Текст книги "Судьба по-русски"

Автор книги: Евгений Матвеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Осколок

В поисках натуры для съемок фильма «Особо важное задание» бродили мы с художником Семеном Валюшком и оператором Игорем Черных в окрестностях Воронежа.

Июльское солнце уже клонилось к западу, но духота все еще была изнуряющей. Мы, еле передвигая от усталости ноги между валками обмолоченной соломы, всматривались в степь, жнивье и блеск реки.

Разумеется, каждый думал о своем: оператор о том, как затащить кран, как эффективнее воспользоваться «дневным светилом», художник – как декорировать первый план, скажем, перевернутый и обгоревший комбайн…

Заместителя директора картины, тоже бродившего вместе с нами, меньше всего волновали проблемы художественной выразительности. Он ворчал:

– Ну, вы даете, творцы! А на чем подвозить четыре тысячи человек массовки? Как по стерне тащить всю технику? Чем кормить, поить людей?..

Конечно, его занудная атака на нас не оставалась безответной: перебранка нередко переходила в откровенную ссору. Но вдруг, словно по команде, все замолчали и присели ко мне, уже стоявшему на коленях…

В моей ладони – проржавевший осколок!..

Казалось бы, кусочек металла – и только-то… Что же так приковало внимание моих коллег к этой крохотульке? Я вытащил из кармана еще один кусочек искореженной железячки – нашел его утром. И вот на ладони – два осколка. Какой силы образовалась пауза!.. Наверное, это была минута молчания… без команды…

Потом мы долго шли молча, слушая шелест стерни.

– А ты говоришь, как подвозить массовку… – нарушил молчание оператор, намекая на трудности администрации.

Заместитель директора не огрызнулся. С чего бы это?

Мне не давала покоя мысль: «До чего же изранена земля… Какой уж год перепахивают ее, а осколки все терзают и терзают ее тело….»

…Съемка. По всему жнивью рассыпались люди. Измученные многочасовой репетицией, взрослые и дети были на пределе терпения. Казалось, вот-вот они выкрикнут: «Идите вы к черту с вашим кино!» – и уйдут в город. Я понимал: если сегодня не снимем, завтра из двух тысяч мы не соберем и двух десятков.

– Миленькие, родненькие мои! Еще чуток потерпите… Скоро подвезут воду, а может, и квас! – хрипел я в мегафон.

Ах, какая прелесть наши люди! Не за тремя рублями пришли они на съемку, они искренне хотят помочь кино.

Артисты-статисты уже знали: откуда вылетят немецкие самолеты, какие копны загорятся, где упадет «убитая» лошадь, что ни в коем случае нельзя улыбаться, какой группе в какую сторону бежать…

Показался самолет с поистине героическим нашим оператором на крыле. Без команды «Начали!» люди включились в действие: на лицах страх, отчаяние, крики, стоны… От загоревшейся соломы жаром обдавало лица, от дыма слезились глаза. Люди метались, как в аду!.. Операторский самолет, сделав несколько кругов над полем, ушел на аэродром.

– Съемка окончена! – скомандовал хороший мой помощник, второй режиссер Феликс Клейман.

Люди вяло, пошатываясь от усталости, поплелись к автобусам.

– Там… женщина… лежит! – надрывно выкрикнул кто-то из толпы.

Мы, не чуя ног, кинулись за догоравший стог соломы. Действительно, женщина, обхватив руками голову и уткнувшись в землю, лежала без движения…

Пока бежали, я успел все передумать: солнечный удар, лошадь ударила, попала под пиротехнический взрыв…

– Что с вами? – стараясь быть спокойным, спросил я.

Женщина подняла голову не сразу. Потом посмотрела на меня не мигая. Тело ее мелко вздрагивало, безвольно провела она рукой по одной щеке, По другой – смахнула с них крошки земли и солому.

Помолчав, я спросил:

– Вам плохо?

– Почему? – переспросила она, все еще не мигая.

– Съемка уже закончена…

– Почему?.. Мы ведь тогда лежали до темноты… Так врезался ей в память август 1941 года.

Вот он, осколок! Осколок в душе!

Вот почему мы делаем фильмы о войне.

