Текст книги "Зелёная земля"

Автор книги: Евгений Клюев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

это тебе – не простить, подумать… и вдруг простить

месяца через два, в голубином одном письме.

…плыло письмо по воздуху – плыло, легко паря,

полное разных разностей, дальних миров и планет,

плыло набраться радости, да получилось – зря:

нет уже больше адреса и адресата нет.

Жизнь помахала прутиком – старенькое дитя -

и укатила на роликах… за сердечко держась,

и паровоз на станции, гневаясь и пыхтя,

ей уступил дорогу: да ну тебя, дескать, Жись!

Ролики плохо прикручены, а за дальним бугром

рытвины да колдобины – только ведь не впервой!

Нету грозы давно уже – там, где грохочет гром,

нет уже боли там, где отныне чужой привой.

Что ж тосковать, дружок… рисовать кружки и штришки!

Руку твою – лёгкую – я всё равно узнаю.

Твой поцелуй воздушный слетает с лёгкой руки,

с лёгкой твоей руки – на скорую руку мою.

2004

* * *

Вон серебряная бабочка субботы

промелькнула в переулочке ничьём:

отпусти свою улыбку на свободу -

впрочем, что это я, Господи… о чём?

Но: весна, слюда, фольга, стеклянный шарик

гиацинта в целлофановом дымке -

всё обманывает, дразнит, обольщает

и – растаивает льдинкой в кулаке.

Вот последнее семейство снежных мошек

исчезает – и никто не знает где!

Ничего на свете нет и быть не может -

всё мираж и отраженье на воде.

Весь твой мир – проделки луж и небосвода:

пусть играются, действительность творя!

Отпусти свою улыбку на свободу:

всё равно это улыбка не твоя.

1989

* * *

После того, как щёлкает засов,

уходит только гость, хоть и последний,

но слишком много слишком разных слов

ещё толпится в маленькой передней…

Опять всю ночь не спать под этот треск

и – отзвуков почти не различая,

спасаючись на кухне чашкой чая -

хоть слышать, да не слушать наотрез.

Под неживые эти пересуды

пересидеть и головную боль,

и ночь пересидеть, и жизнь – доколь

не станет слышно утренней посуды,

которая одна во всём права -

и так звенит, чтоб текста не читалось!

Вселенная в окне живым-жива,

а истина есть попросту усталость -

усталость дальше подбирать слова.

* * *

Дорогая строка, погости, посиди,

посиди, не бросай музыканта:

всё никак не кончается небо в груди

и ещё далеко до заката,

а стаккато в стакане – так руки дрожат,

слишком сильно он, стало быть, в пальцах зажат,

оттого и выходит стаккато.

Это мелкие пакости ложки стальной,

это мелочи жизни забавной одной,

затесавшейся, да не по делу,

в область карточных, глупых, напрасных хлопот,

где секундами мерится медленный год -

всё стремясь к нулевому пределу.

А уж если откроется где-нибудь брешь -

хлынет небо туда с облаками,

и тогда – хоть повесь, расстреляй и зарежь,

оглуши этой ложкой в стакане! -

но вот неба назад ни за что не возьмёшь,

разве вот со строкою, бросающей в дрожь,

или только уж вместе с душой -

с незаметной такой, с небольшой.

1999

* * *

Вот зажгу сейчас пять свечек

и отправлюсь на покой -

счастья своего кузнечик,

обязательный такой!

Та ли музыка, не та ли,

забирайся-ка в халат:

мы своё отстрекотали

много лет тому назад -

по лугам, тогда зелёным,

по полям, тогда пустым,

по дорогам беззаконным,

где наш след давно простыл.

И в простывшем этом следе

собирается вода…

но – чего на свете ради? -

закипает иногда.

Ждали чёт, а вышел нечет -

никакого сна в ночи!

Слова своего кузнечик,

поднимайся, стрекочи…

2000

Немного пресной лжи в словах чужих

да пара откровений допотопных:

жизнь учит умирать, смерть учит жить…

но улыбаться учит горький опыт.

Я улыбаюсь: грош всему цена -

одна всему цена, я улыбаюсь.

Полсигареты да глоток вина -

и не страшна, и не нужна реальность.

Но иногда бывает: дверь поёт

и повествуют кухонные краны,

а иногда пускаются в полёт

бумаги со стола – и это странно,

и старые бескрылые слова

внезапно разлетаются по дому -

и пропадает пропадом Москва,

подобная тяжёлому фантому.

А в комнате моей звучит рожок,

и бродит дух ромашки и шалфея,

и зеленеет маленький лужок,

и над лужком кружат дитя и фея.

