Текст книги "Господин следователь 9 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Господин следователь. Книга девятая.

Пролог

– Пришел в сознание – уже хорошо, – услышал я голос доктора, так похожего на Абрютина.

И что, долго он мне повторять станет? Сам знаю, что хорошо. Лежал я в коме три года, словно кабачок на грядке, теперь начинаю приходить в себя и вновь становиться человеком. А ведь такая интересная жизнь была! Захолустный Череповец и я, с орденом святого Владимира. Делом интересным занимался. Расследовал уголовные дела. Невеста, похожая на мою Ленку.

При мысли о Ленке стало муторно на душе. Бросила, значит, меня.Но эта девочка – юная врачиха, похожая на Аньку, сказала, что она два года навещала жениха, впавшего в кому. С точки зрения здравого смысла – она права. Время уходит, а выйдет ли из комы жених, неизвестно. Понять-то можно, но все равно, обидно.

– Иван, ты глаза-то не закрывай. Моргни.

Ну, раз так хочется доктору – моргну. Да, а почему я опять Иван? Только что Дмитрием был.

Открыв глаза увидел обеспокоенный взгляд. И это оказался не взгляд моего лечащего врача (или, кто он там?), а моего друга. Врачи, разумеется, умеют смотреть в глаза пациентов с сочувствием, но это профессиональное сочувствие, а здесь настоящее. Родное, можно сказать. Точно, надворный советник Абрютин. Вряд ли врач в больнице нацепил на себя старинный мундир, да еще и ордена с медалями.

Так что, не умчался я в свой 21 век? Выходит, что и нет. Не знаю, хорошо это или плохо. Потом подумаю.

– Дозвольте, ваше высокоблагородие? – спросил чей-то голос. Кажется, здешнего урядника Серафима Макаровича – Я в госпитале лежал, а потом при нем же в санитарах полгода служил.

Меня приподняли и усадили, прислонив к какому-то бревну. Кто-то что-то задел и мне опять стало больно. Не так, чтобы терять сознание, но чувствительно.

Я зашипел, стараясь удержать в себе нехорошие слова.

– Вы, ваше высокоблагородие, ругайтесь, – посоветовал урядник, ощупывавший мою руку. – Ругайтесь, вам легше станет.

– В следующий раз, – пообещал я.

– Типун тебе на язык, – с серьезным видом сказал Абрютин. – Ты лучше сейчас ругайся, чтобы следующего раза не было.

– Рука задета, а кость нет. Мякоть. – доложил урядник.

– Мякоть – это ничего, – утешил меня исправник, потом встревожился. – А пуля где? В груди? А почему крови нет?

– Никак нет, в крест попала. Сейчас руку перевяжу.

В крест? В смысле – в орден? Или в нательный? Если в нательный, так она мне его внутрь вдавила.

Услышав, что пуля все-таки не во мне, стало легче. Вот, что доброе слово-то делает! Скосив глаз на свой левый бок, заметил, что мой орден слегка покорежен, сдвинул его и увидел дырку в мундире. Осторожно, опасаясь, что сейчас ткну в рану, просунул руку за борт сюртука, пощупал… Ну ё-моё!

Я вытащил на свет божий отцовские часы. В крышке вмятина, в которой застряла…пуля. Зачем-то потряс. Услышал, что внутри все звенит. Не иначе – разбитое стеклышко и детали. Мать твою-перемать!

Похоже, выматерился вслух.

– Иван, ты чего? – не понял вначале исправник. Увидев мою утрату, выдохнул: – Ну, Ваня, сам не представляешь, как тебе повезло! Он же с трех саженей стрелял. Верно, порох подмоченный был, а иначе бы насквозь прошибло.

– Ага, повезло, – пробурчал я. – Этот гад отцовский подарок загубил. А где, кстати, беглец?

– Так вон он лежит, – кивнул Абрютин. – Слышишь, как воет?

Я приподнял голову и увидел, что на земле, лицом вниз лежит связанный за локти Опарышев. Он и на самом деле выл, как голодная собака.

– Никак спятил? – предположил урядник.

Кто его знает? Может, и на самом деле спятил, а может и нет. Но, вероятней всего, сошел с ума. В здравом уме еще никто не пытался убить исправника.

