков, издаваемых во сне дорогими гостями.

– Кр-р-расавица моя! Кук-колка! – ласково зарокотал он, поглаживая здоровенной конечностью кожаный футляр из-под супруги. – Конечно же, курочек кормить пошла... С ранья самого курочек кормить пошла, половички вытрясать, рукоделица моя... Газончик пошла поливать, буренушек доить, косить пошла, сваи вбивать... Пупсинька моя нежная!

За семьдесят пять долгих лет Карабас был женат многажды. Сотни девушек, баб и кукол прошли через его потные объятья. Много маленьких бородатых детей бегало по свету с характерно выпученными глазами и зубастыми ртами. Но любовь посетила старого театрала впервые. Он нашел Мальвину на дне самого забытого сундука, долго светил ей в лицо фонариком и теребил баки. Когда же кукла очнулась от векового сна и чихнула, из необъятного зада Карабаса уже торчал целый пук амуровых стрел. Трясясь от нежности, Карабас вычистил куклу, починил ей речевой аппарат, соображалку и плясовой механизм. Стыдливо отвернувшись, переодел ее в новое платье. Конфузясь, предложил ей брачный контракт на семи листах с ежедневным супом и небольшим окладом. Мальвина долго молчала. А когда ее склеившиеся от длительного хранения уста разверзлись, она напищала старому пердуну столько любезностей, сколько тот в единицу времени отродясь не слышал. Окученный умелой шлюшеской рукой, Карабас непоправимо разомлел и отдался неге. По утрам же, когда добрый хрыч засыпал весь в помаде и фарфоровых укусах, его растрепанная любовь шарилась по комодам и воровала заначки. Ко дню свадьбы она успела обокрасть суженого на сто сорок пять сольдо, две запонки, ручку, а также ухитрилась оформить на себя его подержанный «запорожец».

– Бог ты мой! – прошептал Карабас Барабас, он же Карбас Баркас, он же Карабашка Барабашка, он же Пидарас Фантомас – Мальвина любила придумывать имена, – и упал в обморок. Записка, лежавшая на столе и придавленная его, Карабасовой, вставной челюстью, гласила: «Старая свиня нинавижу иди в жопу с приветом твоя Мольвина».

Хлопотливый Дуремар вызвал «скорую», полицию, родственников и гробовщика. Очнувшийся от чесночной клизмы Карабас расшвырял врачей, полицейских, родных, загнал под диван гробовщика, вооружился самой беспощадной из своих плеток и пошел убивать свою жену. Глаза его были сухи и выпуклы. Сзади, волоча мотоциклетную цепь, скакал Дуремар.

Глава 8

...Карабас зашел слева. За ним, укутанный в зеленое и утыканный ветками, полз Дуремар. За ним ползла мотоциклетная цепь.

...Карло зашел справа. За ним хромал безголовый в рассуждениях и безрукий в работе Джузеппе. За ним хромала его дурная слава плохого бойца.

...Лиса Алиса и кот Базилио зашли со стороны солнца. У Алисы в руках был большой армейский сачок. У кота была мышеловка и набор тактических приемов в очкастой башке.

– Только тебя одного! – твердила Мальвина, целуя и целуя Буратино в надежде достать языком спрятанные за его щекой пять сольдо. До ста пятидесяти ей не хватало ровно пяти. – Только тебя! Век воли не видать! Только тебя!

Буратино молчал. Он лежал горизонтально и глядел перпендикулярно. Он глядел вверх. Вверху было небо. Буратино лежал на земле и глядел в небо. В небе проплывали облака, похожие на знакомых кукол, на столы, на птиц, на булки, на рубанок, которым выстругал его старый Карло. Он помнил наждачку и визг сверла, свой первый взгляд в зеркало и удивление Шушеры. Он помнил все. И он впервые подумал о том, что ему есть о чем думать. Он выплюнул на траву деньги и засмеялся. И ему понравилось смеяться. И он опять засмеялся, глядя, как Мальвина ползает по траве. Действие морилки, которой пропитал его папаша, прошло. Буратино понял, что он – дерево, и что он – не самое худшее из деревьев, и что это – совсем не плохо.

