Текст книги "Господин следователь 9 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 2
Не то гурии, не то фурии

Снаружи раздалось лошадиное ржание, шелест колес и перестук копыт.

– Что-то Савушкин рановато прибыл, – нахмурился Абрютин. – Я ему приказал к десяти часам подъезжать, а пока еще девять. Придется шею намылить.

Характерно, что исправник определил время, не глядя на часы. Что ж, коли экипаж подан, нужно собираться. Сюртук мне нынче не надеть – в рукав не влезу, да он и выглядит не слишком презентабельно – дыра, весь в крови. Можно потом отстирать, заштопать, но лучше выкинуть. Или перевести в «подменку». Штаны для черной работы у меня есть, теперь сюртук имеется. Ладно, что отыскалась нижняя рубаха на смену – та самая, в которой я ходил к «капищу», а потом сушил у печки учительницы. Еще шинель с собой, у нее рукава пошире. Как-нибудь да доеду до города.

А в сенях, между тем, раздались женские голоса, цокот каблучков. Мы с Василием переглянулись. Неужели?

А в избу влетели две барышни…

– Ваня!

– Ванечка!

Девчонки подбежали ко мне и принялись целовать в обе щеки. Но Анька чмокнула один раз и отступила, а вот Леночка не останавливалась – даже в губы поцеловала, чем привела в смущение и меня, и Абрютина. Но невесте можно.

– Лена, ты осторожнее, – зашипела Анька, слегка отстраняя свою учительницу, которая в запале едва не дернула меня за раненую руку.

Вот, Елена Георгиевна для бывшей кухарки уже и Леной стала, да еще и прилюдно. Придется выговор сделать.

– Ванечка, прости… – расстроилась Лена, смущаясь и опять принимаясь меня целовать.

Василий Яковлевич смутился окончательно и, подхватив под руку Аньку, собрался ретироваться, но наткнулся еще на одного гостя.

– А где умирающий? – зычно спросил Федышинский. – Ни гроба не вижу, ни савана.

Обе барышни мгновенно ощетинились.

– Михаил Терентьевич, сколько вас можно просить, чтобы не повторяли глупые шутки? – нервно спросила Лена.

– Вот именно, – поддакнула Аня, выискивая что-то взглядом. Уж не ухват ли?

– А кто поднял спозаранку старого и больного человека? – хмыкнул Федышинский. – Кто кричал – мол, Михаил Терентьевич, собирайтесь, там нашего Ванечку убили? Если убили, то куда спешить? Не помню, чтобы покойники от лекарей убегали. Живые – было дело. И Ванечка ваш – живехонек и здоровехонек.

– Да, милые барышни, а что вас сюда привело? – спохватился-таки господин исправник, вспомнив, что он здесь самый главный и ему полагается все знать. Особенно, про утечку информации из его ведомства. Велено же было Смирнову не болтать.

Девчонки переглянулись, а Лена кивнула:

– Аня, рассказывай.

– Батька ко мне чуть ли не в полночь прибежал, – начала излагать Анька. – Говорит – работу поздно закончил, шел мимо полицейского участка. А там мужик знакомый из Избищ матерится – мол, дезертира привез, а обратно в ночь ехать не хочется, придется на ночлег становиться. И кабак закрыт, выпить негде. Батька-то у меня добрый, да и мужика знает – тот уголь иной раз привозит, говорит – раз так, то пойдем ко мне, заночуешь. Спрашивает – а что за дезертир? А тот ему – так Петька Опарышев из армии сбег, в старой бане прятался, а когда ловили, так он в вашего следователя из ружья и пальнул. Так пальнул, что прямо в грудь и попал, крест вдавил. В дом старосты отвезли. Ежели до завтра доживет, то хорошо, а нет – дай бог ему царствия небесного. Следователь-то молодой еще, говорят, что человек он хороший, за справедливость стоял, но господь-то таких к себе сразу и прибирает. Батька спрашивает – а доктор у вас есть? Или фельдшер? А тот – мол, доктор один, на две больницы, фершал редко трезвым бывает, в Ольхове акушерка есть, которая у баб роды принимает. Дурак Петька, добром бы сдался, так только тюрьма, а теперь его и повесить могут – следователь-то и сам не прост, а еще отец у него целым министром служит. Батька, как услышал, сразу ко мне. Меня поднял, потом в земскую больницу побежал, а там, по ночному времени, никого и нет. Я переполошилась, побежала к дяде Антону. А тот – сам, дескать, толком не знаю. Дезертира да, привезли, городовой Смирнов сказал – мол, Иван Александрович в руку ранен и в грудь. Вроде, ничего страшного. Отлежится, сам и приедет. А я думаю – как же ничего страшного, если в грудь? Тут я к Лене, то есть, к Елене Георгиевне, побежала. Бегу, а она уже сама навстречу.