Рука болела, а заодно и грудь. А еще слегка побаливала голова. Хотя, какая связь головы и туловища с рукой?

Интересно, сломанные ребра есть или нет? Вздохнув поглубже, попытался определить самостоятельно. Кажется, если имеются сломанные ребра, должен быть кашель с кровью. Или необязательно с кровью? Надо бы флюорографию сделать, тогда точно определят. Где у нас рентген есть поблизости?

Ага, рентген тебе… До изобретения рентгена еще несколько лет, а до внедрения рентгеновских аппаратов лет тридцать, а то и больше. А вот остался бы в больнице из 21 века, так и рентген бы сделали, и УЗИ, и томографию мозга. Мозг, вроде, не поврежден, но кто его знает?

– Сейчас мы тебя к старосте отвезем, – пообещал Абрютин. – В Ольхове земская больница есть, а за врачом я уже послал.

Закряхтев, как старый старик, опираясь на Василия, я встал. Вроде и ничего, ноги держат. Как сумев, под ручку (правую) с Василием Яковлечивем, доковылял до нашего тарантаса. Опять-таки, с чужой помощью взгромоздился на сиденье. А вроде и ничего. Все, конечно, болит, но терпимо. Не тошнит, значит, мозги на месте, голова не кружится.

– На, хлебни, – протянул мне исправник фляжку. – Только не увлекайся.

Фляжка-то урядника. Увлекаться не стану, но глотну.

О, тепленькая пошла. В том смысле – что на душе потеплело и в башку стукнуло. Захотелось еще, но лучше не стоит. Возвращая емкость исправнику, предложил:

– Так может, сразу до Череповца? Уж, как-нибудь за четыре часа доедем, а там кому-нибудь и сдамся. Пусть даже Федышинскому, если он руки помоет.

Отставной статский советник неплохо управлялся с лечением в Паче. Помню, как он пользовал мальчишку, напоровшегося на зубья бороны. Авось, раненую руку мне не отрежет.

– Нет, дружище, – покачал головой исправник. – Тебе день-другой отлежаться нужно. И не доедем мы за четыре часа. Шесть клади, а то и больше. Я сегодня Смирнова с урядником в Череповец отправлю – пусть они дезертира в каталажку везут, а сам с тобой побуду. И тебе веселее, и мне спокойнее.

Глава 1
Завтрак с исправником

Меня определили в дом старосты, уложили на лавку в горнице. Я бы и сам лег, но все старались облегчить страдания раненого. Привели, так сказать, двери передо мной открывали. Дай полицейским волю, они бы меня на руках внесли. А я, вроде бы, уже и оклемался. Рана, конечно, зудит, грудь побаливает, но все терпимо. Иной раз, после тренировок и хуже было. Пропустишь удар в грудь – болит так, словно тебя пьяный мерин лягнул.

Неудобно, что из-за меня тут все прыгают. Эх, не люблю я повышенного внимания к своей персоне. К счастью, у полицейских есть и другие дела – надо беглого солдатика в город отправлять, поэтому меня на какое-то время оставили в покое.

– Полежишь один? – поинтересовался исправник. – Мне надо городовым распоряжения отдать.

Пусть идет, он мне страдания не облегчит, а на нервы покапает. По ошибке махнул исправнику левой рукой, сразу же отдавшей болью, но перетерпел.

Что тут сказать? Лопухнулись изрядно, не подумав, что дезертир и на самом деле выстрелит. Насколько помню, в полицейских без колебаний стреляли либо кавказцы, либо поляки, а нашенские относились к «фараонам» с толикой уважения. А стали палить в человека в мундире только во время Первой русской революции, когда резко упал авторитет всей государственной власти. А сейчас парень шмальнул либо с большого испуга, либо он элементарно сбрендил.

Кстати, откуда ружье взялось? Но это потом.

Что хорошо, так это то, что мой печальный пример может поспособствовать уроку иным и прочим – не выбросил злоумышленник оружие, следует палить в него со всех стволов сразу, не задумываясь – вскинет он ружье или нет. Впрочем, от всего на свете не застрахуешься.

Я лежал, смотрел в потолок (хорошие у старосты доски – ни единого сучка!) и думал – что же мне делать до завтра? Скучно. Лучше бы меня в дом учительницы отвезли – у той книги есть, авось, отыскал бы что-то нечитанное, выпросил бы, да и поговорить можно с умным человеком.