– Это здорово! – сказал Буратино, повернулся на живот и стал разглядывать хмурого лесного клопа, который жрал травинку у него перед носом.

Клопу было три недели, Буратино – три года. А по вечному небу плыло и плыло облако, которому суждено было пережить их обоих, которое стало свидетелем, и пролилось потом слезами, и исчезло к вечеру в темной дали, там, где не знают о здешних бедах, где не таскают плеток и не рубят деревьев...

...Пьеро вернулся через месяц небритый и тощий под руку с фарфоровой бабой, у которой не было лица. Она была нема и глуха, ничего не просила и могла только сидеть и плясать. Пьеро часами баюкал ее на коленях, целовал потрескавшиеся ладошки и что-то шептал туда, где некогда торчало ухо. Он был счастлив. Иногда вечером к паре подсаживался Артемон, совал Пьеро кулек с финиками, тот предлагал подруге, и все трое молча жевали. И плевали косточки на пол. В щель которого провалился давно забытый всеми тяжелый желтенький ключик. Пьеро подобрал его на поле боя и носил как память до тех пор, пока не прохудился его единственный карман. А как только карман был зашит, Пьеро кинулся целовать руки своей умелице, и больше уже не вспоминал о том, что было до того, как они встретились снова.

УТРО ДЕРЕВЯННОГО ЧЕЛОВЕЧКА

Буратино восстал из праха, в котором спал, умылся, почистил зуб и проснулся. Было раннее утро. Мальвина постанывала во прахе, ей снились Карабас в пимах с плеткой и все восемь видов надругательства над фарфоровой куклой. Почесывая гвоздь, Буратино приблизился к окну и попытался в него выглянуть. Тяжелые плотные шторы не позволили это сделать. «Курва», – подумал Буратино о жене и раскрыл пасть.

– Курва! – послышалось из раскрытой пасти. – Завтракать!

Сразу употребив оба слова, какие знал, Буратино надолго замолчал.

Вспомнив о желании, которое томило его уже неделю, он подошел к висящему на стене портрету отца и уставился на него единственным, оставшимся после ремонта глазом. «Не похож», – хотел было подумать Буратино, но не смог. Думать ему было нечем и до ремонта. А после того как по его деревянной голове прошелся наждачный круг, да после тройной лакировки, да после удаления носа некогда заводной и буйный мальчишка потерял всякий интерес к движущимся предметам и часами лежал на лавке, слушая, как потрескивают в камине его единокровные братья. Много лет тому назад они с Мальвиной прижили каких-то детей, которые никогда не просили есть, не орали, не плакали, а торчали на полке в виде вставленных одна в другую пузатых девчонок. Кроме изредка заходивших иностранцев, ими никто не интересовался. Продавать их Буратино не стал, так как не видел никакого смысла в металлических кружочках, а сжечь в камине не позволила Мальвина. Не то чтобы она чувствовала себя матерью, не то чтобы запас дров был очень велик, но она била Буратино головой о стену до тех пор, пока у того не пропали всякие намерения. После этого был ремонт. Карабас запросил неимоверные деньги – Мальвина поняла только, что это больше, чем стоит новый деревянный человечек, поэтому ремонт был сделан на скорую руку Артемоном. Из-за слегка врожденного и очень приобретенного алкоголизма руки Артемона дрожали, так что отремонтированный Буратино получился безносым, одноглазым и вдвое меньшим.

– Это ничего... – впадая в запой, успел пробормотать Артемон. – Жаль только, рога не смог приспособить...