Аня замолкла и кивнула подружке:

– Лена, давай, теперь ты.

– А меня с тетей Дуняша напугала – горничная, – начала свой рассказ Леночка. – Она у нас в доме с утра и до вечера служит, а ночевать домой ходит, к родителям. А ее родители в Благовещенском соборе прислуживают – воск из подсвечников выскребают, полы моют, дорожки вокруг храма чистят. Вот, стало быть, Дуняша домой пришла, а родители ей – осталась твоя хозяйка без жениха, насмерть убили.

Леночка сделала паузу, искоса посмотрела на меня, потом продолжила:

– Дуняша нашего Ивана Александровича очень любит – он ей конфетки дарил, она его песни слушала – всегда плакала. А тут, такое дело – убили! И сведения, со слов родителей, верные: просвирня в соборе соседке городового Смирнова сватьей приходится, а жене Смирнов сам рассказал. Дескать, дело так было – полиция в Выксе разбойников ловила. Мол – целая банда была, человек двадцать, грабили, убивали, коней крали и цыганам сводили. А полицейских всего четверо, вместе с исправником, а с ними следователь. Но все равно, молодцы – загнали разбойников в лес, потом перестрелка была. Всех убили, одного живым взяли, в город привезли. А вот Ивана Александровича не уберегли. А следователь-то герой. Атаман шайки чуть было всех не порешил – силач был, так Иван Александрович его поленом огрел. Но последний из разбойников выстрелить успел и, прямо в грудь попал.

При слове полено я чуть не заплакал. Ну далась же черепанам это полено!

Нет, я допускал, что задержание дезертира и мое ранение обрастет слухами и домыслами, но, чтобы с такой фантазией? Что любопытно – в том варианте, который изложил мужик-возчик Анькиному отцу, еще можно отыскать истину, а вот дальнейшее повествование – голимый фольклор.

Еще поразила скорость распространения слухов. Смирнов привез беглого Петьку Опарышева вчера. Вряд ли они приехали в Череповец раньше шести часов вечера. А тут – бац, уже все знают, да еще с такими подробностями! Может, вместо того, чтобы воровать чужие книги, начать сочинять «Сказания о доблестном следователе Чернавском»?

Леночка Бравлина, посмотрела на меня карими глазками и закончила:

– Я к Ане побежала, а та сама мне навстречу бежит. Мы вначале к Ивану Андреевичу, за коляской и кучером, а потом к Михаилу Терентьевичу. Разбудили его, а как рассветать стало, так и выехали.

– Михаил Терентьевич ехать не хотел, – наябедничала Анька. – Говорил – мол, ерунда все, напридумывали. Если бы что-то случилось, так ко мне бы городовой к первому и прибежал – дескать, следователя надо заштопать.

Тут подал голос и сам эскулап. Федышинский, ни капельки не смутившийся Анькиными словами, строго сказал:

– Давайте-ка милые барышни, а еще и господин исправник – идите-ка все отсюда. Уж коли я приехал, то надо раненого осмотреть. А вас здесь слишком много, чтобы работать. Брысь!

Боже ты мой! Две девчонки подняли на уши и городского голову, и старого лекаря. Мне даже стыдно стало, что я тут живой-здоровый. А еще – в нижней рубахе. Впрочем, Анька меня не раз видела в неглиже, да и Леночка тоже. Правда, только один раз.

– Михаил Терентьевич, может, мы с вами лучше в горницу пойдем? – предложил я. – Там вам спокойнее будет. А господин исправник барышням пока ситуацию разъяснит.