Профессиональную медицинскую помощь мне оказывал не земский врач, оказавшийся в «нетях», а здешняя акушерка Алевтина Титовна – крайне неразговорчивая особа. Я попытался разузнать – как у нее дела, нравится ли профессия, много ли рожениц в волости, но натыкался на стену молчания. В лучшем случае докторша пожимала плечами и хмыкала. Даже упоминание о том, что я знаком с самим Бородиным не развязало ей язык. Она лишь кивнула, подтвердив, что училась на Высших врачебных женских курсах, но беседу не поддержала. Кто знает, возможно, Александр Порфирьевич ей зачет по химии не поставил или экзамен заставил пересдавать?

Но зато дело свое женщина знала. Что меня умилило и расположило к докторше, так это то, что она сразу потребовала у хозяина горячей воды и отправилась мыть руки. А мыло у нее оказалось с собой!

Вытащила из раны какие-то нитки, обработала карболкой, стянула края и наложила чистую повязку. Закончив, сказала:

– Повязку поменяете завтра или послезавтра. Найдется кому?

Я посмотрел на Абрютина, тот кивнул и ответил вместо меня:

– Найдется.

– Если загноится или начнется воспаление – посылайте за доктором.

– В город когда можно ехать? – спросил я.

– Завтра и можно, – сообщила докторша, подтвердив слова исправника. – Опасности никакой нет, доедете. Сегодня лучше немного полежать, а завтра уже все можно. Но по прибытию рекомендую вам на неделю постельный режим. Если сомневаетесь в моей компетентности, пусть раненого осмотрит Михаил Терентьевич.

Ишь, наш внештатный патологоанатом и в уезде пользуется известностью и авторитетом. Впрочем, ничего удивительного. Врачей с армейским опытом в нашем уезде не завались – не исключено, что только один и, было бы странно, если бы коллеги не знали Федышинского.

Я заверил, что нисколько не сомневаюсь в профессионализме женщины, пусть она и именуется акушеркой. Да мне и без разницы половая принадлежность лечащего врача, лишь бы толк был.

Провожая докторшу, Абрютин церемонно раскланялся и осторожно вручил ей какую-то денежку.На поклон она не ответила, но бумажку взяла. Уже хорошо. А вообще, Ольховская волость меня порадовала. Столкнулся сразу с двумя женщинами и обе профессионалы высокого класса.

Закрыв дверь за акушеркой, господин надворный советник уселся на лавку, напротив меня.

– Иван, а ведь я жизнью тебе обязан, – сказал Абрютин.

Ну, началось! Чего я больше всего боялся – так это выяснения отношений и изъявления благодарности. Надо бы как-то все обернуть в шутку. Не знаю как – Василий человек серьезный. Придется импровизировать.

– Ну вот, а я думал – ты мне сейчас выволочку устроишь, а ты какую-то ерунду несешь.

– Выволочку-то за что? – удивился Василий.

– Так за то, что ваш приказ не выполнил, господин полковник, – пояснил я, повышая Абрютина в чине. – Сам же велел – дескать, если злоумышленник ружье вскинет, падать на землю.

– Если бы ты мой приказ исполнил, я бы сам на твоем месте лежал. Ладно, если живой, а мог бы и покойником быть, – заметил исправник. – Так что, про спасение – это не ерунда, а совершенно серьезно.

– Все могло быть, – философски заметил я. – А я не тебе жизнь спасал, а себе ее облегчить хотел.

– В каком смысле – себе жизнь облегчить хотел? – нахмурился исправник.

– Василий, я не о тебе в тот момент думал, а о себе, – сообщил я и принялся рассуждать: – Сам посуди – ухлопал бы тебя дезертир, пришлось бы твое бренное тело в город вести, отписываться – как такое случилось? Перед Верой Львовной неудобно, перед сыном твоим. А еще похороны тебе с воинскими почестями положены. Или нет?

Абрютин только пожал плечами. Даже если положено на могиле отставного офицера залп давать, то где мы солдат отыщем? А коли городовые начнут из револьверов палить – несолидно.

