Текст книги "Судьба по-русски"

Автор книги: Евгений Матвеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Звезда

Назначена запись песни Евгения Птичкина «Даль великая» к фильму «Любовь земная». В аппаратной, в оркестре все готовы. А Иосифа Кобзона все нет. Терпеливо ждем… Музыканты – народ добрый, но и позубоскалить горазды… Ну, и пошло!

– В такую погоду звезда и нос из-под одеяла не покажет…

– Звезда – она себя уважает…

– Не отведать ли нам буфет, господа?

Так хиханьками да хаханьками забавляли себя оркестранты. Занервничал и я. Взглянул на ассистентку.

– Два раза звонила… Телефон молчит!.. – оправдывалась Лидия Ивановна.

С нетерпением взглянул в окно. Погода и впрямь немыслимо слякотная: снег с дождем и ветром.

Врывается Иосиф Давидович, весь мокрый и грязный.

– Извините, попал в аварию!.. Я бы раньше прибежал, но чертовски скользко. – Он рассмеялся и добавил из «Горя от ума»: – «И падал сколько раз!..» Можно репетицию? Я готов.

Его искренность, виноватая улыбка как рукой сняли напряжение в зале. С ходу, надев наушники, вдохновенно и дерзко он заполнил тонстудию своим изумительным баритоном. Оркестранты выразили свое одобрение певцу, постукивая смычками по инструментам.

– Спасибо, – сказали мы с композитором, – можно писать.

– Нет, нет! Что вы! – не согласился Кобзон.

Опять репетиция…

– Запись! – предлагает дирижер.

– Нет! – противится певец.

Репетиция… Песня поистине приобретает живую плоть.

– Запись! – просит Евгений Николаевич Птичкин.

– Нет!

Сколько было этих «нет», не помню. Помню только, что моих глазах совершалось диво: единение таланта и труда. После записи я спросил у оркестранта-скептика:

– Ну как?

– Я же сказал – звезды себя уважают!..

Я согласился с ним.

«Я, Шаповалов Т.П.»

Так назывался фильм первый дилогии «Высокое звание». Второй фильм назывался «Ради жизни на земле». Режиссер Евгений Карелов пригласил меня на главную роль – маршала Шаповалова…

После выхода фильмов на экран зрители, особенно ветераны войны, гадали, часто даже спорили между собой: под «Шаповаловым» создатели фильма подразумевали жизнь подлинного военачальника? Назывался в первую очередь Г.К.Жуков, потом – И.С.Конев, К.К.Рокоссовский, Н.Ф.Ватутин, А.М.Василевский, Б.М.Шапошников… Одним словом, каждый подставлял под «Шаповалова» своего любимого командующего. И как часто при встречах с ветеранами, отвечая на их вопросы, мне приходилось мирить спорщиков, объяснять, что это собирательный, обобщенный образ военачальника.

Замечательные драматурги Юлий Дунский и Валерий Фрид, выстраивая события фильма в драматургический стержень, естественно, пользовались биографиями известных личностей: деталями их жизни, особенностями характеров, поступками… Так что не мог я играть в одном человеке сразу всех популярных деятелей.

Но должен же кто-то один из них своей неординарной натурой дразнить мое воображение. Кто? И я «вцепился» в генерала Черняховского. Иван Данилович нас, молодых офицеров, восхищал не только своей беззаветной храбростью (говорят, он всю войну носился по передовой), но и молодостью: шутка ли, в 38 лет – командующий фронтом. Любили его и за мужскую красоту… Ходила даже такая байка: Сталину доложили, что Черняховский пользуется бешеным успехом у женщин, и спросили:

– Что будем с ним делать?

– Будем завидовать, – ответил Верховный Главнокомандующий.

Импонировала мне и легенда (а может, и правда) о том, как погиб полководец. Он несся в «виллисе» вдоль передовой и, к несчастью, попал под взрыв шального снаряда. Его тяжело ранило. Истекая кровью на руках своего адъютанта, Черняховский прошептал такие слова: «Умираю, душа Алеша…» Говорили, будто эту же фразу произнес умирающий Багратион…

Совпадение ли это, или Черняховский знал прощальные слова героя Отечественной войны 1812 года?.. Для актера не столь важно. Пусть это из области домыслов и фантазий, но душа моя наполнялась восхищением и любовью к герою. Я уже был заряжен желанием воплотить его в «Шаповалове». Но… я никогда не видел Ивана Даниловича. Не знал, как он ходит, как говорит, как командует, как смеется… Мне позарез нужна была осязаемая фактура характера.

И тут случилась беда. Беда, которая мне помогла. Летом 1972 года в средней полосе России начались страшные пожары: горели леса и торфяники. Огонь подходил к городу Дзержинску на реке Оке, где мы снимали.

