Текст книги "Недавние были"

Автор книги: Евгений Коковин

Соавторы: Илья Бражнин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Илья Яковлевич Бражнин

Недавние были

Илья Яковлевич Бражнин, автор широко известных книг «Моё поколение», «Друзья встречаются», «Сумка волшебника» и ряда других, своим творчеством прочно связан с Севером, с Архангельском, где прошли его детские и юношеские годы.

В своей книге И. Бражнин с теплотой и лиричностью рисует картины старого Архангельска, рассказывает о проводах архангелогородцами экспедиции Георгия Седова к Северному полюсу, о выставке картин ненецкого художника Тыко Вылко, о встречах со Степаном Писаховым и Борисом Шергиным, о жизни литературного Архангельска той поры и многих других «недавних былях», не утративших своего интереса и в наши дни.

Евгений КОКОВИН. ЩЕДРОЕ СЕРДЦЕ ПИСАТЕЛЯ

Автор этой книги – известный советский писатель Илья Яковлевич Бражнин – о своей жизни рассказывает так:

«Родился я на Волге, рос на Северной Двине, доживаю дни свои на Неве. Все три реки хороши и примечательны по-своему. Но всех милей мне всё же моя Двина».

Да, Илья Яковлевич сейчас живет в Ленинграде, но детство и юность его проходили в Архангельске. Потому он по праву считает себя архангелогородцем и гордится этим. И большинство своих произведений – романы, повести, рассказы, очерки он посвятил нашему Северу. Несмотря на то, что в возрасте своём писатель уже перешёл на восьмой десяток, работает он плодотворно, с юношеской страстностью и увлечением – «ни дня без строчки».

С горечью вспоминает старый писатель свое детство. А оно было тяжелым, нищенским. Едва Илюше исполнилось шесть лет, умер отец. Огромная семья, где будущий писатель среди детей был двенадцатым, осталась без каких-либо средств к существованию. Лишь когда подросли старшие братья и стали работать, младшие получили возможность учиться.

Девяти лет Илюша Бражнин поступил в трехклассную начальную школу, а по окончании её сразу же – во второй класс открывшегося в Архангельске реального училища.

Литературные наклонности у Ильи Бражнина проявились рано. Первое стихотворение он написал в четырнадцать лет. В июне 1917 года по окончании реального училища девятнадцатилетний юноша поступил работать в редакцию газеты «Известия Архангельского Совета рабочих и крестьянских депутатов», редактором которой в то время был руководитель Архангельской большевистской организации Ян Тимме.

Вскоре в Архангельских «Известиях» появился первый фельетон Ильи Бражнина «Царьградские штучки» на антирелигиозную тему. После этого на страницах газеты стали постоянно печататься его фельетоны и статьи.

До 1922 года Илья Яковлевич служил в Красной Армии. Демобилизовался он в Петрограде и с тех пор стал профессиональным журналистом.

Илья Бражнин печатался в «Правде», «Красной газете», «Ленинградской правде», «Комсомольской правде», а также в журналах «Юный пролетарий», «Красная новь», «Звезда», «Ленинград» и многих других.

За тридцать лет работы в советской печати Илья Бражнин прошёл суровую и прекрасную литературную школу, газетно-журнальные «университеты» от самых нижних ступеней – репортера и литправщика до заместителя редактора и литературного редактора журнала.

Впервые как беллетрист Илья Яковлевич выступил в 1928 году с романом «Прыжок». Двадцатые годы были временем бурной активности и роста молодёжи, особенно комсомольцев, под руководством Коммунистической партии смело бравшихся за самые трудные дела на самых ответственных участках строительства Советского государства. Комсомольцы жили горячо, работали увлечённо, самозабвенно, с полной отдачей всех сил.

Об этих комсомольцах, об этой героической молодёжи, о славных её делах и рассказывал Илья Бражнин в своём первом романе. «Прыжок» имел большой успех. В Ленинграде не было буквально ни одного предприятия, учреждения, клуба, Дома культуры, где не устраивались бы диспуты по этому произведению. Остро и смело поставленные в романе вопросы воспитания молодежи волновали всех.

