Текст книги "Господин следователь 9 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Вы сами-то что тут делаете? – поинтересовался я. – Уроки прогуливаете?

– Нет, не прогуливаем, – в один голос заявили мальчишки. – У нас по расписанию практика должна быть, но ее отменили. Сказали – мол, расписание перепутали, в мастерские должны мальчишки с завода прийти, нас отпустили. Мы и поплыли верши проведать.

– Мальчишки с завода? – удивился я. – Что за мальчишки?

– Так деревенские. А вы не знали? На заводе у Ивана Андреевича школа для новичков имеется. Все, кто на работу поступает, если токарем хочет стать или кузнецом, должны сначала в этой школе три месяца отучиться. Их там и грамоте учат, и сложению с вычитанием. А когда на станки допускают, то не на заводе учат, а у нас, в училище. Заодно объясняют – чтобы руки не совали туда, куда не следует, чтобы одежда плотно прилегала.У нас паровик слабый, только на три станка мощи хватает, но для учебы сойдет. Нам-то, механикам и машинистам, может, эти станки и не нужны будут, но интересно!

Вот оно как. У Милютина при заводе еще и школа есть, где деревенских мальчишек готовят к получению профессии. Разумный подход. А я и не знал.

Собрался распрощаться с парнями, но Легчанов опять спросил:

– Иван Александрович, а вы чего тут? Опять кто-нибудь утоп?

– Да вроде, пока никто не утоп, – улыбнулся я. Решив пошутить, предложил: – Вообще-то, если у вас кошка есть, можете по дну пошерудить. Вдруг да кто и утоп.

Я-то пошутил, а мальчишки только переглянулись, кивнули и запрыгнули на свой плотик. Алексей удерживал плотик, Анатолий вооружился «кошкой» – трехлапым крючком на веревке и принялся «шерудить» по дну.

Пусть поиграют. Авось, башмак вытащат или старое колесо.

– Иван Александрович, а тут, похоже, и на самом деле утопленник, – озадаченно сообщил рыжий, изо всех сил натянув веревку. – Что-то уцепилось, но не идет.

– Дай-ка я посмотрю, – перебил его приятель. Не успел я слова сказать – дескать, вода холодная, как Алексей стащил штаны и прыгнул в воду. Скривившись – мол, дно топкое, потянул что-то на себя: – Мешок тут!

Фух. Не покойник, так и слава богу.

Глава 10
Реальность и фантазии

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил я исправника, продемонстрировав находки, вытащенные из мешка: мокрый генеральский мундир с содранными эполетами, сломанную пополам саблю и ордена с медалями. Медали, пусть и побитые, выглядели более-менее (начинающий коллекционер возьмет, но для музея уже не годятся), а по Анне со Станиславом словно молотком постучали – края крестов погнуты, эмаль расколота.

– Пока ничего, – покачал головой Василий Яковлевич, устраиваясь на корточки и начиная перебирать «трофеи». Особое внимание уделил обломкам сабли. Осмотрев излом, потрогал эфес и сообщил: – Парадная, красивая, но сталь у нее хреновая. Говоришь, тоже из воды?

– Мальчишки помогли отыскать, и сюда принесли, – сообщил я, вкратце пересказав историю своих похождений в Подмонастырскую слободу. Присовокупил в конце: – Попросил, чтобы пока не болтали, но сам понимаешь, за отроков поручиться нельзя. Еще я им пообещал красивую грамоту за твоей подписью, чтобы на стенку можно повесить.

Абрютин махнул рукой. Раз пообещали от его имени, придется исполнять.

– Слышал, что Прибылов снова в город приехал, ему и поручим, – сказал исправник.

А чего это он? С иноками не сработался, турнули за «самодеятельность»? Или просто закончил роспись храма? Но нам-то какая разница?

– Прибылов – художник хороший, – обрадовался я. – Я даже расходы на себя возьму. Главное присмотреть, чтобы он что другое не изобразил. Закажешь падение Рима, получишь извержение Везувия. Дашь поручение благодарность написать, а он некролог нарисует.

