Текст книги "Господин следователь 16 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Так я и не спорю. Парень толковый, а коли иной раз пинать, чтобы не заносило – так и совсем золотой.

Пинать, это никогда не вредно, если по делу. А Сатрапов и на самом деле молодец, инициативу проявил. Определенно, человек на своем месте. А то, что он некоторых вещей не знает, так ничего страшного. У нас про отпечатки пальцев вообще мало кто знает, а Сатрапов уже и преступление раскрыл и сам додумался до фиксации потожировых следов. Пожалуй, следует его потом в полицейскую академию определить.

– Вы меня потом с Сатраповым познакомьте, – попросил я. – Судя по всему, интересный человек.

– Познакомлю, – пообещал Казначеев, а потом с тревогой спросил: – Вы его в следователи переманивать станете? Так у него никакого образования нет, кроме армейского. Он читать-писать на службе научился, куда ему в следователи?

Судя по тому, что Александр Алексеевич беспокоится, как бы парня куда не переманили, агент Сыскной полиции Сатрапов – ценный кадр.

– Не стану я никуда Сатрапова переманивать, пусть он в Сыскной полиции служит, больше пользы, – улыбнулся я и пояснил: – А вот об учебе для агента, да о его классном чине надо подумать.

– О чине подумать надо, – согласился Казначеев. – Вот только, пусть он еще пару годиков в простых агентах потрется, опыта поднакопит, тогда и думать надо.

Вот тут Казначееву лучше знать. Он сыскарь от бога, своих подчиненных лучше знает, ему и решать.

– Что в карманах у покойного было? – посмотрел я на Казначеева.

Александр Алексеевич кивнул, отошел к подоконнику, на котором стоял бумажный пакет и лист бумаги.

– Вот, не извольте беспокоиться, – тряхнул Казначеев пакетом, а потом взял лист бумаги. – Ценности и деньги убийца не взял. Здесь часы золотые с цепочкой, запонки с жемчугом, бумажник в котором двести двадцать рублей с мелочью, носовой платок. Все заактировано. Проверять станете?

Я кивнул. То, что сыскари акт составили, это они молодцы. Но проверять все равно придется, потому что мне содержимое карманов придется в собственный документ вставлять. В том смысле – что не само содержимое, а перечень. Ну, все поняли.

Я посмотрел личные вещи, обратил внимание на часы. Помню, как Синявский, сидя передо мной, демонстративно щелкал крышкой – дескать, времени у него нет, а тут еще в какой-то Череповец вытащили.

Часы, кстати, остановились. Часовая стрелка замерла на одиннадцати часах, а минутная – на половине шестого. Это что-то значит? Скорее всего, только то, что Синявского убили до того, как он успел завести часы. Завод кончился, часики остановились.

[1] Фи, четыре дела. У автора бывало и по шесть «светлых», и по двадцать «темных» одновременно.

Глава 6
«Биржа обмана»

Тело отставного поручика Синявского увезла труповозка, а я, озадачив одного из парней Сыскной полиции, отправил его следом за санитарами, вместе с Постановлением о вскрытии. Пусть агент на вскрытии поприсутствует, а потом Акт мне привезет. В принципе, причина смерти ясна – асфиксия, но во всем должен быть порядок.

Сыскная полиция себе сама дело отыщет. Вон, орлы Казначеева уже опрашивают потенциальных свидетелей, проводят подомовой обход, а как только возникнет что-нибудь интересное, перехвачу инициативу и уже допрошу с чувством, с толком. И еще с чем-нибудь.

Сам же уселся за письменный стол покойного и попытался систематизировать все то, что находится сверху, на столешнице. Потом ящики осмотрю.

Первая версия, что убийство совершено на почве «профессиональной деятельности» покойного. Да, если Синявского убили из-за того, что он обманывал женщин, то на какой это почве? В смысле – что за мотив? Месть? Какая-то барышня, понявшая, что ее «разводят на бабки», решила удушить мошенника? Сомневаюсь, что у женщины хватит сил задушить крепкого мужчину, но чем черт не шутит? Опять-таки, не исключено, что за женщину решил отомстить ее родственник или друг. Ежели речь шла о крупной сумме, то вполне.