В течение первых двух лет роман издавался шесть раз.

Молодые советские люди – главные герои не только «Прыжка», но и большинства последующих романов, повестей, книг, очерков Ильи Бражнина.

Одна из основных тем писателя – тема борьбы советского народа за свободу и независимость, борьба за революцию, за лучшее будущее человечества. Теме гражданской войны посвящены его роман «Друзья встречаются», повести «Даша Светлова», «Страна Желанная».

Илья Яковлевич Бражнин написал много прекрасных книг. Лучшими из них несомненно являются романы «Моё поколение» и «Друзья встречаются».

Эти два произведения сюжетно совершенно самостоятельны. Действие в них происходит в предреволюционном Архангельске, затем в том же городе во время интервенции и на Северном фронте. Но в обоих романах – одни и те же герои, что подчёркивается и названием второй книги.

Я люблю эти книги не только за то, что в них показаны Архангельск, Север, жизнь архангелогородцев, наших земляков. Они мастерски написаны, с подлинной художественностью, с широкими масштабными обобщениями. Я люблю главных героев Бражнина за страстность и чистоту их душ, за их светлые устремления и высокие идеалы. Привлекают их доброта и непримиримость к злу, ко лжи, к мерзостям жизни в условиях царского времени. Чувствуется, что образы эти созданы талантом доброго художника.

Впервые я прочитал северные романы Ильи Бражнина еще до войны. Архангельск, его улицы со старыми названиями, Северная Двина, отдельные дома, сады, пристани – всё это выписано очень точно, до мельчайших подробностей, но без надоедливого описательства. Родной город И. Бражнина встаёт в романах живым образом, широкой и яркой панорамой, создавая которую, художник пользовался всеми красками, всеми тонами и полутонами. Так показать Архангельск мог только высокоодарённый человек, хорошо знающий город и страстно любящий его.

Оба романа наполнены действием, большими событиями, борьбой.

В первом из них рассказывается об архангельской мужской гимназии, о её гнусных порядках и нравах, типичных для подобных учебных заведений того времени. Гимназисты сопротивляются драконовским законам установленным начальством, протестуют против вопиющей несправедливости, солдафонства и хамства многих учителей, подхалимства и шпионажа. Учащиеся тоже классово делятся, и между собой у них идёт непрерывная борьба. Сопротивляющиеся – сыновья слабо обеспеченных и совсем не обеспеченных родителей. Это, конечно, ещё не революционеры: они ещё мальчишки, которые не прочь иногда подурачиться, напроказничать. А сопротивляться, бороться их заставляет сама жизнь.

На фоне этой борьбы показана чистая и сильная, тоже сопротивляющаяся лжи и насилию любовь Илюши Левина и Ани Тороповой.

Роман «Друзья встречаются», описываемые в нём события многим северянам знакомы. Одни были участниками или свидетелями их. Другие знают об этом из литературы. И всё равно роман И. Бражнина читается с огромным интересом. Тому помогает писательское мастерство автора, ярко и убедительно нарисованные им картины героической истории Советского Севера.

Недавно я вновь перечитал северные романы Ильи Бражнина. Прочитал с не меньшим удовольствием, чем прежде, и, кстати, нашёл в них для себя ещё много нового. А это лучшее свидетельство их высоких достоинств. Известно, что хорошую книгу можно и должно читать и перечитывать. И каждый раз она будет раскрываться для вас всё большим своим многообразием, своими новыми качествами.

К тематической линии романа «Друзья встречаются» приближаются книги И.Я. Бражнина посвященные Великой Отечественной войне. В этой титанической борьбе нашего народа писатель не ограничился ролью свидетеля и наблюдателя. Он был активным участником её. Илья Яковлевич ушёл на фронт на третий день войны и вернулся домой лишь в сентябре 1945 года.