Больно от осколка!.. До сих пор больно…

Про сейф и про Шурочку

Эвакуация Воронежского авиационного завода в глубь страны была спешной. Паники не было, но, чего греха таить, хватало и неразберихи. Немецкие бомбы уже падали на заводские корпуса, людей беспокоили слухи, что вот-вот и танки войдут в город… Силы, нервы заводчан были на пределе.:.

Эшелоны с оборудованием завода, с его рабочими, с инженерно-техническими службами прибыли в Куйбышев. А там уже вовсю развернулось строительство цехов завода. Возводили их согнанные из разных лагерей заключенные. Работа шла круглосуточно, потому что была телеграмма Председателя Государственного комитета обороны Сталина, чтобы выпуск боевых самолетов был налажен через две недели.

Но неожиданно обнаружилось, что в спешке эвакуации потеряны ключи от сейфа, где были секретные чертежи нового самолета. Руководители завода понимали – головы им не сносить. Что если ключи попали в руки врага?.. Что если чертежи выкрадены или с них сделаны копии?.. Все же решили пока не докладывать «наверх» о случившемся, а попробовать найти выход из создавшейся ситуации здесь, на месте…

– Может, из тысяч заключенных, строящих наши цеха, найдется «специалист» по отмычкам? – словно отвечая этим вопросом себе на какую-то мысль, произнес один из руководителей завода…

Через час-два перед ними уже стоял худой, с ввалившимися от недоедания щеками смертельно уставший мужчина лет сорока. Из-под полы видавшей виды телогрейки виднелся тяжелый сверток – инструменты, завернутые в мешковину. Некоторое время инженеры пристально всматривались в своего спасителя.

– Сможешь? – кивнул на внушительный железный шкаф главный инженер. Потом встал, за ним поднялись и остальные. На их лицах была и мольба, и… вина. Вина за случившееся, вина за то, может быть, что они инженеры, а он…

«Зек» угрюмо оглядел каждого и тихо пробасил:

– Выйти всем отсюда надо…

Все переглянулись в тягостном молчании. Потом кто-то сказал:

– Часовой останется…

Заключенный грохнул сверток на подоконник.

– Тогда открывайте сами! – И направился к двери, где стоял доставивший его сюда часовой.

– Ну ладно, не ломайся! Пойми и нас, дорогой… – с просительными нотками в голосе произнес главный инженер.

– И инструмент дали хреновый… Здесь же вам не самодеятельность, – примирительно проворчал «зек» и присел на корточки возле сейфа, рассматривая замки.

Инженеры торопливо вышли в коридор. Нервно курили, вполголоса обсуждая положение…

– Интересно, сколько он заломит за работу, что попросит?

– Известно что – свободу…

– Узнает Сталин, он нам покажет свободу…

Так гадали, судили-рядили руководящие горемыки, пока не открылась дверь и «мастер» не пригласил их в комнату. Толкаясь, инженеры бросились к раскрытому сейфу, в радостном возбуждении всматриваясь в папки, в «синьки», в рулоны, видневшиеся в металлическом чреве… Все было в полной сохранности.

В наступившей вдруг напряженной тишине кто-то всхлипнул, кто-то достал платок, стал беспричинно сморкаться.

– Проси что хочешь, – обратился главный инженер к «специалисту» по отмычкам.

Тот посмотрел по сторонам, потом задумался. Ответил:

– Одиннадцать буханок хлеба. – И добавил: – На бригаду… Дружкам…

Как я жалел, что узнал об этой невероятной истории уже после того, как фильм «Особо важное задание» был снят.

Этот небольшой эпизод уместился в книге всего на двух страницах, но по драматизму он «тянет» на целый фильм. Немало таких готовых сюжетов для кинокартин подбрасывает жизнь. Расскажу еще один.

В жарком июне 1941 года, перед самым началом войны, шли мыс моим приятелем Петром Лисицей по одной из киевских площадей, на которой трамвай делал очень крутой разворот. Люди висели на подножках вагона гроздьями. Вдруг мы увидели, как на самом крутом изгибе трамвайных рельсов с подножки падает на брусчатку девушка… Кинулись мы с Петром к ней, подняли, помогли дойти до тротуара. Она, отворачивая от нас лицо, прислонилась к дереву, уткнулась в его кору. Тело ее вздрагивало то ли от пережитого испуга, то ли от боли… Из локтя, из коленки сочилась кровь…

После некоторого замешательства Петро робко спросил:

– Может, вас довести до дома?