Теоретически, такое могло быть, но, чтобы убедиться, что так случилось в реальности, нужно копать поглубже. И начну я «раскопки» с разбора бумаг.

За кажущимся, на первый взгляд, беспорядком имелась определенная система. Слева расположился бювар с чистой бумагой, посередине стола канцелярский прибор. Машинально отметил, что прибор из самых дешевых, для гимназистов и присутственных мест.

Справа лежат газеты, причем, исключительно провинциальные. Тут вам и «Владимирские губернские ведомости», и Симбирские, и Вятские, и даже родные – Новгородские, которые я читал в Череповце. Логично, что в газетах аферист ищет свой «материал» для работы. Но у меня имеются два вопроса. Вопрос номер один – зачем Синявскому, который в гостинице выдавал себя за другого человека, «провинциальные ведомости», если объявлений, в которых дамы искали себе подходящую партию достаточно и в столичных газетах? Да что там – не помню, чтобы хоть в какой-то губернской газете печатали подобное объявление. Все-таки, тут и огласка возможна, и перед соседями неловко, а в Питере-то кто тебя знает? Второй вопрос – а где вообще Синявский брал «губернские ведомости»? Впрочем, ведомости можно выписать и здесь, в столице. Правда, их станут доставлять попозже, нежели столичную прессу, так что в этом такого? Вон, в наш уездный городок губернские газеты привозили через три дня после выхода.

Газеты я тоже просмотрю, особенно «неофициальный» раздел, в котором печатают объявления.

А что у нас в ящиках?

В правой части, в верхнем ящике, чистые конверты, сложенные пополам, а еще – почтовые марки. Некоторые наклеены на конверт, другие лежат отдельно. Марки штука такая, они денег стоят.

Выдвинул нижний ящик, глянул и присвистнул.

– Чего это вы? – заволновался отставной боцманмат.

Вроде бы, во флоте какое-то поверье имеется, мол – если свистеть на палубе, так ветра не будет? Или напротив – шторм начнется? Нет, не помню. У нас, у «сухопутчиков», имеется иная поговорка – дескать, свистунам жалованье выдают 32 числа! В том смысле – не свисти, денег не будет. Но здесь все было наоборот.

– Иди, Александр Алексеевич, работа для тебя будет, – позвал я Казначеева. – Только ты еще и хозяина гостиницы позови, как свидетеля.

– Мать твою так! – выругался коллежский секретарь, глядя на беленькие рублевые бумажки, заполнявшие почти весь ящик.

Еще раз подтверждается, что преступление совершено не в корыстных целях.

И сколько тут «беленьких»? А хрен его знает. Много.

– Считайте, ваше благородие, у вас хорошо получится, – ласково сказал я.

– Так может, вы сами и сочтете? – с надеждой спросил Казначеев. – Вам все равно теперь Акт изъятия писать.

– Давайте-давайте, не отлынивайте, – шутливо приказал я сыскарю, а потом признался. – Александр Алексеевич, я и свои-то деньги считаю, так постоянно путаюсь, а коли начну чужие…

Фразу не договорил, махнув рукой. Пусть кум сам все поймет.

– Сатрапов, Константина Макарыча позови, – мрачно приказал Казначеев своему подчиненному, единственному из тех, кого он оставил под рукой.

Как я уже понял, Константином Макарычем зовут отставного унтера – хозяина гостиницы. Что-то мне имя и отчество напоминало, но, что именно, пока не вспомнил. «Макарыч, принимай аппарат»? Но тот Макарыч был просто Макарычем, без отчества.

Чтобы облегчить людям работу, вытащил ящик из пазов и передал его Казначееву. Пусть мучаются. А я пока стану содержимое других ящиков изучать.

Что ж, судя по всему, Синявского сидение в Череповецкой тюрьме ничему не научило, и он опять принялся дурить барышень и вдовушек, мечтающих выйти замуж. Правда, тактику отставной поручик поменял, теперь он не требовал переводить деньги на Центральный почтамт, до востребования, а принимал их прямо на дому. Вот только, почему купюры мелкие? Брать по рублю как-то несерьезно.