* * *

Я с четверга до понедельника

не прикасался к словесам -

я слушал пение будильника

и ничего не написал.

Мне лампа, превращаясь в аиста,

напоминала в пустоте,

что всё никак не называется,

а если как-то называется,

то имена всегда не те,

что эта вот большая улица,

простёршаяся по ковру,

под утро вновь преобразуется

в прямоугольников игру,

что эта золотая рощица -

полоски поперёк гардин,

что ни фамилии, ни отчества

у Бога нет – и Он один.

И мирозданье незнакомое

висело неба на краю,

и грусть, ночное насекомое,

дудело в дудочку свою.

* * *

Что это «всё это» – и для чего это всё?

Я не умею дробить этот мир и любить -

и окликают меня то Сайге, то Басе:

горная хижина, вишенно-яблочный быт.

Сбросить сухие заботы и мысли с горы,

сбросить сухие шелка, облачась в облака,

будемте с вами бедны: это значит мудры,

будемте жить на пока, как живут на века.

Что тебе, крошка-цикада, прогнавшая сон?

Ты с темнотою дружи и не знайся со мной.

Ах, ты опять захотела сказать обо всём

в маленькой песне ночной – в полминуты длиной!..

УРОКИ АРАБСКОГО

Когда судьба моя опять

запуталась в своих же струнах,

мне снова стало не хватать

согласных – солнечных и лунных.

И в жёлтом облаке возник

невероятный и нездешний

наездник – кочевой язык

с зелёной веточкой надежды.

Он весь петлял, он был длина,

завязанная узелками,

над ним то солнце, то луна

в одном беспамятстве мелькали,

и под переполох планет

мерцал и ничего не весил

рассеянный двоякий свет

его безгласных тёмных песен.

Строчка мелькнула дальняя

в мороке бытия:

«Стой и держи предания!»

…милая жизнь моя,

стой и держи предания:

через ручей Пока

жёрдочка До Свидания

ах как тонка, тонка!

От поцелуя вечности

замертво падал век -

переживая в точности

заново каждый миг.

Но вылетал из памяти

бабочкою в костёр

выстрел сухого: «Полноте!» -

грохнул – и память стёр.

И, из нездешней общности,

тем, кто пришёл на звук, -

было неважно, в сущности,

как тут кого зовут.

* * *

Жизнь на липочке висит,

потихоньку истекая,

редкий дождик моросит -

это липочка такая,

жизнь на липочке висит.

Между небом и землёй,

между правдою и кривдой,

между волей и петлёй,

между Сциллой и Харибдой

жизнь на липочке висит.

Моросит из мелких сит,

сьшется из тонких книжек;

словно беженец без ножек

дождик по свету трусит.

Жизнь на липочке висит.

Свет струится из апсид -

где Недреманное Око,

глядя грустно и глубоко,

в нашу сторону косит.

Но без страха и упрёка

жизнь на липочке висит.

Вся Россия голосит -

голосиста ли, нема ли,

боль в коляске колесит,

все знамёна поснимали -

жизнь на липочке висит.

Свет струится из апсид -

как-нибудь потом покаюсь,

дождик по свету трусит -

будем счастливы, покамест

жизнь на липочке висит.

2002

И всё-то было хорошо тогда-когда…

пока ещё тогда-когда… хвостом крутило,

и было детство нам, и не хватились тела,

и в область памяти мы заходили с тыла,

а с тыла память коротка и молода.

А на хвосте тогда-когда… висел бубенчик,

и всё вызванивал какой-то там гопак,

и был капризен, переменчив, выкобенчив

и недоверчив – и, мелодию закончив,

обычно спрашивал: «Сначала – или как?»

Ещё к хвосту была приделана трещотка,

прищепка глупая с пурпурным хохолком -

под ней гудела зачарованно брусчатка,

и площадь древняя, как детская площадка,

бурлила дерзким и счастливым языком.

А за трещоткой сразу шла одна жестянка,

она была очаровательно пуста

и говорила быстро, путано и тонко -

хоть речь жестянки не имела ни оттенка,

ни смысла, но… какие общие места!

А за жестянкой на хвосте неслась гирлянда

из огоньков, сзывавших весь честной народ

туда, где весело, туда, где многолюдно,

где очень скоро всё пройдёт – и пусть, и ладно,

и хорошо, что очень скоро всё пройдёт!

А за гирляндою стрелой неслась орава,

в те дни входившая ещё в состав хвоста, -

она ревела так небесно и дворово,

что жизнь от этого немыслимого рёва

внезапно делалась блаженна и свята.