Девушка, оторвав от дерева лицо, наконец-то впервые взглянула на нас широко распахнутыми сухими глазами. Нет, смотрела она не на меня, а на Петра и зло выпалила:

– Видчепысь!

Затем, заметно прихрамывая, пошла в сторону, прямо противоположную той, куда она ехала на трамвае.

Мой Петро медленно, как лунатик, поплелся за ней. Я услышал:

– Как тебя зовут?

Девушка резко повернула голову в его сторону – сейчас ее глаза уже были полны слез – и в отчаянии выкрикнула:

– Видчепысь ты!

В этом ее крике были и стон, и отчаяние, и мольба… Но удивительно, что в такой неподходящий момент она невольно зацепила взглядом Петра. И уже от одного этого ей было еще более неловко. Она словно боялась его глаз, боялась выдать себя, потому что уже обратила на него внимание…

Интонация ее голоса поразила меня. «Отчего у нее вырвался этот стон? – думал я. – Может, от стыда, от смущения за свою неловкость, за то, что при падении ее легкий сарафанчик задрался и она оказалась на мостовой, перед двумя юношами почти оголенной? Может, от обиды, что ее кто-то толкнул с подножки? Может, от боли?..»

Скорее всего, все эти чувства сплелись в тот момент в один клубок, но… Было в ее всхлипе и что-то похожее на страх… Но кого и чего ей бояться?..

Эти вопросы занимали меня всю ночь. То, что я видел днем на площади, была сама жизнь. Как мне, готовящемуся стать актером, донести до зрителей состояние той девушки, все те эмоции, которые она испытывала тогда? А если мне завтра предстоит сниматься, то как вызвать эти чувства в себе? Не сыграть, не притвориться, а испытать то, что испытала она. Во мне уже тогда начинал работать наблюдатель за жизнью, за людьми, за их поведением в той или иной ситуации. Поэтому я анализировал происшедшее с нами днем. Я думал о незнакомой девушке, оценивая ее эмоциональные движения, оценивая просто как сторонний наблюдатель. Почему она вела себя так, а не иначе?

Я не спал, думая об этом. Петро тоже не спал, но совсем по другой причине. Он ворочался с боку на бок, тяжело вздыхал. Мы, студенты киевской киношколы, снимали с ним вместе угол, и наши раскладушки стояли рядом. На рассвете стало уже хорошо видно, как мой Петрусь не мигая сверлит взглядом темно-серый потолок, покрытый копотью от хозяйского примуса. «И что это он оттуда выковыривает?» – подумал я, а вслух спросил с подначкой:

– Ну и какое там кино показывают?

Петро рванул с себя одеяло, мелькнул худющим телом, скрылся за занавеской. Вскоре там что-то позвякало, побулькало, почиркало – и зашелся шумом примус.

– А я найду ее! – громогласно выпалил Петро так, словно я убеждал его в обратном.

– На кого ты злишься? На меня или на примус? – Тут уж я захохотал. Кажется, это было неприлично…

– Ты бревно!.. Ты сухарь!.. Ты… – С каждым «ты» Петр указательным пальцем, словно шпагой, норовил проткнуть меня насквозь. – Ты… – Он не договорил, бросился к примусу: крышка на чайнике задребезжала, из носика повалил пар. – Будешь чай пить?!! – Он проорал это так же, как и «бревно» и «сухарь», не сбавляя ни силы звука, ни своего эмоционального возбуждения.

Вот ведь как бывает: вчера был телок телком, сегодня – тигр. Вот она, амплитуда страстей влюбленного…

– Буду! Кисель! – проорал и я во всю глотку.