Не стал говорить, что я еще выдал парням премию из собственного кармана – по три рубля на каждого. Чисто формально я им ничего не должен, потому что «градские обыватели», неважно, в каком они возрасте, обязаны помогать сотрудникам правоохранительных органов. Но Анатолий с Алексеем свою премию заслужили. Меня же еще теперь и совесть станет мучить, что заставил подростков лезть в ледяную воду. Неважно, что я парней о том не просил, но все равно, если заболеют, я виноват. Надо будет справиться – все ли у них в порядке?

– Сам-то что думаешь? – спросил Абрютин, поднимаясь и начиная отряхивать колени, хотя он их и не пачкал.

– Единственное, на что похоже, так это на то, что кто-то провел обряд гражданской казни над генералом, – предположил я. – Кажется, в этом случае шпагу должны над головой сломать, мундир и ордена в костер бросить? Врать не стану, сам никогда не видел, читал где-то.

Вру. Не читал, а видел старый фильм «Звезда пленительного счастья». Вот там над головами мятежных офицеров и шпаги ломали, и мундиры с боевыми наградами в костры бросали.

– Я тоже ни разу не видел, – признался Абрютин. – Так и откуда я это видеть мог? Правда, один раз видел, как лазутчика турецкого казнили – но ничего не ломали, а просто расстреляли его, и все.

– Расстреляли, а не повесили? – заинтересовался я. – Вроде, шпионов вешать положено?

– Да ну, еще с виселицами возиться, – поморщился Абрютин. – Это либо сколачивать, либо на дерево лезть. Веревку надо искать. А самое главное – где палача взять? Кто ж за такое возьмется? Солдатик, что ли какой? Да ни в жизнь никто не пойдет, не возьмет на себя должность ката. И приказать нельзя. А так, поставили его к стенке, десяток солдат построили, отмашку дали – вот и все. И у нижних чинов душа не болит, что палачом поработали – все стреляли, и я стрелял.

– А что за лазутчик-то? Как вы его поймали?

– Болгары нам его выдали, – нехотя сообщил Василий. – Пытался колодец с водой отравить, так его поймали, малость побили, потом нам сдали. А уж мы его и тогось…

– Лазутчика допросили? – деловито поинтересовался я.

– Иван, а кто допрашивать станет? Я по-турецки только пару слов знаю – якши, да йок, возможно, еще что-нибудь вспомню, но для допрашивания маловато. И остальные наши офицеры тоже ни в зуб ногой. Где же на каждый полк толмача взять? С болгарами кое-как поговорить могли, так и то, долго привыкнуть не могли, что они кивают, если отказывают. Конечно, если лазутчика в штаб дивизии отправить, тогда бы и толмача нашли. А стоил ли он того? Серьезного разведчика на такое дело, как колодцы травить, не пошлют, а у шелупони всякой, так и спрашивать нечего. Где штаб ихней армии и основные силы? Это мы и так знали. И в штаб дивизии доставлять – сопровождающие нужны, не меньше трех, а еще лучше – пяти, лошади, а мы пехом перли. Полки от штабов дивизий в верстах в тридцати, а то и поболе. Батальоны растянуты, старались в поле зрения друг друга держать – дозоры выставляли. Оторвешься – турки кругом и, лазутчика не отвезешь, сам без башки останешься. И времени у нас не было, на дневку встали, чтобы поесть да дух перевести, какие уж там допросы да отправки? Командир полка ранен, за него старший штаб-офицер обязанности исполнял. Он нам и приказал. Мол – какие церемонии с отравителем? Приказали – исполнили. Жребий тянули, кто расстрелом командовать станет. До сих пор бога благодарю, что не я вытянул. Зато сейчас не семь, а восемь раз отмерю, прежде чем решение принять.

Я порывался еще что-нибудь спросить, но понял, что лучше не стоит. Кажется, Василию и самому не слишком приятно обо всем вспоминать, так что, лучше я помолчу. Нечасто мой лучший друг войну вспоминает. А то, что хоть изредка, но вспоминает и мне рассказывает, воспринимаю, как доверие.