А в правом верхнем ящике лежат использованные конверты, а еще письма.

Ухватив первое попавшееся письмо, прочитал:

'Здравствуйте уважаемый господин Иванов. Не имю чести знать вас лично, поэтому не обращаюсь к вам по имени и отчеству, а лишь по фамилии.

Я считаю, что лучше всех претенденток могу подойти на должность горничной баронессы г-жи N. Об этом может сказать и мое образование, и трудолюбие.

Меня зовут Инна Ивановна Глецкер, мне двадцать пять лет, православная, дочь почетного потомственного гражданина города Владимира, закончила Владимирскую женскую гимназию. Я хорошо знаю французский язык и русскую литературу, хорошо танцую и прекрасно играю на фортепиано.

Я очень аккуратна и умею выполнять все работы по дому – мою полы, стираю и глажу белье и прочее.

У меня имеется опыт службы в качестве гувернантки – пять лет являлась гувернанткой дочери купца второй гильдии г-на Козлова, имею от него самые благоприятные рекомендации. В случае надобности могу исполнять обязанности гувернантки для членов семьи госпожи баронессы или компаньонки.

Посылаю вам условленную сумму в два рубля, а также конверт и почтовую марку для ответа. При необходимости готова прислать вам аттестат зрелости, а также свои отзывы и рекомендации от г-на исправника и отца благочинного.

С уважением И. Глецкер'

Просмотрел еще несколько писем. Не то, чтобы они были написаны под копирку, но все равно – барышни, имеющие гимназическое образование (одна даже написала, что из дворян), просились в горничные к некой баронессе, чье имя обозначалось, как в старинных романах – баронесса N. Некоторые вкладывали в конверты еще и свои фотографии. Есть тут и симпатичные, и просто хорошенькие. Ладно, если бы хлопотали о месте гувернантки, а то ведь в горничные просятся. Что за чудеса?

А на кой леший горничной знание французского языка и умение игры на фортепиано, не говоря уже о чем-то ином? Умные хозяева держать умных слуг не станут.

Есть у меня одна знакомая горничная – наша Людмила, некогда служившая в Смольном институте, но она – статья особая. Решила, понимаете ли, зарабатывать физическим трудом, так флаг ей в руки. Но, в основном-то, девушки, закончившиеся гимназии понимают, что нужно устраиваться получше, нежели в горничные.

Посмотрев на Казначеева, хмуро слюнявившего бумажные рубли, поймал его взгляд, чтобы понять – не отвлекаю ли от дела, спросил:

– Александр Алексеевич, а где у нас прислугу нанимают? Есть какое-то специальное место?

Мне вдруг вспомнился собственный визит в дом Онцифировых и довольно-таки некрасивая сцена, когда хозяйка дома кричала на свою (теперь уже на нашу) горничную и требовала, чтобы Маша отправилась на поиск служанки, а еще переживания девушки, которая говорила – мол, и рада бы найти, да не знает, где прислугу искать. Я ведь тоже не в курсе – где искать кухарку или горничную для дома. Надеюсь, что не понадобится, а вдруг? Или потенциальные работницы сами по домам ходят? А может, придется по деревням ездить, самому искать? А может, имеется какая-нибудь контора?

Оказывается, это не совсем так.

– На Никольском рынке, там где Торговые ряды, уголок имеется, – пояснил Казначеев. – Справа, если со стороны Крюкова канала смотреть – там как раз и будет биржа.

– Биржа? – переспросил я, вспоминая, а где у нас Торговые ряды на Никольском рынке? А, вспомнил. Это все недалеко, на Садовой.

– Биржа для горничных на втором этаже, там можно про работу спросить, – уточнил отставной боцманмат. – Заплатишь двугривенный – тебе и скажут, куда идти. Ну, это если хозяйка заявку на горничную подала. Но деньги-то не у всех есть, поэтому девки из деревень, бабы тутошние, с утра пораньше к колоннаде приходят, там и стоят, ждут, чтобы их наняли.