Первые тринадцать месяцев войны Илья Яковлевич провёл на Карельском фронте, работая в газете «Часовой Севера», а последующие три года находился с редакцией газеты «Сталинский воин» на Четвёртом Украинском фронте. Одновременно в течение всей войны Илья Бражнин был спецкором «Правды» и печатал на её страницах фронтовые очерки, статьи, оперативные корреспонденции.

За время, войны писатель прошёл с войсками действующей армии по Заполярью – Кольскому и Рыбачьему полуостровам, по Центральной России, Украине, Причерноморью, Приазовью, Крыму, Прикарпатью, Карпатам, Польше, Верхней Силезии, Чехословакии – до Праги.

В самые трудные для нашей Родины времена – в декабре 1941 года И.Я. Бражнин вступил в члены Коммунистической партии.

Около шестисот очерков, статей, корреспонденции Бражнина было опубликовано в различных газетах в годы войны. За свою безупречную и оперативную журналистскую работу писатель был награждён орденами и медалями.

Творческим результатом участия в войне И. Бражнина явились книги «Крылатые воины» (очерки о лётчиках-истребителях), «Северные богатыри», «Военные рассказы», повесть «Главный конструктор», «В Великой Отечественной» (трилогия записок военного корреспондента – «Северная тетрадь», «Южная тетрадь» и «Западная тетрадь»).

Кроме этих книг, в послевоенные годы Илья Яковлевич опубликовал повести «Мечта бессмертна», «Он живёт рядом», «Как мимолётное виденье», «Маленький и большой», «Сирень на Марсовом поле», романы – «Голубые листки» и «Светлый мир». Последний роман написан на близкую писателю тему, к которой он часто обращался и раньше. Это – тема спорта, физического воспитания. Об этом им уже были созданы повести «Мяч и солнце», «Их пятеро», «Линия бега», сборник своеобразных познавательных очерков «Алые майки».

Особое место в творчестве Ильи Бражнина занимает драматургия. Наиболее значительные его пьесы – «Крылья» и «Он живёт рядом». Первая была поставлена на сцене Академического театра драмы имени Пушкина в Ленинграде, вторая – в Академическом театре имени Моссовета в Москве.

И.Я. Бражнин выступает и в необычном для него жанре – как переводчик-поэт. Он впервые перевёл с украинского языка на, русский поэму Ивана Котляревского «Энеида». Существуя на украинском языке, она более полутораста лет оставалась не переведённой на русский, так как многие авторитетные специалисты считали, что колорит этого блистательного произведения настолько густ и своеобычен, украински локален, что перевести его на другой язык невозможно. И действительно, переводчику встретились огромные трудности. С перерывами И. Бражнин работал над переводом «Энеиды» двадцать лет. Поэма в 7300 строк обрела новую жизнь, выйдя в свет на русском языке в 1953 году. Она разошлась очень быстро, и вскоре Гослитиздат переиздал её, массовым тиражом.

В 1968 году общественность отметила семидесятилетний юбилей Ильи Яковлевича Бражнина. Но он не сложил своего любимейшего оружия – продолжал писать, создавать новые и новые книги. Совсем недавно вышла в свет его книжка «Сумка волшебника» – произведение весьма необычное по жанру и как бы подытоживающее более чем полувековой творческий путь писателя. Сейчас Илья Бражнин написал вторую книгу «Сумки волшебника» и вот эту книгу о Севере – «Недавние были», которую вы, читатель, держите в руках.

Большой популярностью пользуются у зрителей телевизионные спектакли по повестям И. Бражнина «Как мимолётное виденье» и «Сирень на Марсовом поле».

Сотрудничая более трех десятилетий в газетах и журналах, Илья Яковлевич много ездил по стране, по городам, сёлам, новостройкам. Это писатель большого жизненного и литературного опыта. Своё умение и опыт он охотно и любовно передаёт литературной молодёжи.