– Ладно, похоронами твоими Щука бы стал заниматься, он должен правила знать. Меня иное волнует. Верочка бы жуть, как расстроилась, а ты же знаешь, что я ее очень люблю и уважаю. Нельзя замечательным женщинам переживать из-за такой ерунды, как смерть любимого мужа. Цвет лица портится, морщины лишние появляются. Опять-таки – у тебя сын растет, его на ноги ставить надо. Пенсию за тебя неплохую назначат, но все равно, парню без отца будет плохо. Мне Яшку воспитывать лень, пришлось бы Верочку срочно замуж выдавать. И где мужа ей отыскать? Чтобы и человек был неплохой, вроде тебя, да и чин нужен не меньше коллежского асессора, чтобы жалованье приличное было. Яшке, допустим, пенсию за тебя выплачивать станут, а вдове, если она опять замуж выйдет, уже нет. Так что, живи, Василий Яковлевич, жену радуй и сына взращивай. Видишь, никакого подвига с моей стороны, только голый практицизм и эгоизм.

– Балабол ты, Ваня, – вздохнул Василий.

Я тоже вздохнул в ответ:

– Василий, да не балабол я. Просто, очень боюсь, что ты теперь виноватым себя считаешь – мол, пуля в меня летела, да Ванька ее грудью встретил! Плюнь и забудь.

– А ты бы забыл?

– Василий, не забыл бы. Но я и другое не забыл – то, как вы с Верой мне помочь хотели, узнав, что государь на меня гневается – чуть ли не дом собирались продать.

– Ну, ты сравнил, – фыркнул исправник. – Чем я рисковал, кроме денег да своего имущества? Ничем. Даже репутацией своей не рисковал. А ты свой лоб за меня подставил.

Хотел назвать друга Васей, не получилось. Все-таки, Абрютин меня постарше. И здесь лет на четырнадцать, а там – вообще на сто с лишним. Да и по жизненному опыту тоже.

– Василий, все в этой жизни бывает. Ну, случилось и случилось, бутылочку как-нибудь разопьем, песню споем, да и все. Ты меня в гости пригласишь, Вера пирог испечет, в щечки меня расцелует – если ты не приревнуешь, конечно, а что еще? Может, и ты меня как-нибудь да спасешь, кто знает? Хотя… Лучше бы тебе меня не спасать. Нечасто такие случаи бывают, чтобы в полицейского стреляли, а уж в исправника – тем более. Порадуемся, что порох отсырел и ружье охотничьим оказалось. Скажи-ка лучше – дезертира в город отправил?

– Отправил, – кивнул Абрютин. – Смирнов с ним за конвоира. Знаешь, – невесело хохотнул исправник, – когда отправляли, полдеревни на проводы сбежалось. Бабы ревут, узелочки ему суют – бедненький ты наш, страдалец невинный, мужики, вроде бы, втихаря, бутылки на телегу засовывают, в сено прячут.

Вот это я себе хорошо представляю. Любят у нас жалеть сирых да убогих, особенно арестантов. И пофиг всем, что парень из армии дезертировал, да еще и человека подстрелил. Умолчу про то, что человек был при исполнении служебных обязанностей. Это не столь важно.

«Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой!»

А кто-нибудь задавался вопросом – а кого вы хлебом кормили? Скорее всего – насильника и убийцу, сбежавшего из Акатуя. Или у нас все каторжники изначально считаются невинными? Я, за свою небольшую практику в этом мире уже понял, что на самом-то деле на каторжные работы отправляют нечасто, а кого отправляют – те этого заслуживают. Вон, как мещанин Кошельков, что вместе с напарником убил и ограбил несколько постояльцев. А ведь в будущем и он станет считаться борцом с царизмом. Грабил и убивал он богатых, тем самым пытаясь восстановить социальную справедливость.

– Отец Опарышева со своим братом сцепились. Митрофан братцу в морду – мол, сына выдал, а Евдоким тому в ответ плюху – дескать, змею подколодную вырастил, а не сына. Из-за него на всех Опарышевых пятно легло.

– Они теперь на всю жизнь врагами станут, – заметил я.

– Станут, – согласился Абрютин. – У каждого своя правда.

Мы с Василием не стали обсуждать – чья правда правдивей. Отца, который приютил сына и не захотел выдавать полиции, или дяди, который сдал племянника властям. Как следователь, я целиком и полностью одобряю действия Ефрема, проявившего э-э… а что он такое проявил? Не то бдительность, не то высокий уровень гражданственности и законопослушания. А чисто по-человечески считаю дядюшку сволочью.