В спальном углу закряхтели, поднялась пыль. Обернув лысую голову вафельным полотенцем, Мальвина встала и тут же села. Она всегда садилась тут же, это была ее особенность, которой она не то чтобы гордилась, но во всяком случае не стеснялась. Все-таки годы брали свое, путь от кровати к приседанию, становясь все короче, сократился до минимума. Годы взяли свое... Уже мало кто помнил время, когда... Когда Буратино, еще молодой и крикливый, вел под жестяной венец румяную звонкоголовую невесту с неотбитыми ушами и фабричной прической; когда Артемон надирался до изумления не водкой, а квасом; когда почтенный Карабас действительно был почтенным; когда еще ходил на свободе Базилио; когда уже и в то время немолодой Джузеппе был в состоянии спереть у Карло часы... Все обрушилось и пришло в упадок с кончиной старого Карло. Портрет, засиженный единственной на всю квартиру и вечно голодной мухой, тоже обветшал и готовился к смерти.

– От Тортиллы письмо пришло! – вспомнив, сказала Мальвина не столько мужу, сколько портрету свекра. Муж внимательно слушал треск пламени. – Пишет, что лягушек с самолета какой-то гадостью траванули, они озверели и у водозабора Дуремара отлупили. Пишет, что и сама немного съехала. И Дуремара тоже лупила.

– Завтракать! – крикнул в камин Буратино. Гвоздь его нагрелся и пробудил желание, которое голова интерпретировала по-своему. – Завтракать, курва!

– А еще пишет, что Алиса на базаре с цыганами полаялась и весь доход потеряла, а подписка о невыезде еще действует, и она обнищала совсем, наперстки продала, карты продала, а в дом престарелых идти не хочет. Базилио после отсидки ее там как пить дать накроет...

Закипая бешенством, деревянный человечек развернулся вместе со стулом и крикнул так, как кричал очень редко. Без слов, без букв, широко раскрыв пасть, которая требовала пищи.

– Несу, – сказала его фарфоровая подруга и насыпала в тарелку опилок.

Она встала и, скрипя, пошла к мужу.

Было раннее утро. Довольно позднее для старого деревянного человечка и его фарфоровой подруги.

КОМАНДА МОЛОДОСТИ НАШЕЙ

И настал час. И выстроились вдоль забора титьки.

– Титьки! – крикнул я, стоя на крыльце во всем новом, теребя портупею, блестя сапогами.

– Мы! – ответили они хором, хорошо ответили, дружно, писклявых не было, басистых тоже.

– Сделаем? – спросил я, наклонив голову, подставив ладонь к уху, блестя сапогами.

– Как скажешь! – рявкнули они, нежно рявкнули, любяще, никто душой не кривил.

– Не посрамим? – спросил я для порядку, как обычно, по привычке, сам весь в ремнях.

– Да ни за как! – ответили они, душистые, молодые, в ночнушках, бывалые.

И мы с песней отбыли на сеновал!

ОПРЕДЕЛЕНИЯ

КТО ЕСТЬ ХУ

Русские – алкоголики. Они на водку променяют родную мать, водку променяют на самогон, нажрутся и пойдут требовать назад мать, которую пьяные очень любят.

Хохлы – хитрые. Они жрут сало, а мясо продают на базаре, а на вырученные деньги заводят новых свиней и живут счастливо, набитые и окруженные сплошным салом.

Евреи – подлые. Они покупают у русских родную мать, сводят ей татуировки, бреют ноги, вставляют зубы, продают модельному агентству как новую, а на вырученную разницу спаивают других русских.

Немцы – тупые. Они выходят колоннами из Берлина, идут куда-нибудь воевать, получают в репу, теряют разум и все оставшееся время тихо клеят коробочки на колесиках.

Американцы – идиоты. У них на флаге прапорские звезды и пешеходная зебра, но они считают себя крутыми и стреляют во все, что не движется к демократии.

Чукчи – клоуны. Они верят в то, что после смерти каждый из них станет героем отдельного анекдота, и в то, что избраться губернатором Чукотки Абрамовичу помог циркониевый браслет.

Корейцы – чудовища. Их любимое блюдо – шашлык из трех щеночков, политый слезками их хозяев, а любимое имя – Ким Ням Гав.

Молдаване – никто. Они считают себя румынами, которые считают себя римлянами, которые давным-давно вымерли.

Белорусы – ненормальные. Они стукаются на Пасху картошкой, стонут под игом от наслаждения и из любых предложенных им предметов стараются выбрать что-нибудь лысое и усатое.