Оставив бедного Василия объяснять и рассказывать девчонкам обстоятельства ранения следователя, мы удалились в горницу. Федышинский, разумеется, даже руки не соизволил помыть, а только кивнул.

– Рубаху снимайте.

Я немного покряхтел – все-таки, рука ранена, а лекарь даже не подумал помочь, но сумел снять с себя нательную рубашку. Чего ж она тесная-то такая? Когда надевал, было легче.

Пока разоблачался, лекарь ворчал:

– Услышал, что Чернавского застрелили – уж как я обрадовался, вы себе даже не представляете! Прямо-таки, боженька босичком по душе прошел. У меня такое бывает, когда с похмелья первую рюмочку примешь! Подумал – есть ведь еще в жизни счастье! Да, погорюем немножко, поплачем – как же без этого? Зато потом мы вас похороним, ежели, разумеется, папенька с маменькой не захотят ваше тело в Новгород отвезти, да на родовом кладбище схоронить. Есть у вас родовое кладбище? (А кто его знает? Должно быть, но оказии не было навестить могилы предков.) А у нас, я вам сам и местечко присмотрю, такое, чтобы не сыро было, и червячков поменьше. Но они все равно до вас доберутся – поверьте старому цинику. Похороним, отпразднуем… Кхе… Хотел сказать – помянем господина следователя. Зато потом настанет тишь да гладь, да божья благодать. И убийц у нас не будет, и работы старику меньше.

– Надеюсь, вы свои шуточки при барышнях не говорили? – поинтересовался я. – Я-то уже привык к вашему черному юмору, а ведь кто-то может и не понять. Огреет вас чем-нибудь тяжелым, а мне потом дело расследовать.

– Хм… – ответил лекарь, уходя от прямого ответа, потом принялся меня осматривать и ощупывать:

– Синяк имеется, но синяк, юноша, это ерунда, переломов, на первый взгляд, нет, ребра в порядке. Когда дышите, болей нет? Кровью плюетесь? Ну-ка, вздохните поглубже.

Я задышал, а доктор побарабанил пальцами по моей груди.

– Как я и думал – ребра не сломаны. Наличествует ушиб. Встряска, конечно, сильная для организма, но он у вас молодой, так что, ничего страшного. К старости, разумеется, все скажется, но вам до старости еще далеко, – вынес доктор вердикт. – Опасаюсь, что вы, с вашим темпераментом, все равно до старости не доживете, так что, все просто отлично.

– Да, господин Парацельс, умеете вы утешать, – заметил я.

– Так к чему мне вас утешать? – усмехнулся доктор. – Вы человек умный, порой даже слишком, сами все понимаете. Кто же вас заставляет то голову под полено совать, а то и грудь под пулю? Вот, если, лет через тридцать-сорок – если доживете, когда у вас начнет болеть позвоночник, а вы станете грешить на сердце или кишечник – имейте в виду, что это вам привет из вашего бурного прошлого. Позвоночник даст знать, ребра.

Чуть было не брякнул, что будет у меня остеохондроз позвоночника, но не уверен, что нынче имеется такой термин. А коли нет термина, так и заболевания нет.

– Пуля, как я понимаю, вырвала у вас немножко мясца, ударилась о что-то твердое? – поинтересовался Федышинский

– Именно так. Зацепилась за крест святого Владимира, ударилась о часы, – подтвердил я. – Часы, конечно жаль, но жизнь они мне спасли.

– Вот видите, какая от вашего «владимира» польза, – заметил доктор. – А вы как-то жаловались – мол, нескромно все время с крестом ходить, а снимать нельзя, не положено.

– Собирался фрачный вариант заказать, но не собрался, – подтвердил я.

– Вот это правильно, – заметил доктор. – Но хорошо, что «фрачник» заказать не успели. А так, пуля ударилась об орден, срикошетила и стукнулась о часы. Радуйтесь.

– Так я и радуюсь. Но часов все равно жалко.

Осмотрев повязку, что вчера наложила акушерка, осторожно ее потрогал и сказал:

– Перевязку менять не стану, смысла не вижу. Сделано грамотно, крови нет, лучше пока не трогать, рану не бередить. Небось, Алевтина делала?