– Нет, Иван, сомневаюсь, что над генералом гражданскую казнь исполнили, да еще так, втихую, – покачал головой Абрютин. – Если бы его наказать следовало – все бы открыто сделали. Прибыли бы из столицы специальные люди, арест провели, следствие, а там суд, и все прочее. Да и нелепо это – Калиновский в отставку четыре года назад ушел, с пенсией. Кому он нынче нужен? Со службы вышибли, уже хорошо. Если кто и пытался изобразить самоубийство – так он дурак. Надо было застрелить, а пистолет оставить рядом, вот и все.

Я целиком и полностью согласен с исправником. Никто бы в здравом уме не стал вешать отставного генерала, а потом ломать его оружие и приводить в негодность мундир с орденами. Предположим, взятки он брал или откаты творил, поручал строительство крепостей или казарм знакомым купцам, подписывал завышенные сметы, оплачивал липовые счета, а подрядчики, естественно, делились с генералом «бюджетной» денежкой. В принципе, на такой должности немало способов неправедного заработка. А если бы все вскрылось, то устроили бы образцово-показательный суд, с приговором лет в двадцать каторжных работ, с лишением прав состояния. Суд бы приговор вынес, а государь, из человеколюбия, исходя из сорокалетней службы (или, сколько генерал отслужил?) Калиновского бы простил. Процесс бы провели шумный, а прощение император подписал бы тишком. Не исключено, что и дворянство бы оставили, и чин. Насчет пенсии не уверен, но наверняка отыскалось что-то в заначке, чтобы дожить до смерти. Конечно, на двухэтажный домик, не говоря уже об имении, средств бы не хватило, но снять квартиру – вполне возможно.

Я решил порассуждать вслух:

– Предположим, у Калиновского имелся какой-то недоброжелатель, знавший о каких-то махинациях. Взятки, что-то такое, неприличное. Или генерал чем-то досадил своему будущему убийце. В тюрьму отправил, или еще что. Любовницу увел, любимого песика отравил. Возможно?

Абрютин кивнул, я принялся рассуждать дальше:

– Этот недоброжелатель не сумел наказать генерала официальным путем, поэтому решил взять на себя роль судьи и палача.

– Ваня, графа Монте-Кристо я тоже читал, – усмехнулся исправник. – Но ты же сам знаешь, что в романах, это одно, а в жизни – совсем другое.

– Согласен, – уныло кивнул я. – Будь у генерала кровный враг, он бы попросту пришел, да по голове Калиновского чем-нибудь тяжелым стукнул.

– Или застрелил, – поддакнул Абрютин. – Зарезал бы, топором зарубил. И сразу бы все сотворил, а не ждал невесть сколько лет.

Опять-таки, согласен. Какие графы Горнокрестовские в нашей глубинке? У нас убивают попросту, без ухищрений. Топят, шею ломают или ножом ткнут. Застрелят – но это редко. И сицилийцев, считающих, что месть следует подавать холодной, у нас тоже нет.

Вопросы, вопросы…

– А я решил, что ты обрадуешься – все-таки, хоть что-то да нашел, – слегка насмешливо сказал исправник. – А ты отчего-то переживаешь.

Василий Яковлевич присутствовал, когда я осматривал место преступления. Ведь я же все там выползал! Ничего, что могло бы пролить свет на преступление. Нет бы отыскать «чужеродную» спичку, ершик для чистки трубок, батистовый платок с вышитой буквой Н.

– Но все-таки – зачем вешать, а потом инсценировать самоубийство? – недоумевал я. – Зачем имитировать гражданскую казнь? Опять-таки – испорченный мундир, сломанную саблю и покореженные ордена следовало, по моему разумению, на виду оставить, а не топить. Хорошо, что коза помогла, а если бы нет? Лежал бы мешок на дне Ягорбы, тиной покрывался.Нет, ничего не понимаю.