– Кто кисель?!! – Петр обалдело взглянул на меня и, забыв закрыть рот, медленно опустился на табуретку. – Это я – кисель? – спросил он тихо, даже заикнулся на «киселе»…

– Ну не я же. Я – бревно…

Посидели, посопели. Я достал из тумбочки донорскую халву (мы с Петром по очереди сдавали кровь и на вырученные гроши подкармливали себя). Заварили чай…

Пока прихлебывали его, я все вспоминал вчерашний случай, прокручивал происшедшее, как кинопленку… То, что Петра «шибанула» любовь. – это ясно, тут двух мнений быть не могло. Но интересно, в какой именно момент Амур попал в него своей стрелой? Не тогда же, когда мы бросились поднимать девушку, упавшую с подножки на камни мостовой^ То был естественный порыв – надо помочь человеку… Просто помочь, все равно кому…

Очевидно, Амур вонзил в его сердце стрелочку, размышлял я «научно», когда Петрусь взглянул в лицо девушки! Так ведь и я тогда вскользь отметил, что у нее светлые, зеленоватые глаза. Ну светлые и светлые… А мой-то дружок тогда на площади сразу почему-то обмяк, сник. А она, напротив, удаляясь от него, огрызалась, как подстреленная рысь, и все твердила свое «видчепысь». Но так было вчера, а сегодня Петра будто подменили: вздыбился, встал, как медведь, на задние лапы, прет на меня, рычит… Не говорит, а именно рычит. Значит, смекнул я, любовь может выражаться и так…

Размышляй не размышляй, наблюдай не наблюдай за любыми проявлениями человеческих чувств, а другу надо было помочь. И кинулись мы по городу искать светлоглазую, зеленоглазую.

Рыскали по техникумам, институтам, общежитиям. Заглядывали в витрины фотоателье, где были выставлены снимки: вдруг где-то снята и наша незнакомка? Нашли одну фотографию, кажется, это была она, но квитанции в фотоателье не сохранилось, и нам не могли назвать ее адреса. Шатались по Крещатику, куда по вечерам выходил тогда весь Киев себя показать и на других посмотреть. Народу было столько, что не протолкнуться. Петр, как охотничья собака, вынюхивающая добычу, нервничал, заглядывал в глаза всех встречных девчат – искал те, светлые, зеленоватые…

– Дывысь, як божевильный, – окрестила его поведение какая-то красавица с накрашенными сердечком губами…

Вскоре началась война. В боях Петра тяжело ранили… В госпитале пришлось отнять ногу… Обожженное тело обмотали бинтами… Оказался мой Петрусь вдалеке от линии фронта…

Однажды в их госпиталь пришли студентки эвакуированного с Украины института – давать концерт для раненых. Петро сидел впереди, опираясь на костыль.

Девичье трио запело: «На позицию девушка провожала бойца…» Вернее, пел дуэт – третья певица, светлоглазая, зеленоглазая, молчала… Она неотрывно вглядывалась в раненого, сидевшего в первом ряду. Вглядывалась в глаза, в щелку между бинтами на его лице. Что-то екнуло в ее сердце. Она узнала его по взгляду: это были те же глаза, которые она запомнила тогда, на киевской площади…

Петро сидел съежившись – он боялся, что девушка узнает его, теперь искалеченного, никчемного, как ему казалось… Он решил выйти. Рывком поднялся, костыль скользнул по гладкому кафельному полу, упал… Шлепнулся обратно на стул и Петро…

Первой кинулась помочь ему светлоглазая. Наклонясь за костылем, она, сама того не заметив, оказалась на коленях перед Петром…

Песня оборвалась… послышались хлопки откидных сидений: это на задних рядах поднимались раненые – посмотреть, что там произошло в первом ряду…

– Видчипысь! – словно пароль, шепотом произнес Петро. То единственное слово, услышанное им однажды от незнакомой зеленоглазки еще до войны…

– Шура… – как отзыв на пароль выдохнула девушка, словно отвечая на вопрос, который задал ей Петро тогда, на трамвайном развороте…

Я был на их золотой свадьбе…

Емельян

По Всесоюзному радио я прочитал роман Вячеслава Шишкова «Емельян Пугачев». Конечно, не весь роман целиком, а отдельные, наиболее яркие, динамичные фрагменты, смонтированные в шесть передач, каждая по 30 минут. Разумеется, готовясь к этой работе, я серьезно изучил все содержание и фактуру литературного произведения. Яркость, самобытность характеров его героев, сочный, я бы сказал, ядреный язык буквально зажигали меня. Я с упоением переходил от текста автора к речи, образу самого Емельки («анпиратора» Петра III), к его живописным сподвижникам – яицким казакам. Так что за то время, что мы делали радиопередачи по роману Шишкова, Емельян Пугачев вошел в меня, я с ним как бы сроднился. У меня уже было свое видение этого персонажа.