Книги Ильи Бражнина переведены на польский, румынский, чешский, болгарский, английский и другие языки.

«Но всех милей мне всё же моя Двина» – это не просто слова. Илья Яковлевич доказал, подтвердил их своими лучшими, талантливыми книгами.

Своё щедрое творческое сердце писатель отдал до самозабвения любимому им Северу.

Евгений КОКОВИН

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Книга эта – о Севере и северянах, которые питали моё творчество долгие-долгие годы.

Первый, хотя и не единственный, герой её – Архангельск, милый мой и неповторимый Архангельск.

Я приехал сюда в начале века трех лет от роду и уехал двадцатичетырёхлетним. Наезжал я и позже, уже перебравшись на жительство в Ленинград.

Много нового зачиналось в старом Архангельске на моих глазах. При мне строилась первая каменная стенка на Соборной пристани, ставился на ней первый в городе и порту подъёмный кран, начала работать первая электростанция, пошёл по городу первый трамвай, строился на Троицком проспекте – ныне проспект Павлина Виноградова – первый каменный жилой дом. При мне родился в Архангельске спорт, и я был свидетелем и участником первых лыжных и конькобежных и организатором первых легкоатлетических состязаний.

Тогда же открылось в городе реальное училище, нанёсшее чувствительный удар по классическому образованию, и ставился на береговом угоре превосходный, в натуральную величину памятник Петру Первому работы М. Антокольского.

К слову сказать, тогда ещё стоял близ того места на Набережной некрашеный деревянный домик Петра, в котором он будто бы жил во время своих трех наездов в Архангельск и который, по преданию, им самим и был срублен.

В моё время домик был ещё в сносном состоянии, и по не слишком просторным комнаткам его можно было ходить без опаски, хотя половицы под ногами уже изрядно поскрипывали.

После того, как был поставлен памятник Петру, домик для защиты от непогод заключили в красный кирпичный футляр, который и простоял до тридцать третьего года, когда футляр разобрали на кирпичи, а самый домик увезли в подмосковное село Коломенское, где он стоит и по сей день.

Однако вернёмся к Архангельску начала века и к наиболее впечатлявшим событиям того времени, свидетелем которых мне довелось быть.

Помню, как уходил из Архангельска в двенадцатом году в свою трагическую экспедицию Георгий Седов (о чём будет рассказано позже в отдельной главе), а спустя три года пришвартовались к Соборной пристани «Таймыр» и «Вайгач» Б. Вилькицкого, впервые в истории мореплавания прошедшие Северным морским путем от Берингова пролива до Архангельска.

Ещё двумя годами позже стала в Архангельске Советская власть, проходил Первый губернский съезд Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, а вскоре после того прогрохотали первые громы гражданской войны на Севере.

Многое в Архангельске делалось на моих глазах впервые. Случилось, что и Великую Отечественную я начинах на Севере, не так уж далеко от Архангельска, на Кольском полуострове, а в сорок втором на три недели попал в архангельский госпиталь. Об этом чуть подробней я расскажу в конце главы.

Многое повидал и многое пережил я в Архангельске, многих талантливых, смелых, своеобычных людей знавал в нём. Не без основания Архангельск, в котором прошли моё детство и моя юность, я считаю родным городом. Дорог мне и новый Архангельск, мало в чём схожий с прежним, но пишу я всё же о старом Архангельске, потому что знаю его лучше, чем новый, и ещё потому, что многие из тех, кому попадёт в руки эта книжка, не знают его вовсе. А не знать такого чудесно-своеобразного, такого неповторимо особого города, как старый Архангельск, просто нехорошо, особенно для архангелогородцев.

Первый историк города «архангелогородский гражданин» Василий Крестинин, издавший в 1792 году «Краткую историю о городе Архангельском», так зачинает свой добросовестный и заслуживающий во всех отношениях уважения труд: «Город Архангельский почтен быть должен, или действительно почитается житницей и сокровищницей Российского севера в Европе, за множество торгов, стекающихся в нём ежегодно из чужестранных государств и из внутренних областей Российских, соединяющих и разделяющих Российские и иностранные товары различного вида и цены, нужные, полезные и приятные для человеческой жизни».

