Текст книги "Господин следователь 16 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 10
Промашка следователя

Кажется, все прошло гладко. Маша с утра сделала грустные глазки, покаялась молодой хозяйке, что на рассвете чистила шинель Ивана Александровича, потому что барин куда-то сел не туда, или не в то, куда следует садиться, пятно посадил, а она чистила-чистила, намочила, решила быстренько просушить, а уголек… Виновата, конечно, но что теперь делать? Мол, готова из жалованья оплатить.

Разумеется, горничная была мною отругана (нет, без повышения голоса), я даже руками помахал, но все простил. Дескать – все понимаю, бывает, не ты первая, кто хозяйские вещи жжет. Не стал говорить, что есть у меня некая барышня, которая тоже когда-то прислугой служила, так до сих пор за штаны не рассчиталась. Или это сюртук был?

Заполучив момент, когда жена отвернется, прикоснулся к ладошке горничной и поблагодарил ее одними губами. К моему удивлению, девушка крепко-крепко пожала мою ладонь, а потом принялась плакать.

– Машенька, ты что? Никто на тебя не сердится! – удивленно посмотрела на горничную моя супруга, а потом перевела свой карий взгляд на меня. При служанке мужа отчитывать не положено, но во взгляде явственно читалось – дескать, из-за ерунды не стоит женщину до слез доводить.

В общем, Машенька прощена, а испорченная шинель забыта. А то, что Ивану придется на службу в крылатке идти, так он сам виноват – неча было садиться туда, куда не надо.

Фух. Пронесло.

Махнув извозчику, запрыгнул в коляску и поехал на службу.

С Фурштатской на Литейный вывернули не сразу, потому что по мостовой, занимая около трети дороги, маршировали какие-то юнкера, численностью не меньше роты. Это кто же такие? Не иначе, Михайловское артиллерийское училище повели в гости к старшим товарищам – к слушателям Михайловской академии.

Юнкера маршировали, чеканя шаг, а еще пели. Какая-то строевая песня, но слова знакомые.

Пусть вороны гибель вещали,

И кони топтали жнивьё,

Мужскими считались вещами

Кольчуга, седло и копьё.

Во время военной кручины,

В полях, в ковылях, на снегу

Мужчины, мужчины, мужчины

Пути заслоняли врагу.

Ё-мое! Это когда же успели слямзить, да разучить, а еще и под строевой марш переделать? А ведь неплохо получилось.

Значит, кто-то из сидевших в зале во время концерта имеет хорошую память. И песня ушла в народ. На авторские права претендовать не стану, главное, чтобы польза была.

Какое-то слово, словно царапнуло. Что не так? А, мы же пели преграждали, а тут – заслоняли. По мне, преграждали, звучит лучше.

Мое начальство относится ко мне достаточно лояльно, а где-то и неплохо, потому что я близостью к императору не чванюсь, крестами не хвастаюсь, веду себя достаточно уважительно по отношению к старшим по возрасту, и по должности. И графский титул мы хорошо обмыли, и прочее… Но все-таки, имеется некий процент настороженности и, подозреваю, руководству было бы гораздо легче, если бы меня отправили куда-нибудь в министерство, на повышение. Или просто, куда-нибудь да отправили. Служу в прокуратуре без году неделя, а шума успел наделать изрядно.

Я человек дисциплинированный, субординацию понимаю, осознаю, что будь я хоть трижды любимцем государя императора, но доложить о том, что случилось вчерашним вечером, своему начальству обязан. Ибо, любое бюрократическое учреждение, а также любая иная организация, подразумевает наличие дисциплины, а начальство должно быть первым, кто узнает о ЧП, случившемся с их подчиненными. Посему, явившись на службу, сообщил своему куратору, товарищу прокурора коллежскому советнику Бобрищеву-Пушкину, что подвергся нападению, вступил в неравный бой, а еще сломал о супостата свою шпагу.

Подробности Александр Михайлович слушать не стал, а моментально вскочил, почти вытолкал меня из своего кабинета, и потащил прямо к господину Дыновскому – окружному прокурору. Дескать – не стоит дважды пересказывать один и тот же рассказ.