Мне отчего-то стало не по себе. Представил такую картинку: стоят в ряд женщины, а мимо проходят наниматели, осматривавшие потенциальную прислугу. Не то на рынок рабов похоже, не то на ярмарку лошадей. Бр-рр.

– И что, нанимают?

– Так по-разному, – пожал плечами коллежский секретарь. – Бывает, девки целыми днями стоят, никто не подходит, а бывает, что их сразу и влет расхватывают. День на день не приходится. В посудомойки при ресторанах еще многие нанимаются – за ними хозяева тоже приходят, пусть там и жалованье поменьше, зато спокойнее, нежели в господских домах.

Это я себе представляю. У посудомойки все-таки стабильная работа, а в барском доме бегать приходится с утра и до ночи.

– А если не наняли, то где приезжие девки ночуют? – не унимался я.

– Так кто где. Кто-то в ночлежку идет, если деньги имеются, кто на вокзал, а кто-то у родственников или знакомых. Еще можно с дворником договориться, если тот добрый – во двор впустит, в дровяник. Чаще всего те едут, у кого в Питере кто-то да есть, и знают – кому кухарка там, или горничная нужны, – пустился в пояснения Казначеев. – А нас ведь предпочитают в прислуги опытных девок брать, которые в господских домах служили, чтобы письменные рекомендации имели. Но где таких набрать? Хорошая прислуга в цене, ею все дорожат, а худая кому нужна? Вон, когда мне кормилица понадобилась, я чуть все ноги не сбил, половину города обошел, потом половину окрестных деревень объехал. Ладно, нашлась хорошая баба, что родила недавно, так к ней и поехал.

Я покивал, а Казначеев, хитренько посмотрев на меня, сообщил:

– А вот нянек в Летнем саду лучше искать.

– В Летнем саду? – удивился я. Кажется, Летний сад не место для нянек. Или место?

Как там у классика?

– Чтоб не измучилось дитя,

Учил его всему шутя,

Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

Есть какая-то связь или уж так исторически сложилось?

– Няньки неподалеку от памятника Крылову толкутся, – усмехнулся Казначеев. – Если что, на бусы смотрите. Если баба там, или девка с яркими бусами, так точно, что это нянька.

Да? Не знал. Хотел спросить – почему няньки обязательно с бусами, но до самого дошло. Бусы – это игрушка для младенцев. Я-то, по своим «деревенским» меркам считал, что в няньки идут сопливые девчонки, но в столице не так. Так наверное, это и правильно. Куда годится, чтобы один ребенок присматривал за другим?

Так, все ясно. Господин Синявский, судя по всему, открыл «биржу труда» в гостиничном нумере.

Но почему корреспондентки образованные особы?

Ответ отыскался там, где я его и искал – в «Вятских губернских ведомостях», на последней странице.

'Баронесса г-жа N., проживающая в Санкт-Петербурге в собственном доме возьмет на службу в качестве горничной образованную особу не старше 35 лет, обладающую скромным нравом и отличающуюся трудолюбием.

Условия для претенденток – жалованье 300 рублей, предоставляется стол и кров, а также половина одного дня в неделю для собственных надобностей.

В самое ближайшее время госпожа баронесса собирается отправиться за границу, поэтому барышням, владеющим французским языком и умеющим играть на фортепиано, будет выплачиваться жалованье 400 рублей в год.

В случае положительного ответа вам будет оплачены дорожные расходы до Санкт-Петербурга.

Претенденткам, желающим занять должность горничной у госпожи баронессы следует написать по адресу Санкт-Петербург, ул. Стремянная дом 6, для Сергея Сергеевича Иванова. Барышням, желающим получить ответ в течение двух недель, следует вложить в свое письмо чистый конверт и почтовую марку.

Для ускорения рассмотрения вашей кандидатуры рекомендуется вложить в ваше письмо два рубля'.

Для очистки совести посмотрел объявления в «Новгородских губернских ведомостях», а прочие и листать не стал. Все и так ясно. Судя по всему господин Синявский дал объявления в дюжину губернских газет. Во сколько ему это обошлось? Одно объявление – десять рублей, не меньше, но в провинции расценки ниже, чем в столице. Думаю, рублей сто заплатил, а номер газеты ему могли прислать из редакции, в подтверждение, что объявление напечатано.