А в ту ораву вплетена была надежда -

на что надежда… да забыл уже на что:

на золотое, на сыпучее однажды -

однажды, как-то повторившееся трижды

и провалившееся в то же решето!

Вот и гадай теперь, не слишком ли мы быстро

неслись за веком!.. – через площадь, через мост:

туда, где будущего старенькая люстра

да очертанья безобразнейшего монстра,

на много лет опередившего свой хвост.

2000

* * *

Что за блажь – ловить приметы

в сущем – прежнего? И всё ж:

вот зима, когда-то – лето,

вот метель, когда-то – дождь.

Пересмешник, соглядатай

смотрит с неба: всё прошло.

Вот число, когда-то – дата,

да теперь уже число.

Кружит в белой круговерти

настоящая зима…

Всё бело на белом свете,

но и свет когда-то – тьма,

но и грусть когда-то – радость,

но и плач когда-то – смех,

но и встать когда-то – падать,

но и жизнь когда-то – смерть.

А давно ли – Божья Милость

и заботы ни одной… -

всё, что пелось и любилось

мальчиком – когда-то мной?

* * *

Когда весь твой мир собрался в полёт,

всё так и так смещено:

рисует ли музыка, кисть поёт -

не всё ли тебе равно?

Балуйся хоть красками, хоть вином,

хоть рифмами, хоть водой -

ты всё о своём, ты всё об одном -

всё с тою же ерундой.

Ты выберешь мёд и выберешь лёд,

ты выберешь круг и крест,

а Тот-Кому-Это-Надо придёт

и всё подчистую съест.

Но что ж горевать, раз любой состав

на свете, любая смесь

на то и рассчитаны, чтоб, создав,

как можно скорее съесть!

А полный бедлам в твоей мастерской…

не ройся в нём, подожди:

ведь Тот-Кто-Водит-Твоей-Рукой -

ему в этом нет нужды.

Он улыбнулся – и был таков:

на облаке укатил:

тот автор – всех на свете стихов

и всех на свете картин.

* * *

Не по этой ли отправиться улице,

не на этот ли случайный просвет -

осторожно рифмуя что рифмуется

и совсем не рифмуя – что нет?

Стихотворство, беспечное насилие!

Целый мир загоняется в силок,

и меняется белое на синее -

чтобы эхо поймать и приручить…

Но охотиться за эхом в дороге ведь

не умней, чем за фалдами плаща!

Ах, ничто ни к чему бы не пристёгивать,

что не хочет гулять сообща:

не навязывать вожжам этот мелочный,

жалкий дождик, боящийся вожжей,

а затейливейший крендель над булочной

отпустить в незатейливый полёт…

За свободу, мой друг, за неравенство,

за святое одиночество лет,

за глухое ущелье Мне-не-Нравится,

за далёкую пустошь Нет-так-Нет,

за петлянье по окраинной улице,

за изодранную в клочья тетрадь -

и за всё, что ни с чем не рифмуется

никогда, ни у кого и нигде!

* * *

Строго так, как назначили Бог и Природа

(а других я не знаю богов и природ),

я живу в окружении всякого сброда -

я люблю всякий сброд:

из вралей, неумех, да нерях, да отпетых

идиотов (огни, мотыльки, корабли) -

помешавшихся на неделах, непобедах,

запивающих небом нехватку земли.

У них глупые выходки, дикие лица

и блудливые и роковые глаза,

а в петлицах у них – у кого небылица,

у кого помазок, у кого стрекоза.

И уж так повелось в золотой этой роте -

хохотать да друг друга лупить по бокам,

предавать – хоть меня – на любом повороте,

и бросать – хоть меня – на съеденье волкам,

загонять – хоть меня – в пасть к зелёному змию

и, совсем без каких-нибудь дружеских чувств,

издеваться над тем, чего я не умею

и чему никогда уже не научусь.

У нас принято так: пропадать на полгода,

умирать в одиночестве и вдалеке…

а из общего есть у нас только свобода -

и не то чтобы вся – по обрывку в руке:

по клочку, по смычку, по надломленной сабле…

но когда заиграем мы, ты наконец

вдруг поймёшь, что такое – звучанье в ансамбле,

что такое – музыка свободных сердец.

2004

* * *

Мой дом… я не скажу дурдом,

но дом, который словом «дом»

я назову с большим трудом,

остался за спиною.

…хоть тот, где буду я потом,

не лучше, но вопрос не в том,

а в том, что славно за бортом…

и мой laptop со мною.