А ведь Митрофан, как я понимаю, сам был не против, чтобы сыночек ушел. Или, чтобы его вернули в армию, но стеснялся выдавать сына. Зато он теперь чистенький, а брат мерзавец и доносчик.

Спал не слишком хорошо, потому что мешало все: и ноющая рука, и зашибленная грудь, а еще жесткая лавка. Заснул лишь к утру, но за ночь с лавки ни разу не навернулся.

Выяснилось, что левая рука, хотя и побаливает, но слушается. А как бы я с одной-то рукой умывался, не говоря уже о такой сложной процедуре, как натягивание штанов? Про все остальное умолчу.

Главное, что хуже не стало, голова не болит, вставать и ходить могу. А то, что на левой части груди багровел синяк – это ерунда. Синяки имеют обыкновение сходить, пусть и не сразу.

Значит, можно ехать в славный город Череповец. Вот только, сначала позавтракаем.

– Василий, хозяин меня загубить решил? – поинтересовался я, ковыряясь в миске с запаренными отрубями, залитыми молоком.

Чем-то они напоминают мюсли, которые любила употреблять на завтрак моя бывшая девушка, а я понять не мог – чего хорошего находят люди в такой гадости? Но мюсли, хотя бы есть можно, а это?

Но исправник, перед которым стояла точно такая же миска, меня не поддержал.

– Как у нас говорят – ешь, да не блей, – сурово ответил Абрютин, деловито вылавливая из молока какую-то отрубину (как будет отрубь в единственном числе?). – Андриану я велел завтрак сготовить, чтобы раненому было полезно. Видишь, я тоже мучаюсь?

Плохо, что исправник не мой подчиненный – уволил бы надворного советника на хрен. А то, что Василий мучается, так это он сам виноват. Заказал бы на завтрак что-то съедобное – лучше всего яичницу с салом.

Ситуацию улучшило появление на столе чая и хлеба с маслом. Все-таки, это больше напоминало завтрак. Я и сам в прежние времена ограничивался бутербродом с чаем или кофе, а завтракал на третьей перемене.

Супруга старосты – пухлая немолодая матрона, поглядывая на меня с сочувствием, принялась намазывать масло на мой кусок.

– Да я бы и сам, – застеснялся я.

– Ничего-ничего, – отозвалась женщина, подсовывая мне здоровенный бутерброд. Погладив меня по спине, вздохнула: – Бедненький вы наш…

С этими словами жена старосты вышла, оставив нас вдвоем.

– Вишь, я еще и бедненький, – хмыкнул я.

– Это учительница постаралась, у которой ты с лавки падал, – усмехнулся исправник.

– А что, уже и про это знают? – обреченно спросил я.

– А ты как думаешь? Зоя Владимировна вчера весь вечер тут околачивалась, обстоятельства выясняла. Говорит – следователь, хоть и молодой, но очень душевный человек, добрый. И душу простой учительницы понимает, что очень странно. Плохо только, что на лавках спать не умеет – все время падает. Плохо будет, если помрет. Переживала и за тебя, и за своего ученика. Шуганул бы – так она тут человек авторитетный, ей здесь деток учить.

Вот так всегда. Случится какая-нибудь глупость или казус – все про то помнят. Но это не только здесь, но и в моем мире. Тут я абсолютно бессилен что-то исправить или изменить. Лучший способ – не обращать внимания или, делать вид, что тебя это не касается.

– Василий, тебе еще рапорт губернатору придется писать? – спросил я, переходя к самому неприятному моменту разговора. – Может, доложишь ему о поимке дезертира, а про мое ранение не станешь упоминать? Меня здесь вообще не было.

– Ща-аз, – отозвался Абрютин с такой интонацией, что я перепугался.

– Вася, ты чего? – робко спросил я, забывая, что не умею обращаться к старшим товарищам по уменьшительному имени. Оказывается – еще как умею.

– Это Ваня, я тебя копирую, – отозвался Его высокоблагородие. Довольный произведенным эффектом, господин исправник спросил: – Похоже получилось?

– Не то слово! Неужели я так противно выражаюсь? – удивился я.