И вот, сижу, излагаю события. Изложил, разложил все по полочкам – с момента моего выхода из Аничкова дворца, и до того половины первого ночи, когда я оставил свои письменные показания в полицейском участке. Они у меня были достаточно подробные, чтобы следователю, который будет вести дело, работы было поменьше – перепишет, и все дела. Единственное, что не упомянул, так это имя своей землячки, и фамилию господина поручика. Появятся, так сами назовутся, а нет, так и смысла нет. А так, я же не обязан был знать собственных соучастников. Нет, слово неправильное, но иного придумать не могу.

Слушали господа начальники, не перебивали. В конце рассказа во взоре прокурора Санкт-Петербургского судебного округа Ивана Федоровича Дыновского появилась досада, а глаза его товарища, господина Бобрищева-Пушкина излучали неимоверную грусть.

А все потому, что начальникам теперь расхлебывать то, что я вчера сотворил, кинувшись на помощь офицеру и «таинственной» незнакомке. Кажется, все правильно сделал, пройти мимо совесть не позволяла, но…

Вот-вот, опять это проклятое но, потому что не полагается судебным следователям в драки лезть.

– Дело-то вам придется вести, – кивнул прокурор Бобрищеву-Пушкину.

Александр Михайлович это и сам понимал. Ежели, в совершенном преступлении в качестве свидетеля или потерпевшего проходит следователь-важняк, так и уровень того, кто станет расследовать, должен быть выше. А вот, скажем, если бы я сам «засветился» в качестве подозреваемого (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), пришлось бы материалы передавать выше, Судебной палате, а то и Сенату. И там, уровень дознавателя, должен быть не менее прокурорского.

– Может, у господина министра справимся? – робко поинтересовался Бобрищев-Пушкин.

– А что нам министр? – хмыкнул Дыновский. – Он нам ответит, что это наша прерогатива. К тому же, оснований для открытия уголовного дела пока нет, потому что материалы у полиции. Я ему пока даже докладывать не стану.

– Так чего тянуть? Иван Александрович составит рапорт на ваше имя, на основании его рапорта откроем дело, затребуем у полиции материалы, вот и все, – пожал плечами коллежский советник. – Злодеев, которые на него напали, в дом предварительного заключения определим, чтобы полиция их в Литовский замок не упекла. Тут хоть на допросы ходить поближе.

– Дело-то мы, допустим, откроем, а что потом? – спросил прокурор, с иронией посмотрев на своего товарища. – Каковы судебные перспективы? Девицы, за которую вступился офицер, у нас нет, значит, ее показаний не будет. А поручик, за которого вы вступились, он точно пообещал прийти и показания дать?

– Обещал, – кивнул я. – А девицу полиция искать станет.

– Будем надеяться, что потерпевшая и свидетель отыщутся, показания дадут, а если нет? – поинтересовался Дыновский.

В поручике Салтыкове я был уверен, хотя, кто его знает? Он обещал, а раз обещал, то должен свое обещание исполнить, как полагается офицеру. Но могут вмешаться какие-то неучтенные факторы – заболел, начальство на гаупвахту определило за подмену с дежурством, полковой командир накричал и запретил показания давать. Ручаться в ком-то можно только тогда, когда свидетель сидит у тебя в кабинете, а ты записываешь.

И со Степанидой пока неясно. Полиция сделает вид, что ищет, но на самом-то деле искать не станет. Городовые ее не видели, а мы ее личность не светили. Имя не называлось, примет особых у девки нет. Заляжет моя землячка на дно, ищи ее.

Положим, я-то ее найду, другое дело, что сам пока не знаю – а стоит ли искать? Допустим, уговорю девушку выступить на суде в качестве потерпевшей, малость простимулирую. С «легализацией» вопрос решим – выдадут девке какую-нибудь бумажку, где она будет числиться вдовой портнихой, и все дела. Но стоит ли оно того? А самое главное – ей-то это надо? Моя землячка в таких кругах обитает, где свои понятия и законы. Стоит ли ей в роли потерпевшей на заседания суда ходить? Мне Степанида уже пару раз доброе дело делала, возможно, что опять придется к ее помощи прибегать. В сущности, землячка сейчас является моим личным агентом, и в этом качестве она мне гораздо нужнее. И важнее. Значит, плывем по течению.