Так повествует о своём городе первый архангельский историк, и, надо сказать, он довольно верно определяет место и значение Архангельска как торгового центра русского севера, да и не только торгового.

Архангельск был в начале века одним из крупнейших морских и речных портов России и единственным на севере её. При этом некоторые черты местной жизни отличали его, как особый, своеобразный город, во многом несхожий с другими городами России.

Это был светлый, с долгими белыми ночами городок, с немощёными, пыльными, но прямыми улочками и деревянными мостками-тротуарами в три-четыре дощечки. Кроме губернаторского дома, примыкавших к нему, так называемых, присутственных мест, городской думы, гимназии и подворья какого-то монастыря, каменных домов в Архангельске почти не было. При этом подавляющее большинство каменных домов стояло на главной городской магистрали – на Троицком проспекте, ныне проспекте Павлина Виноградова.

Кроме Троицкого проспекта, было в городе еще четыре других – Псковский или Средний (ныне проспект Ф. Чумбарова-Лучинского), Петроградский (ныне проспект М. Ломоносова), Новгородский и Костромской (ныне проспект Космонавтов). Все эти пять проспектов точно следовали изгибам береговой линии и пересекались вертикально небольшим количеством улиц, ни одна из которых, за исключением Северодвинской и Вологодской, не сохранила прежнего названия.

За последним проспектом – Костромским – уже ничего городского не было: никаких строений. Были, так называемые, Мхи, то есть низменная, болотистая, поросшая можжевельником и папоротником местность, и дальше лес. На Мхах и в лесу мы, городские мальчишки, летом и осенью собирали морошку, голубику, клюкву.

Вдоль реки перед проспектами тянулась, как и сейчас, длинная-предлинная набережная с бульварчиком, с ветхими перильцами и аллейкой из берёз в районе Немецкой слободы.

Немецкая слобода – название старое, даже древнее. Завелась эта самая Немецкая слобода, пожалуй, ещё раньше самого города, основанного по указу Ивана Четвёртого, известного в истории больше под именем Ивана Грозного, от 1584 года. Указ был весьма своевременным (а может быть, даже и несколько запоздалым), так как торговый и административный центр края – Холмогоры – находился далеко от морских путей. Нужен был на севере порт, и место для строительства нового города-порта, названного первоначально Новыя Холмогоры, было выбрано хорошо. Город стоит на наволоке, то есть на выдающемся мысу при широкой, многоводной реке, почти у самого моря.

Место для строения города, строго говоря, даже не было выбрано, а как-то само выбралось, ибо прежде города тут ещё в двенадцатом веке обосновался устроенный новгородцами Архангельский монастырь. Потому, когда вновь построенный город Новыя Холмогоры в 1613 году переименовывали, то дали ему то же название, какое имел стоящий на этом месте монастырь. Но, в отличие от монастыря, его звали Архангельский город. К наволоку, на котором он был поставлен, ещё за тридцать лет до указа Ивана Грозного о строительстве города приезжали англичане и, заведя деятельные торги с местным населением, начали селиться в этом месте.

Они же вместе с голландцами и были первыми поселенцами Немецкой слободы, названной так потому, что там селились иностранные купцы. Всех иностранцев на Руси в те времена звали немцами, а следовательно, и посёлок их назвали Немецкой слободой.

Позже появились и настоящие немцы, и, помню, во вновь открывшемся реальном училище (это было в 1911 году) со мной в одном классе учились ребята из немецких семей – Пец, Гильде, Ландман, Гернет и другие, составлявшие, пожалуй, большую часть класса – самого старшего в училище, ибо мы были первым выпуском реального училища.