Впору только руками развести и глаза вытаращить. Я так и сделал. Василий посмотрел на меня с отеческой улыбкой – я бы даже сказал, с жалостью, ладно что по головушке не погладил и посоветовал:

– Иван, не ломай голову. Авось, да отыщешь ты вешателя, найдешь отгадку. Ты человек дотошный, занудливый. Повремени, все само собой развяжется. Запросы отправим – я их нынче же подпишу, вдруг что-то интересное нам отпишут? Торопись медленно, господин следователь, никто не гонит. А нет – так и ладно. В конце концов, не можешь же ты все время убийц отыскивать? Пусть хоть что-то нераскрытым останется. Мне иной раз страшно становится –все у тебя получается. Побудешь обычным человеком, как все.

Возможно, Василий и прав. Он человек опытный. И вообще, надо бы к себе идти, у Абрютина еще дел полно. Вон, в приемной уже городовые сидят. Видимо, ждут указаний для поездки в Луковец.

– У тебя сухой мешок есть? – спросил я исправника.

– Иван, откуда у меня мешок? И зачем?

– Жалко, – вздохнул я и пояснил: – До управы мне мальчишки и мешок, и мундир помогали нести. А куда все это сейчас потащу – все мокрое. Бр-р.

– То, что мокрое – я заметил, – хмыкнул исправник. – Вон, с генеральского мундира лужа на ковер натекла. Сейчас придумаем.

Абрютин мудрить не стал, а вызвал курьера и приказал тому взять мешок с находками и отнести на Крестовскую улицу, в Окружной суд.

– Ты про пироги не забыл? – поинтересовался исправник, когда я уже шел к двери.

– Как можно? – возмутился я.

Конечно не забыл. Тем более, что и Аньке сказал, что получил приглашение к исправнику на двоих. Как и думал, барышня пойти не сможет из-за множества дел, но мне велено без пирогов не возвращаться.

– Руку показывай, – приказала Анька, как только пришел домой и разулся.

– А чего ее показывать? – пожал я плечами. – Вечером, как от исправника вернусь, тогда и посмотришь. Может, скоро и повязка не понадобится.

– Давай-давай, не болтай. Знаешь ведь, что все равно не отстану.

Господин Федышинский обучает Аню не только теории, но и практике. Барышня, под руководством старого лекаря сделала свою первую перевязку, да так, что Михаил Терентьевич только крякнул. Сказал, что Анну он в ассистенты на операцию бы не взял – рановато, но в сестры милосердия, хоть сейчас.

– Так я и думала, – хмыкнула Анька, узрев рубашку, на которой проступило немного крови. – И что ты сегодня делал? Михаил Терентьевич строго-настрого сказал, чтобы ты раненую руку берег.

Левую руку я и на самом деле берег. И дрова таскал, прижимая правой, и воду носил только в одном ведре. Сегодня лопухнулся, когда мы с мальчишками мешок доставали. Они мне веревку кинули, чтобы помог их плоту причалить, а я, впопыхах, потянул левой рукой.

– Решил, что уже все зажило, – виновато пробормотал я, пока Аня снимала старую повязку, осматривала рану – кровит, немножко, но ничего, а потом бинтовала по новой.

Закончив работу, Аня уселась рядом со мной, слегка приобняла и тяжко вздохнула:

– Горе ты мое, Иван Александрович. Вот, сам-то посуди – если ты себя беречь не станешь, как мы-то без тебя? Батюшка твой, Ольга Николаевна? А Леночка как?

– Ну, как-нибудь, – только и ответил я. – Родителям тяжело будет, а Леночка, бог даст, погорюет, потом новую любовь найдет.

Конечно же, нужно думать, что моя невеста не отыщет себе нового жениха, станет страдать до конца своих дней, как Кончита о камергере Рязанове, но лучше не надо.

– А я как? – спросила Аня.

– В смысле – ты как? – удивился я. – Если, не дай бог, со мной что-то случится, неужели ты думаешь, что из гимназисток снова вернешься в крестьянки, из Ани в Нюшку?

– Думаешь, без тебя я твоим родителям нужна буду?

– Анька, что это на тебя нашло? – удивился я. – И родители мои тебя не оставят, и Василий Яковлевич поможет, и Милютин. Единственное, о чем прошу – замуж выскакивать не торопись, сначала образование получи.