– Что злоумышленники в полицейском участке показали? – спросил Дыновский.

Допрос в участке проводил не я, потому что следователь в данном случае лицо заинтересованное, но знаю, что один из злодеев – который в чувстве остался, рассказал, что они хотели девицу ограбить, та закричала, а ей на помощь офицер и пришел. Тот, что в «отрубоне» после удара в лоб, до утра не очухается, а Тимоха разговаривать не мог.

Вот об этом я начальникам и сказал.

– Покушение на грабеж, нападение на представителя власти, вроде, все ладно, и до суда можно довести, но имеется одно но… – покачал головой Дыновский.

Ну вот, опять но.

– А если девица не отыщется, офицер ваш не найдется, что дальше будет? – спросил прокурор. Посмотрев на своего товарища, задал тому риторический вопрос:– Александр Михайлович, подозреваемые на суде могут изменить свои показания?

Бобрищев-Пушкин, как и прокурор, человек многоопытный, сообразил моментально. Хмыкнул:

– Да запросто. Если при хорошем адвокате, а тут даже не хороший, любой сойдет, дело прямо в суде рассыплется. Присяжные заседатели в невиновные определят, вот и все дела.

Статский советник перебил своего товарища еще более громким хмыканьем:

– По этому делу адвокаты в очередь выстроятся, чтобы разбойников выгораживать. Как-никак, здесь сам Чернавский замешан, а Чернавского ущипнуть – святое дело. А даже не ущипнуть, а хотя бы на его фоне на публике появиться – так считай, имя тебе обеспечено. А уж газетчики столько шума поднимут!

Не удивлюсь, если шум начнется завтра-послезавтра. Хороший репортер всегда имеет своего осведомителя среди рядовых полицейских, который за выпивку «сольет» щелкоперу интересную информацию. А тут попахивает сенсацией. Ну-ко, известный следователь применил в уличной драке оружие. Еще и спорить станут – был ли Чернавский пьян, нет ли? И что за таинственная девица? Недели две, как минимум, с этой новости кормиться можно. А потом еще суд! О, золотая жила.

Александр Михайлович, примеряя на себя роль присяжного поверенного, мрачно сказал:

– Скажут разбойнички, что гуляли они себе чинно-благородно по набережной, никого не трогали, а тут на них неизвестный чиновник налетел, наорал, да еще и шпагой принялся тыкать, эфесом по голове бить. Вон – доктор освидетельствование проведет, у одного несчастненького сквозное ранение щек, а у второго сотрясение мозга.

Утрирует, разумеется, мой начальник, но все возможно.

– Да, а сами-то вы, Иван Александрович, не пострадали? – спохватился Дыновский, с надеждой посмотрев на меня: – Слава богу, что без ранений обошлось, но, может, царапины какие имеются, порезы? Я бы сейчас же курьера за доктором послал, вас освидетельствуют. Это же для процесса крепкое доказательство!

Оба начальника в четыре глаза уставились на меня, рассматривая, нет ли на физиономии следов схватки?

– Увы, – вздохнул я, – пострадала только шинель, но прореху заметил лишь ночью, когда домой вернулся.

– Так ничего страшного. Показывайте свою одежду, я осмотр проведу, приобщим ее к делу, как вещественное доказательство, – оживился Бобрищев-Пушкин. – Где шинель-то?

Я замялся, потупил взор. Это же надо было так лопухнуться! Если бы дело касалось не лично меня, а абстрактного потерпевшего, я бы про такое не забыл, а вот когда сам стал центром внимания, сплоховал.

– Шинель, вероятней всего, уже в печке сгорела, – сообщил я и, предупреждая возмущение начальства, пояснил: – Если бы я разрез в полицейском участке обнаружил, тогда бы сразу сообразил, а я ее только дома заметил.