И вот спустя три-четыре года прошел слух, что режиссер Алексей Салтыков приступает к постановке на «Мосфильме» картины об этом герое по сценарию Эдуарда Володарского.

Какое счастье достанется кому-то из актеров, думал я. В роли Пугачева – раздолье для фантазии, для выявления широкой амплитуды чувств, действий. Я не испытывал ни малейшей ревности к тем актерам, которые уже пробовались на эту роль. Хотя, конечно же, душа моя была глубоко «взрыхлена» и «размята» материалом пугачевщины, но я не допускал и мысли участвовать в пробных съемках – стар для этой роли, думал я. Одно дело радио – там голос, интонация… а на экране ведь еще и лицо, и пластика.

Да еще и молодцеватая езда на лошади… Куда мне с травмированным позвоночником… Одним словом, «и ня думай, и ня мысли…» Так я внушил себе – так и жил.

И вдруг однажды… Резко открылась дверь в класс, где я вел урок по мастерству актера со студентами ВГИКа, и второй режиссер будущего фильма Геннадий Морозов жестами стал умолять меня выйти в коридор… Там он и директор картины Юрий Носиков, перебивая друг друга, сообщили мне:

– Поздравляем!.. Вы утверждены без пробы на роль Пугачева.

– Съемки в Суздале, в Переславле-Залесском, в Белоруссии – в Смолевичах…

В кинопроизводстве мне со многим приходилось сталкиваться, так что, казалось бы, удивить меня уже ничто не могло. Но такой «пожар» я видел впервые…

– Кого уже пробовали? – спросил я.

– Писателя Бориса Кулика и Владимира Высоцкого… Но их не утвердили…

Кулика я не знал, а Высоцкий, как мне казалось, кандидатура была весьма подходящая на роль… Но чего в кино не бывает? Сколько раз и меня не утверждали, не объясняя почему, а если и объясняли, то штампом: не вписываетесь в ансамбль, не соответствуете в смысле портретного сходства…

– Как к этому относится Салтыков?

– Он нас и послал. Ждет вашего согласия, – взволнованно сообщали режиссер и директор.

– Передайте Алексею Александровичу, что я подумаю…

Сутки я провел как в лихорадке. Мысли скакали: почему?

Салтыков, зная меня по работе с ним в «Сибирячке», не предложил мне пробу раньше? Какая связь между Матвеевым и Высоцким? Если наши темпераменты и похожи в чем-то, то в остальном – в возрасте, росте и манере актерского исполнения – мы совершенно разные.

И готов ли я, очертя голову, кидаться в море не только исторических, но и современных обстоятельств? Как отнесется к моей кандидатуре сценарист Володарский? Ведь я знаю себя: не могу работать, если нет веры в меня. Как говорится, «в неволе не размножаюсь».

И потом, думал я, если Салтыков поначалу хотел снимать Высоцкого – то почему именно его? Какими человеческими и актерскими качествами артист привлек его внимание? В этом заключено немало для понимания замысла режиссера о трактовке образа Пугачева. А писатель Борис Кулик? Он же не актер…

Здесь надо рассказать о том, какая непростая ситуация сложилась в киногруппе до того, как в моем классе во ВГИКе появились Геннадий Морозов и Юрий Носиков.

Режиссер Алексей Салтыков обладал удивительной способностью – он мог в толпе, среди людей на улице неожиданно увидеть тот типаж, который был ему нужен. Видимо, острый взгляд Салтыкова именно так «выхватил» Бориса Кулика – писатель показался режиссеру внешне таким, каким ему и представлялся Пугачев. Борис, казак из станицы Семиреченской, что на Дону, носил бороду, так что его и гримировать не надо было. И говорил он по-особому – со своеобразным казацким акцентом. Правда, Борису Кулику так и не довелось стать в фильме Емельяном Пугачевым – он сыграл небольшую роль другого, тоже колоритного героя, но во время работы над картиной оказался очень полезным в киногруппе: подбрасывал режиссеру и актерам казацкие речевые обороты, бытовые подсказки…