Вот, правда, Время – начеку:

следит, как я беспечно тку

по тридцать лет одну строку

и в ус себе не дую, -

и всё заносит в свой архив

(сегодня, дескать, был ленив),

но что же – Время?., только миф,

и мой laptop со мною.

Да Небо смотрит свысока -

на нерадивого сурка -

длинна ли, стало быть, строка

и не пора ли, дескать,

поставить точку, голубок,

и годы свить в один клубок,

но что же – Небо?., только Бог -

и мой laptop со мною.

А больше-то – какой надзор?

Лети себе, как прочий сор,

не сея спор, не зная ссор

с реальностью чумною!

Блуждай среди заветных троп,

а там… там после нас потоп,

но я с тобою, мой laptop, -

и мой laptop со мною.

* * *

Беспечные слова за поздним чаем -

попу сто словим, милые, пока

сентябрь не обрушится молчаньем

и слова не спугнёт, как мотылька.

И станет тихо – и над полой чашкой,

перед её внезапной глубиной,

душа замрёт, от тишины легчайшей

отведав – от осенней, от шальной.

Слов нет – с домов на юг слетают крыши,

слов нет – и дверь на юг летит с петель,

слов нет – и слышно только, как неслышно

на юг за ними август полетел.

Слов нет – и непонятны начертанья

затейливейших теней вдоль стены

в начале ночи.

Я Вам почитаю:

стихи не нарушают тишины.

МОНТИ. ЧАРДАШ

Как странно: скрипка в переходе

подземном! Это для кого?

Ни при какой погоде, вроде,

сюда не ходит божество:

сюда не ходит божество -

тут обитает большинство.

Но выкомаривают Монти

три развесёлые струны!

Теперь, когда страна в ремонте,

им нету дела до страны.

Им нету дела до страны:

они исправны и длинны.

Хромой ли это бес Лесажа

трясёт изнанкой бытия,

чтоб на счастливые пассажи

просаживалась жизнь моя?

Ах, жизнь погибшая моя,

пустая да беспутная!

А всё о распоследнем моте

рассказывает горстка струн:

мой кошелёк к услугам Монти -

и даже пешеход-ворчун

мне говорит: – Поэкономьте! -

Но я всегда плачу за Монти.

* * *

Что-то кажется небо уж слишком суровым,

что-то кажется истина чуть ли не злой -

не пойти ли опять на охоту за словом,

не поймать ли его высоко над землёй?

Полоумный зигзаг – непонятный, пернатый -

прекращён в облаках, а остаток – в руках,

и уже я с улыбкой и с трубкой пирата

вопрошаю его, бедолагу: ну как?

Всё на свете воротится, я объясняю,

всё, что пущено жить, возвратится назад -

и без грусти смотрю на далёкую стаю

мелких воспоминаний, построенных в ряд,

и уже собираются в четверостишье

из каких-то окрестных садов и лесов

на ближайшей одной скособоченной крыше

воробьи моих слов.

* * *

За Кудыкиной горой

нарисован в небе рай -

и написано чернилом

возле рая: «Не горюй».

На фанере голубой

пара-тройка голубей,

нарисованные мелом,

говорят между собой.

Апельсин и ананас,

размещённые анфас,

человечьими глазами

смотрят пристально на нас.

А в румяных облаках

скачут кони в яблоках,

в винограде и в изюме

и с хоругвями в руках.

И святых суровых строй

за Кудыкиной горой

гонит в шею иноверца

хворостиною сырой.

Меж раскрашенных планет

вместо Бога – тусклый свет:

Бог бывает только в сердце,

а снаружи Бога нет.

2006

ХОДИТ ДРЁМА ВОЗЛЕ ДОМА

Вот… ходит дрёма возле дома: так, помнится, мне пела мама -

уже не помнится когда… в одни старинные года!

И песенка вокруг летала, пока деревенело тело

и речкой тёмною плыло – в края, где, может быть, светло.

Вот ходит дрёма возле дома: тяжёлая такая дума

(пятидесятых ли годов?) – и весит тысячу пудов,

и смотрит невозможно косо, то есть совсем без интереса,

на дно исчерпанного дня – и всё равно не видит дна.

Она в одеждах полосатых (так точно, из пятидесятых:

там просто помешались все на клетке и на полосе!)

идёт себе походкой чинной, как на прогулке заключённый,

без цели, всё равно куда: пятидесятые, да-да…

И время (бремя, племя, стремя) идёт за ней, теряя имя

шаги считая в полутьме: раз… десять… сто (журавль в уме), -

идёт за ней походкой чинной, как на прогулке заключённый,

и жмётся к бедному жилью, сходя с ума по журавлю…

Так ходит сторож в тёплых ботах – среди складов, жульём

забытых,

обозревая не ему принадлежащее сквозь тьму,

он ходит просто для порядка, постреливая (правда, редко),

но выстрелы его немы и, в общем, не тревожат тьмы.