Не стал говорить, что дыру заметила горничная, это неважно.

– Испугался, что мать с супругой увидят, расстроятся, – продолжил я, – поэтому, велел горничной быстренько от шинели избавиться, и вину на себя взять.Откровенно-то говоря, в тот момент меня больше беспокоило, что жена испугается, нежели вещественные доказательства.

Начальники переглянулись. С одной стороны, они понимали, что следователь совершил глупость, с другой, у них тоже матери с женами есть, понимают, что волновать любимых женщин никому не хочется.

– А вы думаете, они не узнают? – с иронией поинтересовался Дыновский. – Надеетесь, что батюшка промолчит?

Я только плечами пожал. Будь это обычная ночная драка, в которой никого не убили, не покалечили (проткнутые щеки никто за серьезную травму не посчитает), все бы осталось на уровне полицейского участка, вошло бы в ежемесячный отчет, не более. А тут, из-за моей персоны, пристав о случившемся обязательно доложит своему начальству, тот поставит в известность градоначальника, из канцелярии господина Грессера копия пойдет в министерство, прямиком на отцовский стол. К тому же, я даже не сомневаюсь, что Пётр Аполлонович сразу же уведомит о том государя. Ну как же, Чернавский-младший опять отличился. Были такие случаи в истории, чтобы гражданский чиновник применил свою шпагу не как украшение, а как оружие?

Одна надежда, что до того, как дело получит огласку, денька два-три у меня есть, а отец не станет рассказывать домашним о происшествии.

– Надеюсь, меня самого к уголовной ответственности не привлекут, – улыбнулся я, хотя улыбка вышла натянутой. – Все-таки, городовые подтвердят, что была женщина, был офицер. Да и первоначальные показания, которые с разбойников в участке взяли, тоже никуда не денутся.

Начальство покивало.

– Думаю, горячиться пока не станем, а подождем дальнейшего развития событий, – решил-таки Дыновский, потом кивнул: – Идите, Иван Александрович, работайте.

Я вышел, перевел дух, кивнул нашему начальнику канцелярии и пошел к себе.

Все так, как говорил Дыновский, судебных перспектив мало. Но просто выпускать на свободу трех мерзавцев? Надеюсь, пристав уже поставил в известность Сыскную полицию? Пусть сыскари теперь с ними поработают, авось что-то и выбьют.

Около моего кабинета переминался с ноги на ногу мой нынешний помощник Сатрапов. Надо бы хоть имя-отчество у парня узнать, неудобно как-то.

– Здравия желаю, – вытянулся в струнку агент, словно унтер на строевом смотре.

– Рад вас приветствовать, – пожал я руку сыщику. – Ужасно стыдно, но Александр Алексеевич нас не представил, а я вашего имени и отчества не знаю. Как звать-величать?

– Евгением Александровичем зовут, – отозвался Сатрапов. Застеснявшись, сказал: – Но лучше, ваше сиятельство, если вы меня попросту станете звать, по имени.

Вообще-то, обращаться по имени к человеку, который старше тебя лет на десять, неприлично, но здесь иные расчеты.

– Тогда и вы ко мне без сиятельств, без благородий, а по имени-отчеству, – хмыкнул я, открывая дверь. – Проходите, Евгений, садитесь. Вы же по делу нынче?

Агент Сатрапов вошел, огляделся. Убедившись, что кабинет судебного следователя ничем не отличается от иных и прочих, уселся и сказал:

– Так точно, Иван Александрович, по делу. Вы приказали алиби проверить у тех, чьи визитные карточки при Синявском были.

– Да? – приятно удивился я. – Быстро вы.

– Так господин коллежский секретарь на эту работу почти всех отрядил, – пояснил Сатрапов. – Мол – чем быстрее, тем лучше. Узнали, что генерал Ледорубов уже с год, как преставился, статский советник Ермаков в Варшаве нынче, по служебной надобности, и у всех прочих все чисто. Мы же у дворников справлялись – были ли господа дома или нет? А женщин, которые на карточках значатся, решили не беспокоить.