Пробы Высоцкого, Кулика полагалось показать на коллегии Госкино СССР. Но там не утвердили ни того, ни другого. Хотя у Высоцкого было немало сторонников, но оказалось и не меньше противников… Показывали пробы других актеров – снова не утвердили. Кто-то на коллегии предложил: «Не морочьте ни нам, ни себе головы – берите Матвеева и снимайте!» Тогда-то режиссер Салтыков и отправил ко мне своих помощников. И свалились они на меня – как снег на голову…

Естественно, я не мог знать о сложностях, даже интригах, связанных с выбором исполнителя главной роли в фильме «Емельян Пугачев», поскольку не только не интересовался этим, но даже и не думал о роли – понимал, что по возрасту не подхожу: мне было уже за 50, а Емельяну, по преданию, было 33–34 года. Но меня потом упрекали, что я «перешел дорогу» Высоцкому. Обидно, что он тоже в это, кажется, поверил…

Прочел я сценарий, который не дал мне ничего нового, отличного от романа Шишкова, лишь укрепил мое собственное представление об образе. Меня одолевали сомнения: каким видит режиссер образ Пугачева? Ведь если он поначалу пригласил Владимира Высоцкого, то, следовательно, видел совпадение его психофизических данных с Пугачевым! А что мне делать – играть «под Высоцкого»? Но какая между нами связь? Мы ведь совершенно разные и по возрасту, и по росту, и по голосу, вообще разные по типажности… Если режиссер пошел на то, чтобы пригласить на роль актера, полностью непохожего на предыдущего претендента, то законно встает вопрос: какой же он, «твой» Пугачев?

И я решил – мне нужна проба, несмотря на то что меня пригласили сниматься без нее. Она необходима, чтобы показать режиссеру «моего» Пугачева, мое видение образа. Тогда по крайней мере, все станет на свои места: режиссер или примет, или отвергнет то, что предлагаю я. Да и купит он тогда не «кота в мешке». Кроме того, мне хотелось и самому увидеть себя на экране – увидеть и решить о себе: или «да», или «нет». Понравлюсь себе в роли Емельяна – сыграю; если проба меня не удовлетворит – простите, играть не буду…

Мою фантазию уже питали знания, почерпнутые из пушкинских «Истории Пугачева» и «Капитанской дочки», из шишковского романа, из описаний моего героя в сценарии Володарского, из других доступных мне документов. Они подхлестывали мою интуицию, требовали выхода – должен быть «мой» Емельян, моя версия.

И вот проба. Сижу в гримерной. Перед зеркалом – две фотографии с сохранившихся портретов Пугачева… Два бородача, несхожие друг с другом. Своеобразие характера этого человека ни на одном из портретов не просматривается – какие-то безликие лики (простите за каламбур). Да и можно ли доверять богомазам-любителям того времени? Ближе моему представлению о Пугачеве были иллюстрации к роману Шишкова, сделанные художником Пинкисевичем. Но ведь он писал портреты Емельяна, следуя лишь за своим воображением…

В зеркале я видел, как клочок за клочком накладывает гример волосы на мое лицо. Мне было приятно сознавать, что Матвеев из рамки зеркала все вытеснялся и вытеснялся, а Пугачев (такой, каким он мне, признаюсь, уже начинал нравиться) все больше и больше заполнял зеркальное пространство. Какое это сладостное чувство – видеть, хоть и небольшой, но шаг к воплощению замысла!..

Гример заметил, как мое тело в кресле напряглось, напружинилось и весь я приосанился – мне уже хотелось встать, пройтись этаким казаком-молодцем…

– Побей меня Бог, Пугачев такой и был! – восторгаясь своей работой, сказал гример. – Таким и идите на съемку!

Я не удержался, чтобы не поддеть его.