Ничто не спит на самом деле: ещё полугорят медали

и полублещут ордена (которым родина цена),

и полусонные куранты ещё роняют комплименты

эпохе наших славных дел, – как говорит политотдел.

Долистываются знамёны, дочитываются романы,

с нажимом, но без суеты довинчиваются винты,

задёргиваются завесы, дописываются доносы -

хоть и небрежно, вполруки, но всё ж… цепляются крючки!

А героические будни и героические бредни

клюют носами в стороне – для вида, но бодры вполне -

и не свалить их ни в какую (я никого не упрекаю!)

ни доводом, ни топором: ещё не скоро грянет гром.

И ходит дрёма возле дома – прислушиваясь, нет ли грома

далёко за каким бугром… (ещё не скоро грянет гром),

принюхиваясь, нет ли дыма – какого-нибудь возле дома,

но воздух пуст и нелюдим: ещё не скоро будет дым.

И кот, покушав слишком жирно, хоть и мурлыкает мажорно,

но постоянно начеку: чекист, сжимающий чеку!

И сквозь опущенные веки два попугайчика, две буки,

насупясь, наблюдают тьму: зачем, а также почему?

И ходит дрёма, ходит дума, дебелая такая дура,

бубнит, бубнит себе под нос (и всё-то, видимо, про нас!) -

с расширившимися зрачками и утолщёнными очками -

очками, честно говоря, посаженными на нос зря:

бесплотны, стало быть, виденья – летучи, стало быть, идеи…

что без очков, что сквозь очки мы выглядим как дурачки!

…мы дети, дорогая дрёма, и наша жизнь необозрима,

и наше завтра далеко, и наша пища – молоко,

мы безопасны и безвинны, и мы уж спим наполовину,

у нас уже глаза косят, а завтра нам с утра в детсад -

на сонных санках, по сугробам – к товарищам, чужим и грубым,

тая от их большой семьи свой клад – «А ну-ка отними!»…

Мы безопасны и безвинны, и мы уж спим наполовину,

и тратить ленинский прищур на нас немножко чересчур.

Но ходит дрёма возле дома… и вот ведь не проходит мимо

нас, малолетних – Бог прости, не спящих после девяти:

«Всем спать! Лицом к стене, гадёныш! Чего ты вертишься

и стонешь?

Прожуй печенье! Прожевал – и руки, стало быть, по швам!»

Она уже почти что дома – железная такая дама

в телячьей коже (в январе!) и с пистолетом в кобуре,

она уже к столу уселась, на маму с папой покосилась,

командует: «Открыть буфет! Дать мне варенья и конфет!»,

а те – дрожащими руками – не могут справиться с замками,

и слышен дрёмы лёгкий смех: «Вас завтра расстреляют всех!..

Ну, а пока – в постель». И снова – вокруг ни слова, ни полслова.

Сплошной отбой. Сплошной бай-бай. И шепчет мама:

«Бог с тобой!»

1997

С МИСТЕРОМ ХОРТОНОМ

* * *

«Ах, где тонко, там и рвётся!» -

утверждает половица,

развеселая девица (лет пятидесяти двух).

Чу, крадётся мистер Хортон -

гость ночной с вином и тортом

и с орудиями пыток: добрый вечер, dear Sir!

…он, как месяц из тумана,

вынул ножик из кармана

(десять пачек цитрамона приготовились к прыжку)

и сказал с улыбкой мирной,

покачавши эфемерной

головой заокеанской: – Буду резать, буду бить!

Я ответил: «Вот как славно!»

(словно так и есть, и словно,

прочих планов не имея, я того и ожидал),

но спросил – ещё до старта:

«Как насчет вина и торта?»

– Ах, поставьте в холодильник, нам покамест не до них!

И, держа свой тонкий ножик

осторожно, как подснежник,

он (художником художник!) глаз прищурил голубой

и заметил: – Дело к ночи -

значит, так или иначе…

И воткнул в меня свой ножик как пришлось: пришлось в висок.

Я воскликнул: «Мистер Хортон!..»

Но, прикидываясь тёртым,

мистер Хортон усмехнулся: – Вы как будто в первый раз!

Между тем при Вашем стаже

Вы могли бы боли те же

принимать, как принимают, скажем, ванну или душ.