Типа, женщина не смогла бы здорового мужика задушить? Не смогла бы, но у женщины мог оказаться муж, брат или любовник. Или, как в некоторых фильмах, преданный дворецкий, готовый ради хозяйки пойти на преступление.

Но что-то мне подсказывало, что отработка хозяев визитных карточек – дохлый номер. Вот, разве что, кирасир.

О нем-то Сатрапов и заговорил.

– Александр Алексеевич сказал, что ротмистр Чобиток вам самым подозрительным показался.

– Точно, – кивнул я. – Гвардейцы, а особенно кирасиры с кавалергардами, они всегда самые подозрительные. Но как вы сумели гвардейского офицера проверить?

– А он в гостинице купца Броненосикова два дня и две ночи в подкидного дурака играл, нам о том коридорный поведал.

– Успешно?

– Всех тонкостей не знаем, известно только, что господин ротмистр в пух и прах проигрался, все деньги, что при себе были, и даже кобылу с кирасой проиграл.

– Однако… – покачал я головой, мысленно сочувствуя кирасиру, оставшемуся и без коня, и без панциря. Кирасу, допустим, только на парады надевают, а как же без лошади?

Нет, этот ротмистр явно не потомок Ильи Муромца, потому что богатырь в карты отродясь не играл, а если во что и играл, так только в шахматы.

Но это мы оставим историкам азартных игр, а мне нужно расследовать убийство господина Синявского, а еще озадачить Сыскную полицию задержанными.

Сейчас записочку для Казначеева набросаю – какие вопросы «злодеям» следует задать, и с Сатраповым передам. А вот потом… А что потом? Есть кое-какие идеи.

Глава 11
«Гражданская» вдова

Домашний адрес Синявского отыскали не сразу, но все-таки отыскали. Из той квартиры, что значилась в списках Суровцева, господина Синявского попросили съехать за неуплату еще восемь месяцев назад. А это, по моим прикидкам, как раз и соответствует возвращению афериста на брега Невы с берегов Шексны, из Окружной тюрьмы.

Хозяин сказал, что собственной мебели у Синявского не было, а только одежда, да разное барахло. Письма еще были, бумаги всякие, книги. Все это управляющий в комнату хранения вынес, а Синявский, как новое жилье отыскал, с собой забрал. Про женщину, о которой мне вещал мошенник в Череповце, ничего неизвестно. Не исключено, что была какая-то сожительница, но куда пропала, никто не знает.

А парней Казначеева нужно похвалить. Не знаю, как уж им удалось, но удалось-таки отыскать адрес покойного. Спрашивал Александра Алексеевича – как именно, но отставной боцманмат только хитро улыбался и говорил, что нельзя разглашать служебные тайны. Потом, когда я ему напомнил, что я не только следователь, но еще и кум, а родственников вводить в заблуждение некрасиво, признался, что тут все просто. Синявский, когда съезжал со старого жилья, оставил адрес, по которому следовало пересылать почту.

Вот ведь, а я тут в похвалах рассыпаюсь, а все так просто! Жук у меня кум, но за что он большой молодец, так это за то, что его парни уже поработали с задержанными, кое-какую информацию получили. На признание в убийстве разбойнички пока не раскололись, но пару краж Казначеев уже раскрыл.

Нынче господин Синявский проживает (проживал, то есть), в доходном доме на Владимирской улице, на четвертом этаже. Квартира в семь комнат, которые снимают семьи «среднего» достатка, с годовой платой в 500 рублей. Пятьсот рублей, по сравнению с отцовской платой – ерунда, но семь комнат, это не два этажа, да еще конюшня с каретным сараем как у нас.

Правда, он не числился ни владельцем, ни арендатором. Согласно «квартирной книжки»[1], копия которой хранилась в полицейском участке, нанимателем семикомнатной квартиры был покойный инженер Литвинов, скончавшийся два года назад. Господин Литвинов, пусть и считался простым инженером, не имеющим чина, занимал какой-то пост в правлении Киево-Брестской железной дороги. Явно, что был он человеком небедным, но на железной дороге произошли какие-то изменения, должность он потерял, а заодно и изрядную долю сбережений.