В Немецкой слободе жили лесозаводчики, крупные купцы, пароходчики и прочие местные тузы. Жили они в одноэтажных или двухэтажных особнячках за высокими заборами, жили отъединённо, глухо, замкнуто, хотя дети их учились в общих для всех гимназиях (мужской и двух женских) и других училищах, и ассимиляция «немцев» шла постепенно и неотвратимо своим исторически обусловленным порядком.

Немецкая слобода была самой чистой и благоустроенной частью города. За ней уже лежала буйная слободка – Кузнечиха, а через речку – рабочая и морская Соломбала, расположенная на островах, которые каждую весну во время паводка заливало так, что соломбальцы плавали по улицам в лодках.

Главной примечательностью города была, конечно, многоводная и широкая Северная Двина с фарватером в двадцать метров глубиной, по которому могли ходить и океанские пароходы. А приходили пароходы, шхуны и другие суда в Архангельск за лесом, овсом, смолой, льном, пушниной, пенькой и другими товарами со всего света, так что в архангельском порту, летом очень людном, пёстром и оживлённом, можно было встретить и датчанина, и норвежца, и немца, и англичанина, и голландца, и австралийца, и матроса-негра, словом, кого угодно.

Торговки архангельских рыночных ларьков изъяснялись по-английски, а иностранные матросы усиленно пытались ухаживать за красавицами поморками.

Это, впрочем, было не так-то легко. Поморки, как вообще женщины на русском Севере, были свободолюбивы и горды. Рабынями они ни в обществе, ни в семье не были, ходили с мужьями, случалось, на промыслы, хорошо управлялись не только с коровами, но и с парусом, с вёслами, а иногда и капитанами бывали. Георгий Седов в своей брошюре «Право женщин на море», написанной в 1907 году, рассказывает, что «в Архангельске два раза побывал на шхуне поморки Василисы, ставшей во главе мужской команды».

А вот ещё одно свидетельство о поморской женщине-капитане. В книге «Запечатлённая слава» автор ее Борис Шергин рассказывает: «Помор Люлин привел в Архангельск осенью два больших океанских корабля с товаром. Корабли надо было экстренно, разгрузить и отвести в другой порт Белого моря до начала зимы. Но Люлина задержали в Архангельске неотложные дела. Сам вести суда он не мог. Из других капитанов никто не брался: время было позднее и все очень заняты. Тогда Люлин вызывает из деревни телеграммой свою сестру, ведет её на корабль, знакомит с многочисленной младшей командой и объявляет команде: «Федосья Ивановна, моя сестрица, поведёт корабли в море заместо меня. Повинуйтесь ей честно и грозно…» – сказал да и удрал с корабля.

– Всю ночь я не спал, – рассказывает Люлии. – Сижу в «Золотом якоре» да гляжу, как снег и грязь валит. Горюю, что застрял с судами в Архангельске, как мышь в подполье. Тужу, что забоится сестрёнка: время штормовое. Утром вылез из гостиницы – и крадусь к гавани. Думаю, стоят мои корабли у пристани, как приколочены. И вижу – пусто! Ушли корабли! Увела! Через двое сутки телеграмма: «Поставила суда в порт-Кереть на зимовку. Ожидаю дальнейших распоряжений. Федосья».

Таковы поморки. Старая новгородская порода виделась в них при встречах явственно и с первого взгляда. Они держались независимо, одевались по собственному вкусу, а иной раз подчёркнуто по старинке. Случалось, носили под платками налобные повойники, расшитые жемчугом. Жемчуг был свой, беломорский – светлый, серовато-перламутрового отлива, несколько холодноватого блеска, как и само Белое море.

Кстати, о беломорском жемчуге. Недавно один приятель мой Николай Иванович Жуков принес мне вырезку из газеты «Смена».

– Возьмите. Вы, я знаю, интересуетесь Севером, пишете о нём. Может, пригодится.