И, оставив нож воткнутым,

мистер Хортон как по нотам

стал разыгрывать со мною задушевный разговор.

Мне – из уваженья, в общем,

к обстоятельствам зловещим -

ничего не оставалось, как любезно отвечать.

Приступ первый

– А скажите для начала:

Вас бы очень огорчило,

если б ножик был короче и тупее раза в два?

Впрочем, лучше Вам, пожалуй,

промолчать: вопрос тяжёлый,

а тяжёлые вопросы Вам пока не по плечу.

Так что мы начнём с простого,

как параграф из устава:

сколько будет сорок тысяч разделить на тридцать два?

Но у Вас такая мина,

будто Вы объелись тмина, —

ну нельзя же так, голубчик, из-за всякой ерунды!

Посудите сами: боли -

те, что есть, и те, что были, —

это, так сказать, не боли, а не более чем… так,

чепуха на постном масле -

в смысле терпкости и в смысле

тех, которые Вам дальше предстоят, мой дорогой.

Я сравню их с острой пиццей,

ибо я любитель специй -

всяких перцев, всяких травок, всяких лезвий и бичей,

чтобы жгло, но не сжигало:

наподобие глагола,

только дольше и сильнее-раз примерно в миллион.

Жизнь, бывая слишком пресной,

часто кажется напрасной:

день прошёл, как скорый поезд через пригород ночной, —

не пытай аборигенов,

сколько было в нём вагонов,

ибо спали и, конечно, не успели сосчитать!

Но представьте: тот же скорый

прилетел небесной карой -

снёс вокзал и переехал сто пятнадцать человек:

расспроси аборигенов,

сколько было в нём вагонов

и какие занавески, – всё узнаешь в тот же миг!

Я к чему про всё про это:

боли, скорби и утраты -

что они если не вехи, отмечающие путь?

Ведь иначе-то, без болей,

милю пролетишь за милей -

и не вспомнишь, как летелось, где летелось и куда!

Так что я на Вашем месте

был бы счастлив хоть отчасти,

что приходит мистер Хортон и даёт Вам редкий шанс

измерять Ваш день бездонный

единицами страданий -

от страданья до страданья, это ли не благодать?

Вы отмечены особо -

так скажите мне спасибо

за попытки подраскраситьВашу бледную судьбу!..

И, размазывая слёзы

благодарности, я сразу:

Отвечал: «Ах, мистер Хортон, как Вас не благодарить!»

Приступ второй

– Между прочим, друг любезный,

где, как только не над бездной,

полноценно проживаешь ускользающую жизнь!

Ваши глупые попытки

полагаться на таблетки

умаляют прелесть пытки – прекратите наконец…

Будьте, так сказать, мужчиной -

и покончим с чертовщиной

вроде всяких препаратов: это ж просто стыд и срам!

Встретьте новый тур улыбкой -

и покажется голубкой

боль, которая казалась ястребом полдня назад.

Вы же, видимо, не против,

если, массу сил потратив

на один весёлый приступ, Вы сумеете потом

на втором поэкономить?

Вы ведь знаете на память

Ваших болей расписанье и сценарий Ваших мук.

Я не то чтоб ободряю…

просто сделайте игрою

то, что кажется кошмаром: поприветствуйте кошмар!

Если уж страдать, то с песней,

и причем отнюдь не с постной -

с настоящею, с походной… с маршем, тысяча чертей!

Как любой палач, я тоже…

мягок – и причём не реже,

чем какой-нибудь влюблённый с серенадою во рту, —

и совсем мне не отрадно

наблюдать, что Вам так трудно,

если я, допустим, спицей протыкаю Ваш зрачок.

Пытка в настоящем смысле -

как и прочие ремёсла -

тоже дело вдохновенья, а не просто абы что:

ведь с надорванной душою

не сломать красиво шею -

так что в Ваших интересах душу мне не надрывать.

Так-то, друг Вы мой… короче,

сделайте же шаг навстречу:

усмехнитесь, пошутите – человек Вы или кто?

Мы ведь как иголка с ниткой -

но одной неточной ноткой

Вы способны всё разрушить, весь наш творческий союз!

Вы б попробовали лорду

Байрону состроить морду

в тот момент, когда он пишет «Чайльд-Гарольда», например, —

не видать тогда нам «Чайльда»…

разве это не печально,

если Ваша морда – лорда вышибет из колеи?

Тут и сам он впал в печальность -

и, нацеливаясь в челюсть

золотым своим кастетом, выразительно вздохнул.

И, хотя мне было тяжко,

я пропел ему частушку,

чтоб народная частушка ободрила палача.