Синявский же, если верить прислуге и дворнику, оставался ночевать два, а иной раз три раза в неделю, а остальное время проводил неизвестно где. Ну, мы-то знаем, что он себе еще и гостиницу снимал. В чем была необходимость снимать номер, если у тебя есть жилье, не очень понятно, но, верно, какой-то смысл был. Не исключено, что отставной поручик, по совместительству аферист, попросту не хотел посвящать новую женщину в свои делишки.

– Аренда проплачена на два года вперед, в доме проживает вдова – госпожа Литвинова, но о присутствии жильца хозяйка в участок не сообщала, – усмехнулся Казначеев.

Ну, что ж… Адрес есть, уже хорошо. Будет плохо, если вдова станет упираться и открещиваться от знакомства с Синявским, но все равно признается. Полиция у нее уже была, с их слов, смерть восприняла спокойно, отказываться от знакомства не стала. А мне теперь нужно допросить госпожу Литвинову, и провести осмотр в ее доме.

– Сходите со мной или Сатрапова в помощники дадите? – поинтересовался я.

– Сам бы сходил, но мне инструктаж на Каланчевской проводить, – ответил Казначеев. – А Сатрапова берите, он давно просится с вами куда-то сходить. Только, не позабудьте, что вы обещали…

– Не сманю я Сатрапова в следователи, не сманю, – усмехнулся я. – Да и как мне его сманить, если с ваших слов у него никакого образования нет?

Не стал объяснять, что следователь, пусть он и числится по важнейшим делам, подбором и расстановкой кадров не занимается. С этим у нас либо к Бобрищеву-Пушкину, а то и к самому Окружному прокурору.

Эмилия Михайловна Литвинова – полноватая особа среднего возраста, «гражданская» супруга покойного господина Синявского изволила принять меня и моего нынешнего помощника в зале, в том уголке, что именовался «уголком для визитеров»: диван, два глубоких кресла, которые именуют «бержерками», производства Тура[2], а еще несколько стульев.

Агент Сатрапов скромно устроился на стуле, а я посчитал возможным сесть на диван.

Перед диваном стол, покрытый скатертью, имитирующей траву, а на нем фарфоровая лампа, расписанная под цветочный букет. Мода нынче такая? Не знал. У нас на квартире все проще, без прибамбасов.

В зале, как и положено, имелось фортепиано, но судя по тому, что на крышке, прикрывающем клавиши, стоят какие-то безделушки, им не пользуются или пользуются редко. На нашем инструменте ничего лишнего не стоит, кроме нот. Но для нот у нас на этажерке уже места не хватает. Леночкина слабость, но мы эту слабость поддерживаем всей семьей. А уж после того, как сам Бородин предложил моей супруге учиться в консерватории, так и вообще…

Так, отвлекся, я о чужой квартире, а не о нашей.

В общем, все здесь как в «лучших» домах столицы. Вон, на стене картина, на которой изображен Фауст, играющий в шахматы с Мефистофелем. В чьем-то доме я уже видел такую картину. Не исключено, что она тоже «типовая», равно как и фортепиано, и мебель.

Эмилия Михайловна уже знала о смерти своего сожителя, но траурного «протокола» не соблюдала – одета в синее платье, никакого черного цвета. И я не заметил, чтобы госпожа Литвинова выглядела слишком расстроенной.

Можно ли именовать женщину вдовой, если она являлась сожительницей, а не законной женой?

– Сударыня, а вы давно знакомы с Игорем Модестовичем? – задал я первый вопрос.

Упрется или нет? Нет, решила-таки облегчить душу.

– Мы с ним познакомились с полгода назад, на кладбище, – сообщила Эмилия Михайловна. – В тот день исполнился ровно два года, как я потеряла своего мужа. Я навестила его могилку, положила на нее свежие цветы, а Игорь Модестович в это время навещал могилы своей жены и дочери. Мы с ним побеседовали, разговор затянулся, а потом он пригласил меня попить кофе, поговорить о жизни и смерти. Я не сочла предосудительным принять его приглашение, тем более, что он очень несчастный человек. По крайней мере, он так говорил. Мне просто хотелось поговорить. Подруг у меня мало, родственники живут далеко, я частенько скучаю.