– Вы всем претендентам на эту роль такое говорили? – спросил я, надеясь услышать: «Что вы, что вы! Только вам…»

Гример в ответ рассмеялся, как мальчишка, которого поймали за руку… Конечно же, он испортил мне настроение своим лукавством. Господи, как часто и по любому поводу, вскользь, как бы невзначай, актеру делают больно…

Я пошел по многочисленным мосфильмовским коридорам к павильону, на святое для артистов место – на съемочную площадку, на встречу с режиссером. Шел и думал: вот она, доля актера: всегда, каждый раз надо доказывать право на труд. Сколько бы тебе ни было лет – двадцать или семьдесят… Какими бы ты ни был отмечен наградами, увешан медалями, какими бы званиями – заслуженного или народного – ни украшалось твое имя, ты обязан сегодня, сейчас подтвердить свою состоятельность.

Вот скажет режиссер: «Не то», «Не так», «Не вижу», и… И ты – никто. Сколько унизительного таит в себе актерская профессия, какая зависимость от обстоятельств. То ли дело – композитор, писатель, художник. Если твоя душа переполнилась жаждой творчества – бери бумагу или холст и твори: растворяйся, выявляйся…

Салтыков сидел в кресле, за аппаратом, суров и, как мне показалось, неприступен. Оператор Игорь Черных забегал вокруг меня: то приседал, то на цыпочки вставал, наклонялся то влево, то вправо – выискивал выразительный ракурс.

Художник по костюмам Татьяна Чапаева стояла ни жива ни мертва – ждала разноса шефа: костюм-то для меня переделывался наспех – достался от низкорослых претендентов…

Молчание… противное молчание… Чувствую, что в такой атмосфере не выдержу – взорвусь, наговорю дерзостей. Меня раздражал костюм, случайный, не по моему размеру, вся амуниция, все вещи, за которые я не знаю, как браться… Все – не мое! Из-за этого я не могу представить Пугачева таким, каким вижу, потому что мне неуютно в чуждом мне антураже, в напряженной атмосфере, которая сложилась в киногруппе…

– Алексей Александрович, – начал я как можно сдержаннее, – я живу сейчас только Пугачевым. Все, что было в группе до меня, мне неинтересно. Ваших внутренних проблем между собой я знать не желаю, вникать в ваши интриги не собираюсь. Я настоял на этой пробе для того, чтобы предложить вам свое понимание образа. Свое! Принципиальным считаю – писать образ акварельными красками не годится. Я вижу сочные, жирные, масляные краски. Чувства – неуемные, даже буйные…

– По-театральному, что ли? – спросил режиссер, еще никак не теплея.

– Хороший театр никогда не вредил кинематографу, а вот плохое кино уже подпортило театр, – возразил я, пока не выражая протеста против довольно частых упреков в театральности в моих режиссерских и актерских работах. – Искренность на экране не может быть театральной, – тут я закончил теоретизировать и попросил: – Разумеется, сейчас в пробе я попытаюсь представить лишь эскиз, мое намерение, мои ощущения образа. И только. Будет совпадать с вашим замыслом – берите, нет – до свидания. Обиды не должно быть ни с вашей, ни с моей стороны…

…После пробной съемки Алексей Александрович потеплел: его лицо чуть-чуть засветилось, изредка даже улыбка появлялась, хотя он тщательно пытался ее скрывать.

– Танечка, – обратился он к художнице, которую до сего момента «в упор не видел». – Срочно надо шить костюмы по росту Евгения Семеновича. – И ко мне: – Доволен собой?

– Нет, – без рисовки ответил я: сам понимал, что кое-где явно переигрывал, пережимал.

– А я – да, – сказал Салтыков просто. – Емелька, правда, пока еще сам по себе, а ты сам по себе. Сближайтесь…

Готовясь к роли Емельяна Пугачева, я отпустил за два месяца приличную бороду, потому что играть с приклеенной бородой значило наполовину сковать себя: и речь будет как неживая, и рукой лишний раз до бороды не дотронуться – начнутся бесконечные поправки, если чуть сдвинешь грим…

И так случилось, что с этой моей бородой возникла проблема. В то время надо был доснять эпизод в картине «Фронт за линией фронта», где я исполнил одну из ролей. Этого куска прежде не было в сценарии, поэтому я считал, что моя работа в фильме закончена. Оказалось, что нет…

Фильм «Фронт за линией фронта» был не совсем обычным – не по каким-то там художественным достоинствам – чего не было, того не было, а потому, что автором сценария был не кто иной, как Семен Кузьмич Цвигун, первый заместитель председателя КГБ. Генерал в свободное время увлекался литературным трудом.