Забавно. Условия для горничной поистине сказочные – ну-ко, ты, 300 рублей в год! А уж 400 рублей – так вообще с ума сойти можно. У горничной «потолок» – сто – сто двадцать рубликов год. Гувернантка, насколько я помню, получает не то семнадцать, не то двадцать рублей.

И понятно, почему все «претендентки» – барышни с гимназическим образованием. А кто еще станет газеты читать? Явно не крестьянки и не дочки мещан. И кто еще умеет играть на фортепиано и знает французский язык, если не гимназистки? А ради 400 рублей в год, да еще с «кровом и со столом», можно и сословные традиции нарушить.

А ведь «заманушка» получилась нажористая. Верить или нет? Уж слишком хорошие условия, чтобы быть правдой. Но, как я понимаю, где-то в глубине души девушки думают – а вдруг да есть такая баронесса, готовая швырять деньги на ветер? И некая логика имеется. Поездка за границу, как же горничной, да без знания французского языка? А в крайнем случае – чем они рискуют? Два рубля – посильная сумма не то, что для образованной барышни, но даже и для крестьянки. И конверт с маркой стоят тридцать копеек. Жаль, конечно, но не смертельно. Два рубля – не деньги, а сто раз по два рубля, уже неплохо.

А ведь Синявского, в случае чего, и к уголовной ответственности не привлечь. И сумма смешная – два рубля, и потерпевшие далеко. Никакой мировой судья из-за такого не станет пачкаться. И отставной поручик в объявлении указывает – мол, «рекомендую», а не в обязательном порядке. А что касается факта существования баронессы – так он имя пообещал не называть. И ничего не обещает. Эх, ну не сукин же ты сын.

– Иван Александрович, шестьсот семьдесят рублей насчитали, – подал-таки голос Казначеев. – И могли хотя бы трехами посылать, все легче.

Я грустно покивал, вписывая сумму изъятых денег и количество купюр в Протокол осмотра места происшествия. Вздохнул, вспоминая, что по правилам следовало записывать номер каждой из бумажек, но потом решил, что не стану. У меня дело не по факту мошенничества, а по убийству, и номера значения не имеют.

Шестьсот семьдесят разделить на два – сколько будет? Не поленившись, взял бумажку и посчитал. Получилось, что Синявский обманул триста тридцать пять женщин.

Расходы у мошенника составили сто тридцать пять рублей – сто на объявления ушло, тридцать пять за комнату. Наверняка еще что-то было, значит, округляем до полутора сотен. Чистая прибыль составляет пятьсот двадцать рублей.

Нет, определенно, сукин сын. Одно утешает – покойный сукин сын.

Но за два рубля убивать никто не пойдет.

Глава 7
«Карта» преступления

– Может, перекусить сходим? – нерешительно предложил Казначеев, увидев, что я закончил с писаниной, а теперь принялся систематизировать письма, найденные в ящиках стола.

Я решил их пока просто разложить по городам и губерниям. Здесь далеко не все послания, если судить по количеству денег, но сотни полторы, если не две, наберется. Надо бы прочитать, вдруг что-то и отыщу, но понимаю, что прочитать такое количество эпистол у меня сил не хватит. Да и есть ли смысл? Я письма и к делу приобщать не стану, оформлю отдельной справкой. Нет, зачем вообще справка? Пересчитаю, да впишу в Акт осмотра общее количество.

О чем там кум-то твердит? Перекусить? А, ну да. Пожалуй, что и нужно, только как с расследованием? Агенты Сыскной уже провели обход? Но парни и без меня дело знают.

– Что свидетели говорят? – поинтересовался я у Александра Алексеевича.

– Так как всегда – ничего не видели, не слышали, – хмыкнул Казначеев. – Хозяин сказал, что вчера вечером к нему заходил мужчина – пальто цивильное, на голове фуражка чиновничья, спросил: «В каком нумере господин Иванов?», ответ получил, да и прошел. А как обратно визитер выходил, хозяин не помнит, он по делам отлучился – дрова в печку на завтра складывал.