Эстонцы – зомби. Каждый из них родился немножко мертвый, поэтому всю жизнь ходит неторопливо, как за собственным гробом, думает медленно, словно в последний раз, а в разговоре может не только растягивать слова, но и выдувать из них пузыри.

Китайцы – чмыри. Их язык похож на наш кашель, их лица – на их же задницы, а Желтое море они за пять минут могут сделать из любой ямы.

Арабы – грязные. Они ходят в парандже, и ходят в паранджу, и носят в парандже, и да продлится так вечно.

Армяне – наглые. Вороны, голуби и армяне; мухи, армяне и комары; армянки, армяне и ереване – вот те, кто царит на улицах донашивающих русские названия городов.

Негры – мерзкие. Прислушавшись к звукам своих коричневых задниц, они придумали саксофон и за сто лет выдули из него столько джаза, сколько кролики не вдули крольчихам.

КТО ЕСТЬ КТО В РОССИИ

Владимир Владимирович Путин – отец углеводородной бомбы, муж страны, Мистер Мигалка 1999—2008.

Владимир Вольфович Жириновский – демон-комик, удачливый брат клоуна из «Макдоналдса».

Юрий Михайлович Лужков – переоснователь Москвы, мэрище добро, долго, сторуко и строяй.

Валентина Ивановна Матвиенко – губернантка и градоматерь.

Сергей Кужугетович Шойгу – доктор Жизнь, летающий ихтиандр. Хранится свернутым в самолете.

Роман Аркадьевич Абрамович – футбольный яхтсмен, недополубог, отец пятерых будущих миллиардеров.

Владимир Рудольфович Соловьев – барьерист. Устраивает бои гундосых с картавыми. Майор гламура.

Евгений Алексеевич Киселев – боевой робот демократии. С вооружения снят.

Филипп Бедросович Киркоров – певец ртом, крупный болгарский перец. Занос 1 метр.

Борис Отцович Моисеев – певиц, князь Заголицин, маркиз де Зад, граф Эякула, всадник во что попало.

Сергей Папович Зверев – мальвин. Площадь поцелуя 0,5 кв. м.

Тина Кадиллаки – девушка-седан с открытым верхом. Так сексапильна, что даже деревья кидаются ей навстречу.

Ксения Собчак – лошадевушка.

Стас Эдитович Пьеха – бабенькин сынок.

Эдвард Станиславович Радзинский – писатель, издатель криков и стонов, бормотург своих книг.

Константин Львович Эрнст Кальтенбруннер – гауляйтер Первого канала, баксенфюрер $$.

Дарья Аркадьевна Донцова – звезда отстоя, первая в мире стала издаваться в рулонах.

Регина Игоревна Дубовицкая – женщина-гамп. Ловит и дрессирует креветок.

Валерия Ильинична Новодворская – борец сумо с режимом, отцыха русской демократии, женщина-пикет. Партклички – «Боровая язва» и «Чугунная леди».

Дмитрий Анатольевич Медведев – преемник передатчика, двадцать пятый кадр кремлевской администрации.

Сергей Борисович Иванов – вице-преемник передатчика, министр обороны сына от суда и тюрьмы.

Алла Борисовна Пугачева – она же Иосиф Давыдович Кобзон, буквальная мать российской эстрады.

Анастасия Юрьевна Волочкова – барелина. Столбовая выдворянка из Большого театра.

Андрей Викторович Караулов – журналист-скульптор. «Леплю вонючие фигурки из материала заказчика».

Владимир Владимирович Познер – русско-американский разговорник, профессор толерантности. Страдает благоразумием.

Геннадий Андреевич Зюганов – бородавочник. Водится поочередно в местах скопления старушек и денег.

Мария Юрьевна Шарапова – Кинг-Конг пинг-понга, красавица. Обута головой в Большой шлем.

Олег Александрович Маскаев – главный кулачковый механизм российского спорта, бабай для взрослых. В армии служил танком.

Николай Викторович Басков – популярное карузо для чайников. Эксплуатирует образ упитанного соловья. Блондинк.