Положил вырезку на мой стол. Гляжу заголовок: «Русский жемчуг». Посмотрел на подпись внизу очерка: «А. Николов. Белое море». Прочел очерк. В самом деле, интересно, и в наши дни в диковинку. Автор очерка только что вернулся в Архангельск с рыбацкой тони от Белого моря. Он еще весь полон тем, что видел и слышал у рыбаков. Особенно запомнилась ему встреча в старой, заброшенной промысловой избушке с рыбаком Цыганковым, носившим на шее ниточку с одной жемчужиной. Об этой жемчужине и разговорился очеркист с Цыганковым.

– Откуда у тебя?

– А и сам толком не знаю. У деда их полна нитка была. Он-то те бусины с шеи не сымал…

– А давно жемчуг тут добывали?

– В двадцатом годе ещё был промысел. Был. Точно. Старик в Нименьге жил, знал секреты разные про жемчуг. Тут так: добыть-то его, может, и добудешь, дак ведь сырая она, жемчужина. Главное – блеск ей дать. Да чтоб не тускла с годами, всё время светла была, слезой лилась. Раньше эти ракушки в Онеге попадались, в Сюзьме, а особенно их было в нашей Казанке. Разные сюда люди наезжали: попортят, перегубят полреки, на новую переметнутся… С ею ведь как надо: защепом со дна ракушку подымешь, на солнышке малость подержать требуется. Створенки раскроются, ты костяной лопаточкой, крохотной такой лопаточкой, и скоблишь жемчужину. А ракушку – в воду, чтоб дальше жила…

– И много жемчужин попадалось?

– Дак ведь как считать: на сотню ракушек – три-четыре случалось.

«В старину считалось, что жемчуг даётся только тому, у кого на совести никакого пятна нет. А если лежит за душой грех – пустое дело идти на промысел. Хоть тыщу раковин прошарь – пусто. Ловцы шли на реку, как на святое дело. Загодя в бане мылись, чистые рубахи доставали. И боже упаси было во время промысла ругнуться или обидное слово товарищу молвить. А уж попадётся жемчужина ровная да горошистая – это, значит, за добро награда, а не просто так – лёгкий фарт. Сразу бусинку в рот, под язык, чтоб затвердела, чтоб ярким солнцем не пережгло».

Дальше очеркист рассказывает: «Прошлым летом я был в Архангельске. Начальник «Севрыбвода» Александр Ильич Бурков рассказывал о сёмге, мимоходом упомянул о раковинках-жемчугоносницах:

– Хотим вот группу специальную снарядить на Казанку, на участок Кривец. Думаем отыскать старые промысловые места. Как-никак лет тридцать-сорок раковины не беспокоили. Может, новая колония народилась. Иностранцы-ювелиры вдруг, понимаете, вспомнили о русском жемчуге. А у нас, к сожалению, из старых артельщиков почти никого не осталось. Многие секреты со стариками ушли. Всё заново начинать надо».

Однако оставим жемчуг, который доводилось иной раз видеть на повойниках поморок, и вернёмся к самим поморкам. Поморы и их жены наводняли город в осенние месяцы по окончании промыслов на Мурмане, особенно в сентябре, когда в городе шла Маргаритинская ярмарка. Поморы приходили в Архангельск на своих шхунах, чтобы продать наловленную рыбу, как следует погулять и на весь год накупить муки и других продуктов, после чего уезжали к себе в Мурманские становища. В сентябре вся Двина, имеющая против города полтора километра в ширину, почти сплошь установлена бывала пароходами, кораблями, шхунами, промысловыми судами, так что переехать на ту сторону было не так-то просто. Местным «макаркам» – пароходикам, держащим перевоз (моста через реку тогда не было) и принадлежащим пароходчику Макарову, чтобы перебраться к Кегострову, к Исакогорке или к другим окрестным деревням, приходилось юлить между заставившими реку кораблями, соблюдая величайшую осторожность.

Примечательнейшим местом старого Архангельска был базар, раскинувшийся на площади возле Буяновой, позже Поморской улицы.