– Приметы запомнил? – оживился я.

– Какие уж там приметы, – отмахнулся главный сыскарь столицы. – Роста среднего, телосложения крепкого, лица не разглядел – темно. Возраст – немолодой, и не старый. Голос обычный – не заикается, не хрипит. Еще борода интересная – рыло заросшее, щеки наполовину чистые, а усов нет.

М-да, приметы не слишком запоминающиеся, но уже кое-что. Рыло заросшее, а усов нет. Не иначе, шкиперская борода. Или, как у покойного президента САСШ Линкольна. Носят у нас такие, сам видел. Коли в цивильном пальто, да в фуражке – точно, что не офицер, а чиновник. Военным можно только в мундире ходить, а нашему брату разрешено с гражданским платьем форменную фуражку носить. Да, хозяин ведь сразу сказал, что фуражка чиновничья.

Не уверен, можно ли считать подобное описание зацепкой? Сколько в столице чиновников – действующих, а еще отставных, под такое описание подойдет? А если мастеровой, напяливший чиновничью фуражку?

Но Казначеев, вместо того, чтобы поговорить со мной, опять пристал:

– Иван Александрович, пойдемте обедать. Нумер запрем, а ключ с собой заберем.

В брюхе у меня что-то забурчало. Не иначе, оно сигнал подает, что коллежский секретарь прав, перекусить бы не вредно. Я нынче не обедал, а до ужина еще далеко.

– А куда пойдем? – спросил я. – Я здешних заведений не знаю. Может, на Невский, где рестораны?

Но коллежский секретарь не был настроен ходить по ресторанам. Он в них вообще не ходит, предпочитая что-то попроще.

– Тут неподалеку хороший трактир имеется, – сказал Александр Алексеевич. – Там и супчик мясной, каша вкусная. Рисовую подают, пшенную. Уж не побрезгуете простой едой?

– Простой-то едой не побрезгую, но трактир-то небось, для извозчиков? – вздохнул я.

Надеюсь, перловкой в трактире не кормят?

– Ну, почему для извозчиков, он для всех, – сказал Казначеев, потом до него дошло. Он-то, в мундире коллежского секретаря еще мог пообедать в одном заведении с извозчиками и мастеровыми, а надворный советник? Вот-вот…

– Мы сейчас у Макарыча для вас какую-нибудь хламиду найдем, – нашелся Александр Алексеевич.

И впрямь, у хозяина гостиницы нашлась старая чиновничья шинель с чистыми петлицами, означающими, что одежда когда-то принадлежала канцеляристу без чина. Носить вещи с чужого плеча мне раньше не доводилось, но все бывает впервые. А шинель, пусть слегка и поедена молью, но запахов нет, да и не особо грязная. Сойдет.

В трактире к коллежскому секретарю и его спутнику в старой шинели, похожему на начинающего свою карьеру чиновника, отнеслись со всем уважением и почтением. Половой нас провел к «отдельному» столику, чья «отдельность» заключалась в том, что он был отгорожен засаленной занавеской от основного зала.

– Вы, Иван Александрович на обстановку-то не смотрите, – слегка виновато произнес Казначеев, словно оправдываясь. – Бедненько здесь, лавки и столы простые, без скатертей, зато все чисто. Посуда у них тоже всегда чистая, посетителей не обманывают, не слышал, чтобы кто-то расстройством желудка маялся. А самое главное – если извозчики сюда ездят, значит, трактир хороший.

Ну да, ну да. Наслышан я про такие трактиры, в которых и миски не моют, а наливают новому посетителю в ту посудину, которую вернул прежний. И с наличием извозчиков та же примета, как в моем времени – если в забегаловке на трассе едят дальнобойщики, не отравишься.

Половой нас спрашивать не стал – что, мол, угодно, а сразу же притащил миски с супом, и кашей.

Супчик был на самом деле неплох. С мясом, с какими-то овощами. Александр Алексеевич, съев половину миски, вывалил туда свою кашу.