– Она самая, – подтвердил я.

– Алевтина – девка толковая. На ней вся земская больница и держится. Плохо только, что разговаривать она не любит.

– Это я заметил, – улыбнулся я. – Только в конце, когда указания давала.

– Вот, это она зря. Я ей уже говаривал – мол, Аля, иной раз и слово помогает, не только дело. А она только кивнет, улыбнется, и дальше молчит. А к больным да раненым свой подход нужен. Кого-то и похвалить надо, а кому-то, вроде вас – наглому и нахальному, указать, что все в этом мире бренно. И жизнь, она на самом-то деле короче, чем кажется молодому дураку, вроде вас. Ничего, что я вас так, попросту?

Ах ты, зараза с клистиром! Он еще и педагогикой с психологией тут занимается. Ставит на мне сомнительные эксперименты.

– То, что дурак, я и без вас знаю, – усмехнулся я. – Но чтобы умники, вроде вас, без нас делали? Вышел на улицу, а вокруг сплошные Федышинские. Не дай бог в такой мир попасть.

– Не льстите мне, юноша. Если бы я умным был – то доспал бы себе спокойно, а я сюда поехал. Четыре часа задницу по дороге бил!

– Кстати, акушерка здешняя, которую вы Алей кличете, рекомендовала к вам обратиться, если что, – вспомнил я.

– Да с такой ерундой, как у вас, даже студент справится, – хмыкнул лекарь. – Знал бы, так вообще бы не поехал. Само заживет, как на собаке.

– И чего же поехали? – слегка обиделся я. Или сделал вид, что обиделся. На Федышинского обижаться нельзя.

– А как не поехать, если на меня две ваших фурии напали? Были бы они мужского пола – разговор короткий. А эти, чуть дверь не выломали, камердинера моего с ног сшибли, меня прямо с постели вытащили. Я и говорю – фурии. Хотя… – призадумался доктор на миг, – для фурий ваши барышни слишком красивы. Скорее, гурии. Тоже нет, – покачал головой Федышинский, – таких бешеных гурий не бывает. Маленькая, которая вашей прислугой числится, даром, что гимназистка, пообещала, что она меня из ухвата пристрелит, или в болоте утопит, если я шуточки шутить не перестану, а та, что постарше – ваша невеста, сказала, что пожилых людей топить неприлично, да и болота подходящего нет. И пусть господин доктор вначале свой долг исполнит, как Гиппократ завещал, тогда подумаем, как на шуточки реагировать.

Вот тут я не выдержал и засмеялся. Определенно, Анька вредно действует на воспитанных барышень. Если бы не дурное влияние барышни-крестьянки, Леночка бы себе такие выражения не позволила. Но вообще-то, она права. Вначале следовало дождаться, пока доктор свой долг исполнит, а уж потом его и топить. Так что, учительница гимназии показала здоровый прагматизм.

– Вы на что больше обиделись? На болото или на пожилого?

– Я больше на вас обиделся, – парировал доктор. – Вроде – приличный человек, коллежский асессор, могли бы и умереть спокойно, так нет, живой. Значит, опять у меня из-за вас работа будет. Не пожелали порадовать старика. Ну, что уж теперь. У каждого свой крест. У вас – святого Владимира, а у меня следователь неугомонный.

Нет, точно, Федышинскому бы на сцену. Или писать рассказы для юмористов.

– Скажите, доктор, а почему я сознание потерял?

– Надолго? – забеспокоился он.

– Время не засекал, но по ощущениям – полминуты, может минута.

– Тогда ерунда, – успокоил меня доктор. – Пуля, она все-таки вещь, которая для организма вредна, да и удары тоже здоровью не способствуют. Все у нас связано – и грудь, и руки, и голова. Небось, еще и видения какие-нибудь были?

– Были, – кивнул я, решив, что не стоит пересказывать содержание видения или глюка. Как правильно? Если начать рассказ, доктор все равно не поймет. Ограничусь самым главным. – Привиделось, что Леночка от меня ушла, и за другого замуж вышла. Теряюсь в догадках – к чему бы это?