Приступ третий

– Так-то лучше, мой хороший!

Правда, этой вот парашей,

только что пропетой Вами, мастера не вдохновить.

И, хотя прогресс заметен,

слишком много красных пятен

на лице у Вас, а это неприятно наблюдать.

Вы поймите, Бога ради:

Ваших болей нет в природе -

это плод воображенья, выросший на пустыре!

Подойдёшь к нему поближе

и поймёшь, что большей блажи -

лажи! – не сказать ни в сказке, ни пером не описать.

Всё вокруг – одни мониста

в пальцах иллюзиониста:

дунул-плюнул-переплюнул – и пропало всё вокруг,

сколько ты потом ни ахай -

только кролик вислоухий

в лаковом сидит цилиндре, улыбаясь невпопад…

Кролик, как это ни глупо, —

явь, всё остальное липа:

ничего не существует, кроме кролика, – божусь!

Даже фокусник – подделка,

он продержится недолго

и исчезнет, а вот кролик – это вечно, это да!

Носом хлюпни, слёзы вытри -

жизнь подобна лёгкой сутре:

спишь и видишь, а проснёшься – всё рассеялось давно,

носом хлюпни, слёзы вытри -

ты сидишь в кинотеатре,

и механик полупьяный крутит плёнку не туда.

И вращаются колёса

в направлении от леса

о ту пору, как повозка едет строго в этот лес, —

но, пока Вы наблюдали

за повозкой, Вас надули -

и очнётесь не в лесу Вы, а в пустыне, дурачок!

Так и тут вот: Вы на страже

Вашей боли… дескать, Боже,

сколько ж можно и доколе, чёрт бы всех бы вас побрал

с этим пеклом, с этой лавой!..

Вы же всадник безголовый -

голова болеть не может, если нету головы!

Хоть спросите у Майн Рида,

хоть у прочего народа!

Что майн риды, что народы скажут: так оно и есть -

а таких фантомных штучек

у отсутствующих точек

сколько хочешь: эти штучки хоть кого сведут с ума.

И, вогнав мне гвоздь в затылок,

крякнул он: – Психопатолог -

вот кто нужен Вам, пожалуй, ибо Вы, голубчик, псих…

Я б кивнул, даю вам слово,

но, когда ты безголовый,

получается, что, в общем, и не очень-то кивнёшь…

Приступ четвёртый

– Что же… – он взглянул победно, -

спите дальше беспробудно,

если любите кошмары! Говорят, на вкус, на цвет…

Сон хорош, когда он вещий,

но… как собеседник спящий

Вы мне малоинтересны, откровенно говоря.

Сон уносит Вас отсюда -

ничего себе беседа,

если Вас почти что нету в поле зрения! Алло,

дайте мне хоть знак, что живы:

смотритесь Вы так паршиво,

будто без предупреждены дали дуба наконец…

Коли так, то горько, горько…

У меня вот тут есть гирька

небольшая, килограмма на четыре – нет, на пять:

Если Вас шарахнуть в темя

и спросить, как Ваше имя,

Вам же даже и не вспомнить – хоть горшком Вас назови!

Впрочем, имя… имя – немо,

боль терзает анонима,

ей с высокой колокольни наплевать, кого как звать,

ей что Вы, что… Чарли Чаплин:

каждый за полцента куплен

и готов служить ей – лишь бы не терзала без конца:

гимны петь; язык поганя,

говорить «моя Богиня»,

предварять любую прихоть, пребывая начеку,

спать в ногах и кушать падаль,

с бантом танцевать, как пудель,

и вылизывать ботинки – после дождичка (в четверг)!

Боль – Царица, Боль – Хозяйка

(«Знаю, больно… знаю, зайка!»),

только хлыстиком нацелит – станет шёлком кремешок!

Где уж там свобода воли -

тут одна свобода боли:

абсолютной, что твой разум абсолютный – мировой.

Кто Вы ныне? Вы игрушка…

деревянная матрёшка -

в недалёкой перспективе вся сходящая на нет.

Вот и прекратилась личность -

остаётся только вечность:

масса времени и места – заходите навсегда!

В этой массе Ваша масса -

небольшой кусочек мяса:

это мясо для разделки (для разделки под орех) -

дух скончался, разум помер…

как Вам мой блестящий юмор?

Я ведь лезу вон из кожи, чтобы Вас развеселить!

И, протягивая лапки,

я подобие улыбки

подарил ему на память – перед тем как ускользнуть

в бессознательную область…

Он сказал: – Меrci за доблесть,

только я, прошу прощенья, задержу Вас на часок.