– О, Иван Александрович, у тебя еще противнее получается. Просто ты себя со стороны не слышишь. Иной раз слышу от тебя какое-нибудь словечко – думаю, запустил бы чем-нибудь.

Вишь. Оказывается, не только простых городовых, но самого Абрютина плохому научил. А тот, между тем, продолжил:

– Никак не получится скрыть. Сам знаешь – ежели, сам я губернатору рапорт не подам, другие найдутся. К тому же – а как ты Лентовскому объяснять станешь свое ранение? Допустим, Николай Викентьевич тебя ценит, все разъяснишь ему на словах. Недельку-другую он своей властью тебе дома подержит, с выплатой жалованья. Но над Его Превосходительством еще Судебная палата есть, а ее не только Председатель суда информирует, но и иные лица. Товарищи председателя тоже отчеты сдают.

Я слегка загрустил. Исправник напишет рапорт в Новгород, оттуда отравят докладную в Санкт-Петербург, в министерство внутренних дел, а копия, ко всему прочему, окажется на столе у государя. Выходит, сам я того не ведая, опять привлек к себе лишнее внимание.

– Тогда хотя бы не пиши про очередное геройство господина следователя. Пусть все случайно получилось, – попросил я.

– А вот тут, Иван Александрович, позволь мне решать, – строго заметил начальник уезда. – Случайности никакой не было, а господин следователь спас жизнь исправнику. Сам понимаешь, о таком умалчивать нельзя.

Эх, Василий. Вечно ты в благородство играешь.

– Тогда хотя бы укажи, что в данном случае я выступал в роли исполняющего некоторые обязанности помощника окружного прокурора. Присматривал, скажем так, за соблюдением законности со стороны полицейских во время задержания дезертира. Иначе спросят – а на кой-черт следователь увязался вместе с исправником и городовыми, если открытого уголовного дела нет?

– Иван, вот ты сам такой рапорт и составь. Тебе все равно придется перед Лентовским отписываться. А так ты уважение губернатору выкажешь.

– Ага, – кивнул я, вздыхая. С надеждой посмотрев на исправника, спросил: – Ты мне содержание продиктуешь? Если сам начну писать – все слишком заумно получится. А нужно, чтобы четко и ясно.

Разумеется, я и сам способен на такой подвиг, как написание рапорта, но он у меня получится в духе школьного сочинения – как я съездил в деревню. Пусть уж лучше опытный человек подскажет. Тем паче, что мне нужно так написать, чтобы и самому дураком не выглядеть, и Абрютина не подвести.

– Я нашему канцеляристу черновичок составлю, он от твоего имени изложит, а ты подпишешь, – успокоил меня Василий Яковлевич.

– Василий, а ружье у Опарышева откуда? – поинтересовался я.

– Сам беглец не в состоянии отвечать. Отец говорит – сын с ружьем пришел. Вроде, украл по дороге. Ружье старое, охотничье. Я смотрел – ствол ржа поела, замок болтается. Как оно в руках-то не взорвалось?

Получается, меня подстрелили из старого кремневого ружья? Позор джунглям. Но если бы Опарышев прихватил «крынку» или берданку, пришлось бы хуже. Порадуемся тому, что имеем.

– Как хорошо, что не мне это дело вести, – заметил я. – Иначе, пришлось бы разбираться – где дезертир ружье украл, запросы рассылать, выяснять – не было ли грабежей или убийств во время его путешествия домой? А теперь пусть этим военный следователь озаботится.

Василий Яковлевич посмотрел на меня иронично и, вроде бы, улыбнулся одними глазами. Вслух ничего не сказал, но я все понял. Военный следователь такой ерундой заморачиваться не станет. Он попросту допросит Опарышева, выяснит причину побега, обстоятельства, способствующие оставлению нижним чином воинской части – видел ли часового, как именно убегал – после отбоя через забор сиганул или во время хозяйственных работ? Не было ли сообщника? По какой дороге бежал? А потом передаст протокол допроса своему прокурору. Если всплывет информация о преступлениях, совершенных беглецом в отношении гражданских лиц, то военные отправят соответствующую бумагу в соответствующее учреждение, чиновнику для таких поручений. Я даже знаю фамилию чиновника, которому перешлют сообщение – коллежский регистратор Корзинкин.