Ага, это я помню. Метода записного брачного афериста. Господин Синявский предпочитал знакомиться с безутешными вдовами именно на кладбищах, утешал их, а заодно брал в долг деньги, которые не возвращал. А тут, вишь, отыскал себе и квартиру, и спонсоршу. Молодец!

А госпожа Литвинова продолжала свой рассказ:

– Игорь мне рассказывал, что потерял жену и ребенка, а еще его по облыжному навету продержали в тюрьме целых три месяца! И ладно бы, если это была столичная тюрьма, а это была захудалая тюрьма какого-то городишки, в которой по камере бегали крысы, а с потолка постоянно капала вода.

Вот тут я слегка обиделся. С каких это пор Череповецкая тюрьма стала захудалой? Вполне себе комфортабельная, а для Синявского, как дворянина, отвели отдельную камеру с кроватью и постельным бельем. Сиди да радуйся, а он тут своим бабам жалобиться.

– Вы планировали узаконить свои отношения? – спросил я.

Госпожа Литвинова призадумалась, потом ответила:

– Вы знаете, в этом не было особой необходимости.

Посмотрев на меня, вдовая инженерша усмехнулась:

– Видите ли, господин следователь, я не так глупа, и не настолько самонадеена, чтобы не понимать, что молодому человеку – а Игорю Модестовичу за тридцать, для мужчины это не возраст, нет нужды связывать свою судьбу с пожилой женщиной. Возможно, что он и на самом деле несчастен, но ему следовало искать кого-нибудь помоложе.

Я уже собирался сказать нужный для ситуации комплимент – дескать, не стоит кокетничать, вы еще очень молоды, как госпожа Литвинова сообщила:

– Мне пятьдесят лет, а если я выгляжу на сорок пять, это ни о чем не говорит. Мое лицо – это одно, а внутреннее состояние совсем другое. Влюбляться в Игоря Модестовича я не собиралась, а отдавать ему то, что оставил мне муж, тем более. Меня устраивало, что в моем доме иной раз бывает мужчина, но не более. Игорь как раз и подходил для этой роли.

Честный ответ. И не выкручивается, не пытается показаться лучше, чем она есть. Слегка циничная дама, но так даже лучше, нежели сюсюканье. А в пятьдесят лет жизнь для женщины не заканчивается.

– А вам известно, чем господин Синявский зарабатывал себе на жизнь? – поинтересовался я.

– Не имею ни малейшего представления, – пожала плечами Эмилия Михайловна. – У меня достаточно средств, чтобы скоротать оставшиеся годы, а на чужие деньги я никогда не зарилась. Его доходы – это его доходы. Заплатить за ужин в ресторане я могу и сама, но я предпочитаю ужинать дома.

Задумавшись на секунду, сказала:

– Игорь говорил, что у него имеется армейская пенсия, что ему идут выплаты за его раны и ордена. Он солгал?

– Ваш э-э… – замялся я, обдумывая, кем бы назвать Синявского, потом нашелся, – ваш друг был уволен со службы без права ношения мундира. Соответственно, никакой пенсии у него нет, и никогда не было. А ордена, которые он на себя цеплял, куплены в лавке.

– Вы уверены? Игорь показывал мне награды, включая медаль «За взятие штурмом Геок-Тепе», говорил, что эта награда ему дороже его крестов.

Я принялся вспоминать фотографическую карточку Синявского, на которой он был заснят в мундире майора. Ордена помню – Станислав, а еще аж две Анны. И на груди, и на шее, но без мечей. А что за медали? Так на снимке даже сквозь лупу не разобрать. Вспомнить бы еще, что за Геок-Тепе такой? Да еще и медаль в честь его взятия есть?