Архангельский базар был своеобычен и имел сугубо местный колорит. Продукты на него привозили из окрестных деревень по преимуществу крестьянки. Они приезжали из-за реки на восьмивесельных карбасах, нагруженных так, что сидели почти до уключин в воде. Гребли только жонки, гребли по-особому – часто, споро и дружно. Они не боялись ни бури, ни грозы, ни дождя, ни дали. Молоко, простоквашу и сметану, вообще молочные продукты, они привозили в огромных двоеручных, плетёных из дранки корзинах. Восемь жонок, которые только что бойко гребли в карбасе, да девятая, сидевшая на руле, выволакивали из него корзины, и все в ряд, неся восемь двоеручных корзин, шествовали от пристани к базару.

Молоко продавалось в деревянных полагушках – бочечках-бадейках с тремя-четырьмя обручами и полулунной прорезью на верхнем донце. Эта полулунная прорезь затыкалась такой же полулунной деревянной крышечкой, обернутой снизу чистейшей полотняной ветошкой. Хозяйки придирчиво выбирали молоко, приходя на базар со своими деревянными ложками.

Жонки, как сказано, приезжали на базар каждый день, но мужики появлялись на базаре не так часто и только с рыбой, выставляя улов тут же перед собой поверх брошенной на землю рогожки. Архангельские крестьяне в свободное от полевых работ время почти поголовно промышляли либо неподалеку от своих деревень, либо уходя к Двинскому устью, розовотелую сёмужку, узконосую стерлядку, плоскую чёрно-белую камбалу, щуку и другую рыбу. Деревни, как правило, ставили при реках, и у каждого хозяина были мерёжи, морды и прочая снасть.

На базаре продавали рыбу не только сами ловцы, но также и перекупщики. Кроме того, по закраинам базарной площади стояли просторные в два створа лавки местных рыбных тузов. Продавали в них очень хорошо разделанную, распластанную и просолённую треску, а также семгу и огромные – килограммов до двухсот – туши истекающего жиром палтуса.

Торговали и мясом, только что стреляной дичинкой и разными галантерейными мелочишками. Торговали с лотков серебряными изделиями: всякими перстеньками с цветными камешками-стекляшками (супирчиками), висячими серьгами-колачами, кольцами с цинковой прокладкой внутри «от зубной боли» и серебряными, тиснёными из тонкого листа коровками, которые жонки покупали, когда заболевала корова, чтобы повесить эти жертвенные коровки перед образом святого Фрола – покровителя стад.

Прошло шестьдесят с лишним лет с тех времён, о которых я пишу, и больше старого Архангельска я не видел, хотя побывал в нём после того дважды.

Первая месячная побывка случилась в тридцать шестом году. Я писал тогда роман «Друзья встречаются» и приехал в Архангельск, чтобы повидать нужных людей и порыться в архивах. Кроме этих, так сказать, официальных причин и интересов, был у меня, признаться, и один подспудный, особый, глубоко личный и, может статься, самый главный из интересов – повидать свой старый Архангельск.

Как же все это получилось, и как выполнил я все три задачи? Две из них я выполнил в полной мере: и нужных людей, охотно шедших мне навстречу во всех моих нуждах, повидал, и разыскал все архивные документы, какие только можно было раздобыть. Но одной из трёх заданных себе задач, к вящему моему сожалению, я не сумел выполнить – старого Архангельска я не повидал. Это случилось не по моей вине, а просто потому, что старого Архангельска больше не существовало. Его не было. Не было ни базара, ни спешащих к нему на карбасах жонок, ни полагушек, ни туесов с творогом, ничего такото, что отличало бы этот город от сотен других русских городов.

Молоко продавалось из стандартных алюминиевых бидонов. Рыбаков я никаких не встречал. Поморок в повойниках тоже на улицах что-то не видно было. А газеты продавались не мальчишками с рук и уже «не на завтрашний день», как прежде бывало, а на самый обычный, текущий, и в самых обыкновенных киосках.