Я сразу же пожалел о том, что сказал. Ждал, что Михаил Терентьевич скажет что-то циничное, типа – «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло», но Федышинский, улыбнулся:

– Любите вы ее. А когда ты женщину любишь, то больше всего боишься ее потерять. А когда чего-то боишься, то эти страхи тебе и мерещатся. Так что, не берите в голову, Иван Александрович. Все у вас хорошо будет. Вон – вас сразу две барышни любят. И какие барышни!

Глава 3
Сашка или Шурка

– Ваня, завтрак на кухне, горшок прикрыт полотенцем. Ешь прямо из горшка – там твоя доля оставлена. Большой самовар не трогай – он все равно пустой. В маленький я воды налила, углей подсыпала, тебе только разжечь. Кофе не ищи, я его спрятала – доктор сказал, что тебе кофе пока вредно. Никуда не ходи, тяжести не поднимай, помои я сама вынесу, как вернусь. Узнаю, что дрова тащишь или воду носишь – нажалуюсь Леночке. Я убегаю, опаздывать нельзя.

– Дуй, – милостиво разрешил я.

К тому времени, пока продрал глаза, Анька уже и печь протопила, и завтрак сготовила. Наверняка успела и Маньку накормить. Если бы не успела – постоялица бы орала.

Опаздывать на уроки и на самом деле нельзя. Мои девчонки и так провинились. Директор гимназии собирался составить разговор с учительницей, прогулявшей четыре урока, и с гимназисткой шестого класса, вообще увильнувшей от занятий на целый день, но не стал. Нехорошо, конечно, когда педагоги и учащиеся не ставят администрацию учебного учреждения в известность об отлучке, но причина была уважительной. Кто осмелится сделать выговор невесте, если ее жених ранен? А Аньке, той вообще бесполезно делать внушения. Шаркнет ножкой, вздохнет, согласится, но все сделает по-своему.

– Может, мне тебя запереть? – раздумчиво поинтересовалась Анька, переобуваясь.

– Ань, да куда я денусь? – возмутился я.

– Да кто тебя знает? Может, опять в библиотеку попрешься? Или уйдешь с архивариусом лясы точить. А тебе велено дома сидеть, отдыхать.

Чертовы доктора! Знаю я нынешнее лечение. При легких заболеваниях соблюдать покой, при тяжелых рекомендуют сменить климат. Федышинский сказал, что нужно соблюдать покой, так теперь Анька пытается меня держать в постели – мол, доктор велел. А вот в мое время медицина считает, что чем раньше больной начинает возвращаться к нормальной деятельности, тем лучше. Но мое мнение для сестренки не авторитет, зато к Федышинскому она прислушивается, тем более, что после поездки в Выксино, она умудрилась подружиться со старым лекарем, а этот циник и ворчун ее отчего-то зауважал. Девчонка второй вечер к нему бегает, о чем-то расспрашивает. Не иначе, изучает анатомию человека. Пусть изучает, дело нужное.

Подумаешь, в библиотеку сходил. Мне и нужно было кое-что уточнить по экспедициям к Северному полюсу. Сходу ничего не нашел, пришлось озадачить библиотекаря, чтобы за небольшое вознаграждение, поискал мне нужные материалы. Библиотекарь такие дела любит.

– Ваня, еще хотела сказать – я после уроков немножечко задержусь, забегу к Мусе, она мне котенка рыжего обещала. Говорит – три месяца, четвертый пошел, самое время отдавать.

С этими словами моя гимназистка подхватила портфельчик и убежала учиться.

Про котенка мы с барышней говорили совсем недавно. Все решили, обсудили, а заодно я сделал открытие, касающееся собственного организма. А когда открытия делать, если не в период болезней или ранений? Спросил у Аньки – почему она до сих пор не завела собственного кота, сколько можно уповать на соседских? Безобразие это, когда соседские коты отъедают харю на наших мышах! Аня ответила – мол, давно хотела, но Ольга Николаевна не велела. Дескать – у Ивана от кошек или котов чихание накатывает, глаза краснеют и слезы с соплями текут. К докторам еще в детстве водили, те ничего толкового не сказали, только руками развели – дескать, бывает. Мол у кого-то слезы на сено или цветы, а у Чернавского-младшего на кошек.