О, вспомнил. Это же Туркмения, Ахал-Текинская экспедиция генерала Скобелева. Я иронически улыбнулся, покачал головой и сказал:

– Не мог господин Синявский Геок-Тепе брать, потому что к этому времени он уже в отставке пребывал. Селение брали в восемьдесят первом году, а Игоря Модестовича вышибли со службы годом раньше. Если хотите – я вам могу официальную справку представить.

– Нет, я вам и так верю, – хмыкнула хозяйка. – Вы не похожи на человека, способного лгать о мертвом. Но Игорь очень интересовался Ахал-Текинской экспедицией. Он даже собирал газетные вырезки, покупал какие-то брошюрки.

Правильно делал, что интересовался. Косишь под ветерана Туркестанской экспедиции – нужно учить матчасть. А лгать о мертвых не нужно, но и правду не всегда следует говорить. Но я скажу так, как оно есть.

– Главным источником доходов у отставного поручика служили деньги, которые он вытягивал у женщин.

– Вот как? – слегка удивилась Литвинова. – А каким образом он это делал?

Она действительно такая наивная? Не слышала про брачных аферистов? Или ей просто любопытно? Может быть и так, и этак.

– Игорь Модестович знакомился с молодыми вдовами на кладбищах, входил им в доверие, а потом занимал деньги, – принялся я объяснять. – Вначале брал небольшие суммы – десять, двадцать рублей, обещал их вернуть, возвращал в условленный срок, а когда к нему проникались доверием – брал значительно больше. Бывало, что двести рублей, а бывало, что и тысячу. Вот такие суммы он уже не возвращал. Разумеется, расписок с него никто не брал, поэтому в суд обращаться бесполезно. Брат одной из потерпевших барышень ему как-то физиономию начистил, но заработал за это штраф от мирового судьи. Так что, семья потеряла деньги дважды. Сколько таких обманутых женщин – нам неизвестно. Не думаю, что Синявский знакомился только на кладбищах, есть и другие места для знакомств.

– Мерзавец, – сквозь зубы проговорила Эмилия Михайловна. Как мне показалось, сказала вполне искренне. Что бы это значило?

– Он успел взять взаймы и у вас? – заинтересовался я.

Госпожа Литвина кивнула. Прикусив губу, сказала:

– Игорь и на самом деле брал у меня понемножку – бывало, что и двадцать рублей, а бывало, что и пятьдесят, но всегда аккуратно их возвращал. Дескать – банк снова задержал выплаты, а у него встреча с боевыми товарищами. Я даже смеялась – дескать, стоит ли возвращать такие мелочи, но он говорил, что наши отношения это одно, но в деньгах всегда должен быть порядок. Не скрою – мне это нравилось. Но неделю назад он взял у меня тысячу. Сказал, что собирается войти в правление какого-то пивоваренного завода, нужен первый взнос. И, разумеется, расписки я с него не взяла. Когда мне сообщили, что его убили, то я простилась с деньгами. Как вернуть деньги с покойника? Жалко, конечно денег, но что поделать? А он, выходит, собирался меня обмануть?

Я только руками развел. Где нынче пребывает эта тысяча, нам неизвестно, а коли даже отыщется, то госпоже Литвиновой ее все равно никто не вернет. Деньги, что мы изъяли во время осмотра номера, лежат пока в моем стальном ящике, прикрученном к полу. Как только дело закрою, передам в доход казне.

– Но это еще не все, – продолжал я. – Отставной поручик внимательно отслеживал объявления, которые давали в газетах барышни, мечтающие встретить свою судьбу, писал им письма, опять-таки, входил им в доверие, а потом вытягивал из них деньги.

Госпожа Литвинова с недоумением посмотрела на меня.

– И что, находились такие дурочки, которые отправляли деньги незнакомому человеку?

– Находились, – кивнул я. Не вдаваясь в подробности, рассказал: – Была женщина – достаточно молодая, которая поверила в то, что Синявский отставной майор, отмеченный наградами, что у него на содержании имеется малолетняя дочь, больная чахоткой, и что его пенсия целиком уходит на лечение девочки. Так вот, она отправила Синявскому семь тысяч, но была готова отдать и все остальное. А денег у нее было немало.