Ну да, ну да… Кто же из девчонок кого послушает, если влюбится? Дескать – замуж не выходи. Ага, как же.

– Опять-таки, про замужество сама решай – как пойдет. Решишь, что муж-дети тебе дороже, никто тебе тут не указ. Но врач из тебя отличный получится, это уже сейчас видно, но еще лучше, если ты ученым станешь. Врач сотням поможет, а ученый – тысячам, сотням тысяч. Лекарство из плесени создашь.

– Лекарство из плесени? – отстранилась от меня Аня. – Как это?

Слава богу, ерунду не говорит. Ишь, никому она не нужна.

– Ага. Читал как-то, что еще древние люди плесенью от поноса лечились. Охотники, если их медведь или волк поранил, паутину используют – в ней тоже плесень имеется. А один ученый в средние века создал из плесени, которая на хлебе образовалась, такое лекарство, которое при гнойных заболеваниях помогало, тиф лечило, инфлюэнцу. В общем – там много чего. Жаль, ученый погиб, а секретную формулу опубликовать не успел. Вытяжку он какую-то делал, врать не стану. Сколько у нас солдат можно было бы от гангрены спасти, если бы такое лекарство иметь!

– Это не Парацельс, которым ты Михаила Терентьевича обзываешь? – заинтересовалась Анька. – Я про него кое-что в словаре нашла, только там мало.

– Нет, не он, – покачал я головой. – Про Парацельса даже я знаю, хоть и не врач, а у этого ученого даже имя забыто. Но кто помешает тебе это лекарство восстановить? Правда, для этого придется и медицину изучать, и биологию – бактерии всякие, микробы, а потом и лекарство откроешь. Я тебе даже название подарю – пенициллин.

– Ваня, а почему ты считаешь, что я что-то открою?

– А потому что ты очень умная, – парировал я. – Если ты лекарство из плесени не откроешь, откроет кто-то другой, только позже. Впрочем, – посмотрел я на Аню, – я за тебя ничего решать не могу, сама думай. Заинтересуешься – изучай биологию, микроорганизмы. Для начала, понятное дело, гимназия, потом Высшие медицинские курсы. Думаю, что с поездкой в Париж мы с батюшкой тебе поможем.

– А зачем в Париж?

– А в Париже, Анечка, работает Луи Пастер, который, если не самый, то один из лучших микробиологов в мире. Вот у него-то тебе и стоит учиться. Но это, – улыбнулся я сестренке, – не завтра, а лет через семь, а то и десять.

Аня призадумалась. Не знаю, упало ли «зерно в почву», но тут уж я ничего не смогу сделать. А девчонка, с присущим ей практицизмом, спросила:

– Давай какую-нибудь повесть напишем. Вот, мол – открыли такое лекарство. Только там нужно еще про любовь, а хорошо бы и про разлуку. Но чтобы потом главные герои встретились, и не слишком старыми. Он, предположим, умереть собрался, а она пришла и спасла. «Повесть о пенициллине»… Нет, нужно что-то красивее и завлекательнее.

Ишь, сразу название запомнила. А ведь когда-то камердинеров с камергерами путала. А про повесть, мысль интересная, но есть одно но. Про ледоколы, яйцеобразный корпус, да про ступени ракеты умные люди сразу сообразят, что к чему, а с лекарствами все сложнее.

– Про пенициллин мы писать не станем, – ответил я, потом пояснил. – Есть опасность, что когда ты начнешь свою идею продвигать, начнут смеяться и говорить – вот, мол, барышня, фантастических книжек перечитала, ерунду мелет. Как можно из плесени лекарство делать? А это, Аня, чистейшая правда. Но ты, если надумаешь пенициллин создавать, поначалу вообще про плесень ничего не говори. Занимайся бактериями, ищи лекарства. А вот потом, когда ты уже известным ученым станешь, тогда и лекарство откроешь. Так что, думай.

– Интересно, – покачала головой Аня. – Но, Ваня, я пока так далеко не заглядывала. Гимназию бы одолеть, на курсах выучиться, врачом или акушеркой поработать.

– Выучишься и поработаешь, – улыбнулся я.