Не знал, что у меня аллергия на шерсть. Был у нас с Натальей Никифоровной котенок, общался я с тутошними кошками – и у исправника, и у сельской учительницы, хоть бы хны. Неужели сознание сумело изменить тело моего реципиента?

Но без кота, как говорят умные люди, жизнь не та. Да и мыши наглеют. Еще немного – придется самому ловить, а я на такое не подписывался. И квалификация у меня выше, нежели у кота-мышелова.

Я уже четвертый день на больничном. Лентовский, от своих «щедрот», разрешил мне сидеть дома аж две недели – до полного выздоровления. Сказал, что можно и дольше, а если понадоблюсь, так меня вызовут.

Дома сидеть скучно, но и на службу не рвусь. И что мне там делать? А дома – писать, писать, и еще раз писать.

Странно, почему, если ранена левая рука, то и правой приходится тяжело? Но разлеживаться дело неблагодарное, надо чем-нибудь заниматься. Понятно, «нетленку» не накропаю, а создам нечто среднее, проходное. И так, чтобы с пользой.

Но первое, что сделал, вернувшись в родные стены – написал подробное письмо маменьке и папеньке. Даже не просто подробное, а подробнейшее! Осознал, что гораздо проще написать правду (в слегка смягченном и урезанном виде), нежели пытаться замолчать происшествие в Избищах, и свое ранение. Если родители узнают о происшествии из других источников, да еще в вольном пересказе – быть беде. И не нужно, чтобы новость о ранении сына пришла в отчий дом из МВД или императорского дворца.

Надеюсь, пока рапорт исправника идет в Новгород (в почтовой карете – дня три), пока губернатор его читает, готовит собственное донесение в МВД – это еще день, а то и два, потом отправит в Санкт-Петербург (поездом – это ночь), родители узнают, что сын жив-здоров, только с царапиной на левой руке и синяком на груди.

И все бы ладно, сидел бы я себе на «больничном», жизни радовался, читал книги, привел бы в порядок наброски будущего фантастического романа (или повести) о первопроходцах Северного морского пути, как начали докучать посетители. Отчего-то жителям Череповца понадобилось нанести визит судебному следователю, справиться о его здоровье.

У меня побывал предводитель дворянства Галльской, управляющий казенными заведениями Лебедев, члены Окружного суда едва ли не в полном составе! А еще – мои коллеги по Благотворительному комитету, гласные городской Думы и прочие лица, которые мне на фиг не нужны. Подозреваю, что народ мучило любопытство – как он там? Жив или нет?

Еще ладно, когда появились Иван Андреевич Милютин с дочерью. Городского голову я уважаю, тем более, что мои девчонки у него коляску умыкнули. Кстати, он сам-то в этот день как, пешком ходил?

И с Марией Ивановной мы почти друзья. Еще она молодец, прихватила любимые пирожные Ани. Ну, и я к ним неравнодушен.

Мария Ивановна снова посетовала, что нет у нас репортеров, описывающих подвиги следователя Чернавского, а Городской голова предложил издавать местную газету. Впрочем, подумав, пришел к выводу, что пока такое издание нерентабельно. Грамотных что в городе, что в уезде, не так и много, а для умеющих читать губернских да столичных изданий хватает.

Так что, с Лентовской и ее папой мы провели время с пользой, кое-что обсудили. Например, узнал, что проект железной дороги Санкт-Петербург готов, а теперь они желают, чтобы я его глянул. Но от такой чести я отказался. Не инженер-путеец, в дорогах ничего не понимаю. Нет, пусть делают несколько экземпляров, рассылают по инстанциям. Не сомневаюсь, что государь-император даст «добро», то пусть Милютин начинает изыскивать деньги, подбирать инженерно-технический персонал, искать рабочих. Впрочем, в таких вещах купец-миллионщик разбирается лучше, нежели следователь. Я лишь усвоил, что по проекту 40 тысяч рублей за версту не выходит, пришлось закладывать пятьдесят. Стало быть, дорога от Петербурга до Вологды обойдется в 20 миллионов рублей. Десять миллионов купцы найдут – в железной дороге не только наши и вологодские купцы заинтересованы, но и ярославские с рыбинскими, но нужно еще десять найти. Если император их даст или, хотя бы твердо пообещает, то весной можно начинать топографические работы, потом рубить просеку, начинать строительство.