Приступ пятый

– То Вы распускали нюни,

то теряете сознанье -

прямо царская невеста, а не гражданин страны!

Как же можно, извините,

на такой высокой ноте

взять и попросту исчезнуть – по-английски, так сказать?

Кстати, эти англичане…

Я бы сдох от огорченья,

если б чем-нибудь случайно сам бы их напоминал.

Старые комедианты!

Истерические бунты -

это дело их холёных рук – по локоть в перстеньках.

Их дожди и их туманы,

разумеется, отменны,

или Тауэр, допустим, превосходный бастион,

или Кромвель – тоже душка,

или… эта нескладушка -

лимерик! – надёжней нету средства против стариков!

Но зато всё остальное

в этом самом Альбиное -

извиняюсь, Альбионе – просто оторви да брось:

королева с глупой ролью

ветхого мешочка с пылью,

пара пэров, пара сэров да с полсотни париков -

вроде как над стариками,

только их под париками

часто просто не бывает: хватишься – да где ж старик?

Обратишься к камеристке -

«Удалился по-английски!» -

…значит, то ли стрекача ли – задал, то ли дуба – дал!

Старики – они ведь прытки:

раз – и в дамки… то есть в предки!

И ищи потом по стенам – средь портретов родовых,

а на стенах – холст да масло,

то есть ни полпенса смысла:

сто балбесов в толстых рамах – и ни слова, ни гугу!

Что ни Авель, что ни Каин -

поглядишь: давно покоен -

и поди пойми, какой он был при жизни старикан!

Все надменные, как цапли, —

и не скажешь, что усопли,

будто правда удалились по-английски в мир иной…

Да и Вы туда же, впрочем…

дескать, так: возьмем и спрячем

нашу индивидуальность в некое небытие!

А другим одна досада -

как бы к Вам туда отсюда…

чтоб на все на Ваши муки поглядеть одним глазком!

Я подумал: что за притча!..

я отважился напрячься,

ненадолго отложивши посещенье мира грёз, -

и, почти теряя разум,

простонал: «Не верю грёзам!» -

чувствуя, как мистер Хортон водит бритвой по щеке.

Приступ шестой

– Вы, пожалуй, дайте клятву,

что боготворите бритву,

потому что я иначе Вас не стану щекотать, —

ибо мне на самом деле

важно, чтобы Вы хотели

выйти за свои границы – захотите наконец!

Вы ведь в курсе, что граница -

это только то, что мнится,

что граница не снаружи, а наоборот – внутри?

Где поставишь, там и станет:

этот стонет – тот не стонет,

ибо взял и передвинул пограничные столбы!

Полицейские, таможня -

привиденья: как же можно

слушать тех, кого ты сам же сдуру и понаплодил?

Без тебя б тут было пусто -

и везде росла б капуста

или сахарная свёкла, скажем… на худой конец!

Никаких тебе туристов,

никаких тебе арестов,

никаких контрабандистов, перебежчиков и проч.:

вынешь линию из мысли -

и катайся сыром в масле

по всему по белу свету, ибо нет других границ!

Так и с болью: нестерпимо -

то, чему мы дали имя

«нестерпимое»… терпенью, значит, подведя черту.

А вот если б эта пытка

называлась «незабудка»,

Вас от пытки бы тогда бы за уши не оттащить!

Вот Вам веха… или вешка:

мир – словесная ловушка,

Вы, мой милый, просто жертва Вашего же словаря,

превращенная в игрушку…

всё на свете понарошку:

позабудь значенье слова – и рассеется предмет.

Всё на свете в Вашей власти,

и от радости до злости

расстояние – три звука, три мгновения пешком!

А от злости и до лести

(пусть хоть лопнут моралисты!) -

только два, причём пешком же… так сказать, рукой подать.

Нету «высшего закона» -

есть законы лексикона:

назовите дом тюрьмою – и не выйти за порог,

назовите дом ковчегом -

и, глядишь, под стать пичугам,

через миг, покинув землю, сядете на Арарат!

Ой, у Вас порез на шее…

впрочем, ранка небольшая

и едва ли помешает продолжать наш разговор…

Право, жаль, сказать по чести,

что Вы снова безучастны…

«Нет, – воскликнул я, – вглядитесь: я живее всех живых!»

Приступ седьмой

– Ох, как трудно Вам поверить…

но не буду лицемерить:

Вы на вид скорее живы, чем мертвы, да вот внутри

Вы щепотка бренной пыли,

Вас сто лет назад отпели

и оплакали, а после с почестями погребли.

Право, Вы весьма умело,

хоть и не сказать чтоб мило,