Посмотрев на часы, прикинул, что уже пора собираться в гости к исправнику.

– Ваня, нам письмо пришло от издателя нашего. Оно у меня лежит. Будешь читать?

– А что пишет? – поинтересовался я.

– Просит разрешения на небольшую вставку.

– И что за вставка? – спросил я, а посмотрев на хитрую мордашку Ани, предположил. – Только не говори, что Лейкин хочет вставить в нашу повесть козу.

– А как ты догадался? – разочарованно поинтересовалась барышня.

– Так ведь и я газеты читаю, – хмыкнул я. – А у нас героиня гимназистка. Как же она без козы?

– Написать – пусть вставляет? Или сами напишем?

Куда нам теперь без козы?

Одна особа брякнула, что каждая гимназистка обязана иметь козу и, понеслось. Кажется, всю империю охватила «козомания».

Мы с Анькой знаем, кто автор высказывания, но больше-то про это никто не знает. А народ спорил – откуда взялась эта фраза? Разумеется, первой возникла версия о козьем молоке, которое способствует умственному и физическому здоровью учащихся. Но противники «козьей теории» уверяли, что коровы дают молоко не менее ценное, а кумыс, тот вообще считается лечебным, но никто же не предлагает дать каждой гимназистке по кобыле?

Кто-то робко заметил, что гимназистка, ухаживающая за собственной козой, приучается к дисциплине и труду, что способствует ее успехам на ниве образования. Но сторонника «трудовой теории» сразу же заклевали – дескать, уход за живностью наоборот отвлекает барышень от учебы. И, если бы уход за скотиной способствовал к распространению знаний, то самыми умными бы должны стать деревенские девки, для которых не в труд доить коров, а не то, что какую-то козу.

Мне, скажем, очень понравилась версия, выдвинутая в «Сыне отечества». Автор – некто Фоменко, рассказывал, как трудно живется немецким девушкам в Альпах – лен там не растет, вся надежда на коз. И, чтобы отправиться в школу или гимназию, немецкая фройляйн обязана заполучить собственную козу, чтобы вычесать достаточное количество шерсти, спрясть из нее пряжу, а уже потом соткать ткань, сшить платье. Смысл в том, что если фройляйн хочет учиться, то пусть заводит козу!

Интересно, а в чем ходят девушки, не пожелавшие учиться?

Российские газеты на полном серьезе изучали «феномен распространения коз среди русских гимназисток». В библиотеках резко увеличился спрос на роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», а его главной героиней признаны не Эсмеральда или Квазимодо, а коза. Издатели, отодвинув книги отечественных классиков, переиздают «Собор», а за компанию и прочие книги Гюго, переведенные на русский язык. Ладно, хоть польза какая-то. Гюго автор замечательный, пусть читают.

Газетчики уже подсчитали, что поголовье гимназисток увеличилось… Тьфу ты, поголовье коз. В газетах появились объявления, что за неимением живой козы, можно купить игрушечную.

– Лучше самим сочинить. Иначе Лейкин вставит, и все испортит.

– И что лучше сочинить? – призадумалась Анька. – Может, Женя переживает – как там ее коза? А сестра уверяет, что за лето ничего с козой не случится. Или она козу с собой привезла?

– Лучше с собой, – решил я, а потом вспомнил: – Там ведь уже есть одна коза, а две – перебор. Пусть она не у молочницы будет, а у Жени с Ольгой. Привезла или нет – неважно. Читатель сам додумает. Как ее зовут?

– Как и меня, – хмыкнула Анька. – Только коза не Нюшка, а Нюрка.

Да, точно. Кто Нюрку будет бить, тому худо будет жить.

– Вот она-то и пропадет, а «вадимовцы» ее найдут и приведут.

– Это же целую главу переписывать. Там еще девочка, которая внучка молочницы, ее убирать придется, – пригорюнилась Анька, потом воспрянула. – У меня черновик есть, я бумажки с изменениями вклею, а перепишет Муся Яцкевич. Она давно просит, чтобы я дала ей что-нибудь такое почитать, что другие пока не читали. Вот, перепишет, заодно и почитает.