Нет, в книжках про попаданцев прогресс быстрее идет.

Я поинтересовался – как там подружка Зиночка, на что получил ответ, что покамест Зинаида Дмитриевна деньги из дела не требует, но опять «засветилась» на почте с переводом в двести рублей. Опять «до востребования г-ну Синявскому».

Не стал пока говорить Лентовской, что решил-таки воспользоваться положением отца, попросил батюшку, чтобы тот по своим каналам проверил – нет ли у Сыскной полиции какого-нибудь компромата на господина Синявского Игоря Модестовича? Если, разумеется, он тот, за кого себя выдает.

Батюшка должен понимать, что не часто сынок чего-то просит, да и сумма у Зинаиды Дмитриевны солидная – триста, если не пятьсот тысяч. Уж пусть она деньги в железную дорогу вложит, нежели отдаст аферисту. Но товарищ министра мне пока ответа по запросу не отписал, да и быстро такие дела не делают.

Надеюсь, сегодня никого не принесет? Тогда можно вытащить черновики и поработать.

Читал в подростковом возрасте повесть «К далекому полюсу». Автор Константин Самойлов. Или Самойленко. Возьму ее за основу, но немного творчески переработаю.

Итак, у нас есть девушка. Пусть это будет Катя. Может, дать ей фамилию Татаринова? Впрочем, сойдет и без фамилии.

Есть два молодых человека – Петр и Павел.

Нет, два имени на одну букву брать не рекомендуют, читатели запутаются. Значит, Петр Иволгин и Андрей Синицин. Две «птичьи» фамилии? Тоже нет. Так что, пусть Андрей будет Таубергом. А зачем нам немец? Хрен с ним, пусть будет Петровым.

Петр Иволгин и Андрей Петров лучшие друзья, в Морском корпусе сидели за одной партой, койки в казарме стояли рядом, в один день получили звание (то есть, чин!) мичмана. Даже в кругосветку вместе ходили на парусном шлюпе «Крузенштерн». Естественно, Петр и Андрей влюблены в Катю. Конечно же, каждый мечтает, чтобы Катенька выбрала именно его, но они благородные люди, а девушка сама не знает – кого она любит.

Кроме любви к прекрасной девушке, молодые офицеры мечтают о подвигах, прямо-таки, бредят ими. Империя ни с кем не воюет, значит, следует отличиться на гражданском поприще. Самое лучше – изобрести что-то такое-этакое. Или открыть.

Петр Иволгин мечтает открыть Северный полюс. Его уже кто-то открывал, но ему не поверили. Не столь давно были экспедиции Нэрса и Де-Лонга. Кто из них американец, кто англичанин – не помню, придется снова в библиотеку зайти, либо Аньке задание дать – пусть у своего географа уточнит. Можно бы и без англичан с американцами обойтись, но пусть будут. И уважение окажу первопроходцам, и для читателя солиднее, если упоминаются конкретные имена.

Итак, Петр по собственным чертежам создает судно, круглое, словно яйцо, с усиленным корпусом. Расчет на то, что при сжатии льдов корпус не треснет по швам, а вылезет наверх.

Эх, видел я «Фрам» живьем, в Осло стоит, экскурсанты по нему ходят, штурвал крутят, удивляются тесноте. Нет бы, кроме яйцеобразного корпуса запомнить и прочие характеристики. Помню только, что это было парусно-моторная шхуна с тремя мачтами. Название «Фрам» не подойдет. Может, «Святая Елена»? Или «Святая Екатерина»?

Шхуна доходит до 85° северной широты, вмерзает в лед, а Петр, вместе с двумя товарищами, на собачьих упряжках, полных провизии, идут к полюсу и достигают его за… За сколько? Пусть за два месяца.

Тонкостей много. Хватит ли провизии? Сухари, пищевые брикеты. Не знал, что они уже есть, но раз есть, то пусть берут. Еще бульонные кубики. При необходимости станут отстреливать белых медведей – без свежей пищи начнется цинга. Указать, чтобы ни в коем случае не брали консервы, запаянные оловом – при морозе в −40 градусов олово рассыпается. Даже написать – что была с собой банка, а с ней приключилась «оловянная чума». Так доходчивее.