– Со службы привычка осталась, – усмехнулся коллежский секретарь. – Бывало, борщ наваристый дают, а каша сухая, масло закончилось и жира нет. Так мы гущу выхлебаем, а кашу туда…

Я не нашелся, что ответить, но по примеру опытного товарища тоже бухнул кашу в остатки супа. Попробовал. А ведь и неплохо получилось, но сделай я нечто подобное на каком-нибудь званом обеде, или в ресторации, меня не поймут. Вот, Аньке бы подобное сошло с рук, да не просто сошло, а ее примеру последовали бы все остальные, решив, что это последний писк ресторанной моды.

Когда брал в руки миску с кашей, удивился легкости. Сначала не понял, потом сообразил, что она деревянная.

– Ничего себе! – удивился я вслух, а в ответ на вопросительный взгляд Казначеева пояснил: – Ни разу не видел, чтобы миски из дерева подавали. Ложки, подносы всякие, тарелки какие-нибудь под хлеб или пироги, это ладно. Но под кашу?

Казначеев посмотрел на меня с неким недоумением. Пожав плечами, сказал:

– Так это ж трактир, посуды не напасешься. И выпившие заходят, да и неловкости случаются. Глиняные-то бьются, а деревянные – они прочные. Колются, конечно, если от большой дури об пол стукнуть, но года три или четыре служат. Под щи с супами дерево не годится, разбухнет, и вкус не тот, а под кашу – так отчего бы не ставить? Мыть такие труднее, нежели глиняные, но все чисто.

Я еще раз осмотрел миску. Какая-то она непривычная, грубоватая.

– Странно, – опять изумился я. – Такое впечатление, что посудину не на токарном станке точили, а вырезали вручную. Вон – следы от стамески видны. Такая работа дороже глины встанет.

– Не, не скажите, – не согласился со мной Казначеев. – Это же Илакинская артель сработала, такая миска копейки стоит.

– А что за артель? – заинтересовался я.

– Петр Илакин – младший сынок купца Илакина, у которого четыре пивоварни, во время турецкой войны воевать убежал. Повоевал, с войны вернулся с медалями, но без руки. Отец, понятное дело, попереживал, но рад-радехонек, что жив сынок. Он бы младшенького женил, да к какому-нибудь делу приставил – все-таки, одной руки нет, но вторая-то на месте, а Петр сказал – сам себе дело отыщу. Отец перечить не стал – мол, живи как хочешь, денег тебе на первое время дам. А младший снял пару сараев по Неве, крыши там перекрыл, печки поставил, а потом начал собирать вокруг себя таких же как он – слепых, безногих, безруких. И солдат, и мастеровых, которые на фабриках увечья получили. Немало у нас убогих, которые не хотят в богадельне сидеть, или за счет родственников жить. Стали увечные деревянную посуду делать. Поначалу-то все косо да криво, смеялись над ними, а потом начало получаться. И миски вырезают, и ложки деревянные, вазы какие-то, шкатулки. А еще – Илакин-старший сыночку сильно помог. Отыскал пару увечных бондарей, те бочки для пива стали клепать, шайки для бань. Понятно, что и сами клепали, и остальных учили. А бочки да шайки они всегда нужны. Раньше Петр самолично на рынке торговал, а теперь уже к нему приезжают, все сразу берут. Конечно, артельщики у Илакина не жируют, но на хлебушек им хватает. И вместо старых сараев двухэтажное здание стоит – на первом мастерские, а на втором жилье. Кое-кто из мастеров уже и семьями обзавелся. Баба, если мужик толковый, да надежный, не посмотрит, что руки или ноги у него нет, замуж пойдет.

– Уважаю, – искренне сказал я.

Это я не только про баб, что за увечного замуж готовы пойти, а вообще, о Илакине-младшем, и о его работниках. Конечно же люди, оставившие свое здоровье или конечности на войне, на фабрике, должны получать пособия от государства. Или от хозяина, по чьей вине произошла авария. Но инвалид, желающий жить своим трудом, а не за счет пособия, заслуживает уважения.

Я бы еще пораспрашивал – не делают ли в артели игрушки? Предположим, изображающие домашнюю живность, но каша стынет.