Когда решили снимать фильм по очередному его произведению, то обратились ко мне, чтобы я стал постановщиком. Я прочитал сценарий и понял, что это не литература, что это никому не интересно, и стал умолять свое киноначальство сделать все, чтобы меня освободили от этой картины. На мои просьбы Н.Т.Сизов, генеральный директор «Мосфильма», ответил:

– Женя, ты даже не представляешь, как трудно объяснить Цвигуну твой отказ. Он ведь сказал: «Фильм должен делать только Матвеев!»

Кое-как мне удалось отбрыкаться от постановки фильма «Фронт за линией фронта», но не от участия в нем: пришлось сыграть одну из ролей.

И вот, когда до начала съемок «Емельяна Пугачева» оставалось полмесяца, мне приказали: «Надо сбрить бороду. Предстоит доснять эпизод в „Фронте“».

Опять я бросился к Н.Т.Сизову, объяснял, что за полмесяца не успею отрастить внушительной бороды для своего Емельяна, что могу загубить роль, что… Аргументов привел немало, но что толку… Сизов так прямо и сказал мне:

– Ты же понимаешь: если приказал Цвигун – надо подчиниться.

А очень скоро в моей квартире раздался звонок из КГБ:

– За вами вышла машина… Приготовьтесь, спускайтесь вниз.

Моя Лида, наблюдая с балкона, как к дому подкатила машина, как передо мной открылась дверца, крикнула:

– Сухари-то можно начинать сушить?

Посадили меня в «Чайку», повезли на Лубянку, точнее, тогда – на площадь Дзержинского.

Едем мы по Москве, и гаишники отдают нам честь. Я не мог сдержать смеха – кому честь-то отдаете, орлы? Ясно, что не артисту Матвееву, а Машине генерала Цвигуна…

Едем мы, и я слышу, как сопровождающий меня товарищ докладывает по связи: «Проезжаем там-то, проехали Каменный мост…» То есть дает понять, что мы вот-вот прибудем. Прибыли. Вошли в здание, поднялись на нужный этаж.

Меня, бородатого, встретил сам генерал Цвигун с… большой коробкой в руках…

– Ты первый, кто в этом кабинете получает подарок. – Открывает коробку, а в ней – модель пограничного столба, сделанная из янтаря…

А потом началась речь, уговоры, собственно, то, ради чего и был разыгран этот помпезный спектакль: с шикарной машиной, с отдающими честь гаишниками, с дорогим подарком. Меня если не «покупали», то давали понять – смекай, где ты находишься, каков уровень тех, кто с тобой разговаривает…

– Ты пойми, – урезонивал меня генерал, – этот фильм будет смотреть сам Президент (правда, тогда никакого президента у нас не было – был Генсек, был Председатель Президиума Верховного Совета СССР)…

Я стал объяснять, почему не могу сейчас сбривать бороду, что-то доказывал, рассказывал об актерских задачах, о достоверности в создании образа и – чуть не плакал:

– Поймите, в том эпизоде я буду стоять одну минуту. И ради этого лишаться бороды, которую растил, холил два месяца?! Ведь меня можно снять со спины, чтобы не было видно моего лица. Кто на экране тогда увидит, с бородой я или нет. А тут – такая роль! Пугачев! Какой тип! Какое время было! Какие люди…

– Да кому он нужен, твой Пугачев, сегодня? А тут фильм о военных, о современной армии… – не дал договорить мне генерал.

– ???

Диссидентам подыграть хотите? Призвать хотите их брать топоры и вилы?..

В то время шла ошалелая борьба с инакомыслием…

В общем, повез меня другой генерал, Пипия (он сейчас на пенсии, живет у себя в Грузии), в район Вышнего Волочка, где доснимали злополучный эпизод. На площадке построили взвод солдат, стал в строй и я, побритый, – спиной к камере. Подходит ко мне (по роли) Слава Тихонов, говорит какую-то фразу. Камера снимает его с лица… Сняли все, как надо было режиссеру. Но оказалось, что на экране в кадре зрителю так и осталось неясно – я ли стою спиной или кто другой…