Петр со спутниками до полюса дошел, водрузил на нем русский флаг, вернулся обратно.

А что станет делать Андрей Петров? Был бы он умным парнем, то женился бы на Катерине, пока соперник строит корабль.

Но он не такой. Андрей будет создавать первый русский ледокол.

Что я о ледоколах знаю? Помню, что они бывают двух типов: те, что разрезают форштевнем лед и те, кто лед продавливает собственной массой. Если резать, то форштевень нужен какой-то особенный, такой пока не сделать, пусть давит.

Значит, Андрей создаст судоверфь в Архангельске. Жаль, что нет пока железной дороги… А, ладно, пусть будет! Мы же фантастику пишем.

Значит, по железной дороге к нему поставляют нужное оборудование. Кто-то сомневается? А как капитан Немо устроил на отдаленном острове судоверфь и создал «Наутилус»? Никто не спрашивает – как умудрился создать? Кто создавал? Чем наши инженеры и рабочие хуже других?

И на воду спускают красавца – атомный ледокол «Михайло Ломоносов».

М-да… Заработался. Атомный ледокол… У нас еще двигатели паровые, даже парусные корабли по сию пору бегают. По рекам, по крайней мере – это сам видел. Про море не скажу, но, наверняка хватает.

Пишем – ледокол бочкообразной конструкции, в районе ватерлинии ледовый пояс. Что такое ледовый пояс я не знаю, наверняка речь идет о дополнительных укреплениях корпуса.

Форштевень скошенный. «Михайло Ломоносов» словно «забирается» на лед носом, давит его и превращает в крошку.

Ну вот, уже лучше. Первый российский ледокол выходит из Архангельска и отправляется в пробное плавание по Северному морскому пути. Благополучно преодолевает препятствия, потом проходит Берингов пролив и бросает якорь в Петропавловске-на– Камчатке. А следом двигаются караваны торговых судов, которым ледокол очистил дорогу.

Нет, не то. Все сухо и скучно. И что там с девушкой? Кого она выбрала? Если любит сразу двух, это ей только кажется. Стало быть, выйдет замуж за третьего. В реальной жизни так бы оно и было, но нам нужно подпустить трагизма.

Лучше пусть Петр вмерзнет во льдах, а Екатерина, приехав к Андрею, попросит его спасти любимого человека. Да-да, Екатерина поняла, что любит Петра, но ради его спасения готова выйти замуж за Андрея.

Петр – человек веселый, в чем-то даже и безалаберный. Женщины таких любят. Талантливый, разумеется, а иначе бы «яйцеобразный» корабль не создал. А вот Андрей – более основательный и надежный, но кто-то посчитает занудой.

Андрей пообещает любимой девушке спасти ее избранника и примется создавать ледокол. Создаст, расколет все льды и отыщет друга-соперника.

Разумеется, Андрей не примет жертвы от Кати. Вернет ей жениха, а уж потом и отправится разведывать Северный морской путь. Петр и Катя поженятся, своего первенца назовут Андреем. И Северную землю можно открыть. Или оставим ее Вилькицкому? Подумаю.

Ай да я. Тут вам и романтика, и пища для размышлений. Понятно, что после моей повести ледоколы не начнут строить, но…

Конечно, повылезают «заклепочники», начнут гундосить – дескать, пока Андрей создает ледокол, Петр успеет ни один раз замерзнуть и помереть от голода со всей командой. И почему молодые флотские офицеры, вместо того, чтобы проходить службу на военных судах Е. И. В. занимаются собственными делами? И сколько понадобится денег на шхуну, а уж тем более на ледокол? И где они их возьмут?

Вот эти тонкости мы выпустим.

Так, развернутый план у меня есть, теперь нужно написать синопсис, а потом поделюсь, то есть, разделю листы по соавторам, пусть пишут. Себе оставлю только техническую часть, а девчонки пусть прописывают диалоги, напустят лирики. Слез и соплей не надо, а если будут, совсем немного. У нас тут север, суровый край.