Как только мы прикончили первое и второе блюда, соединенные вместе, половой притащил большой чайник, чашки, блюдечко с наколотым сахаром и солидный кусок пирога.

Трактирный пирог был поплоше, нежели те, что пекли дома, но для общепита неплох.

– Нажористо, – сообщил я, допивая вторую чашку.

– Как, простите? – не понял мое словечко коллежский секретарь.

– Нажористо – сытно и просто, – перетолмачил я слово, которое и сам-то узнал только в Череповце. Не помню, от кого и услышал?

– А, оно самое и есть, – согласился Александр Алексеевич, которого от горячего бросило в пот. Вытащив платок, отерев лицо и шею, главный сыскарь заметил: – Домой каждый раз не успеваю обедать ходить, на ресторации денег не напасешься, а тут, пусть и без разносолов, но все вкусно и дешево – три алтына. А можно еще дешевле, если на весь месяц абонент взять за два с полтиной. Не бог весть сколько, но экономия получается.

Не стал поправлять, что правильно говорить не абонент, а абонемент, попытался прикинуть – сколько сэкономить? По мне, двадцать копеек не деньги, но для кого-то это приличная сумма.

Действительно, простой трактир, но все здесь свежее. И чай хорош – крепкий, ароматный. Обычно-то я кофе беру, но здесь не пожалел о своем выборе. Вообще, нам никто меню не показывал. Судя по всему, в трактире практикуется «комплексный» обед с фиксированной ценой.

Три алтына – это девять копеек. Интересная цена. Верно, чтобы посетители не считали медь, а просто оставляли на столике серебряный гривенник, а копеечка – тоже деньги.

Вернувшись в гостиницу, мы с Казначеевым уселись около письменного стола, который прежде служил покойному местом, с которого он распускал по всей России свои щупальца, возвращавшиеся обратно с парой рублей. В смысле – каждое щупальце денежку притаскивало.

Так, ушел в дебри. Лучше поближе к делу.

– Есть идеи? – спросил я у коллежского секретаря.

Судя по мрачному виду сыщика, а еще и моего кума, идей у него не было.

– Будем искать, – только и сказал Казначеев. Покрутив головой, хмыкнул: – Может, так оно интереснее, если зацепиться не за что? Как полагаете?

Как я полагаю? Я полагаю, что зря я с этим делом связался, скинуть бы его на коллегу, ушедшего описывать кражи, но теперь уже и отступать неудобно. А еще положено руководить ходом расследования. А коли так – стану руководить. В том смысле, что я-то стану рукой водить, а работать будет Сыскная полиция, потому что я в единственном экземпляре, а у Казначеева людей много. Не завались, но человек пять он привлечет.

– Ну-с, Александр Алексеевич, каковы ваши планы? – строго спросил я коллежского секретаря.

– Я завтра у Суровцева все выгребу по мошеннику, – ответил Казначеев. – Посмотрим, кому покойник насолить мог, кто жалобы на него писал, а кто аферисту морду набил. Парни мои извозчиков потрясут – не отвозил ли кто пожилого чиновника?

Все правильно. И старые связи следует отрабатывать, и подозреваемого искать.

– Еще адрес нужно узнать, – подсказал я. – У Суровцева должен быть адрес, с которого Синявского ко мне выдернули. Не исключено, что там что-то интересное отыщем.

– Да, адрес постоянного проживания – это само-собой, – закивал Александр Алексеевич.

– Так, пляшем от печки, – сказал я. – Все, что у нас имеется на данный момент – характеризующие данные господина Синявского.

Из бювара покойного вытащил чистый лист бумаги, и принялся составлять План оперативно-следственных мероприятий.

Правда, он у меня получался немного странный. В центре – фамилия покойного, а стрелочками отметил потенциальных убийц. Вернее, те факторы, из-за которых могли убить мошенника.

– Значит, сначала у нас идет основная «специализация» Синявского – вдовушки, с которыми он знакомился на кладбищах, – сказал я, нарисовав первую стрелку. – Ежели кого-то обманул на большую сумму, то мог вмешаться кто-то из родственников потерпевшей.