Солдаты из расквартированной там дивизии однажды не явились на съемку. Не являлись они день, второй, третий… Время летит, и деньги летят впустую, актеры уже должны уезжать на спектакли в свои театры… Катастрофа! Режиссер Евгений Карелов и его дирекция были в отчаянии.

– Семеныч! Иди к комдиву Васильеву! – умолял меня Карелов.

– Женя, город окутался дымом от горящего леса… Ясно, что армия на тушении, – объяснял я режиссеру.

– Семеныч!.. – В глазах Карелова появились слезы. – Иди, упади перед комдивом на колени… Выпроси хоть человек сто!..

Я-то знал, что у нас снималось в массовке пятьсот.

Понесся в расположение дивизии, а там пустота, безлюдье…

Спросил у дежурного:

– Где можно повидать генерала Васильева?

– Где-где? Там, где солдаты! В огне!

Очертя голову кинулся я в охваченный пламенем лес. Дым, гарь… Ревут бульдозеры, танки… Нашел штабную палатку, вошел. Над шатким столом склонились, глядя в карту, офицеры…

Я стою, молчу: не знаю, как в этом пекле можно заводить разговор про кино…

Генерал Васильев вдруг выпрямился. Лицо его было в саже, струйки пота текли по щекам, глаза светились яростью.

– Что здесь артисту н-н-надо?! – заорал он на меня, заикнувшись на последнем слове.

Я, опешивший от его вида и бешеного гнева, совершенно непроизвольно принял стойку «смирно». Так же на крике отрапортовал:

– Уже ничего, товарищ генерал! – И, совершив «кругом!», вышел из палатки.

Задыхаясь от дыма, кашляя, шел я к машине, а в душе ликовал: я увидел живого, настоящего Шаповалова! Я увидел генерала в бою с врагом, с которым воевать его никогда и никто не учил, – с огнем. Я увидел человека на пике творчества: он творил победу над пожаром. Он и есть мой Шаповалов! Не служака «от звонка до звонка». Он – вдохновение, он – азарт!

Не успел я сесть в машину, как подбежал майор и сказал:

– Генерал приказал собрать в дивизии всех солдат, которых по разным причинам нельзя было брать на пожар, и отправить к вам на съемки. Думаю, таких сотни полторы наберем…

Съемки состоялись.

Но не заставило себя ждать и приключение. По замыслу авторов был такой сюжет: огромная баржа с беляками стоит у причала. Шаповалов принимает дерзкое решение атаковать ее своим эскадроном, предварительно обстреляв объект из пушек. Для эффекта три-четыре снаряда должны были взорваться в Оке, выбросив высокие фонтаны воды.

Чтобы заложить заряды взрывчатки на дно реки, требовалась уйма резолюций: от Рыбинспекции, от охотхозяйства, от Министерства внутренних дел… С трудом получили «добро».

И вот все готово к сложнейшей съемке. Взлетают фонтаны. Это сигнал к атаке. Я командую: «Эскадрон, за мной!» И рванул во главе сотни всадников к реке. Влетаем на баржу… А там – никого, кроме одного-единственного оператора – Анатолия Петрицкого. Все «беляки» – осветители, ассистенты и прочая челядь – бултыхаются в воде: вылавливают всплывших вверх брюхами рыбин. Тут и лещи, и стерлядки, и окуньки…

– Стоп! – завопил режиссер Карелов и от отчаяния вцепился в гриву моей лошади.

Вечером гостиница, где проживала наша киногруппа, издавала на весь город рыбные запахи: варилось, жарилось, парилось, мариновалось добытое из славной реки… Перегорели все электропробки! В гостинице мрак и смрад!..

Местное начальство рассвирепело: «Вон!», «Чтоб ноги вашей не было!», «Вы орда, а не кино!», «Браконьеры, вашу трах-тарарах!»

Кое-как гостиничников уговорили. А вот Рыбинспекцию и МВД – нет! Повторное «добро» не получили. Так в картину и вошло то, что оператору Петрицкому впопыхах удалось выхватить из этой рыбацкой «путины»…

Но это были пока что цветочки. Ягодки созрели к моменту сдачи фильма.

Кроме редколлегий, худсоветов, комитетов и цензуры – всех мудро знающих, как делать кино, – выступило со своими советами и Министерство обороны СССР. Тогдашний министр маршал А.А.Гречко создал комиссию по приему дилогии «Высокое звание» под председательством адмирала флота (?!) Горшкова с десятком генералов.

Вот было времечко! Прежде чем режиссер приступит к воплощению своего замысла, сценарий отправлялся на визу в министерство, интересы которого каким-то образом задевались в будущем фильме. Там, засучив рукава, отраслевые спецы принимались редактировать… Все, что казалось им мало-мальски негативным, отсекали, рубили, ломали, корежили… Одним словом, туда посылали кудрявое дерево, оттуда получали телеграфный столб.

Помню, однажды, после подобной министерской экзекуции сценария «Один день доктора Калинникова», медицинское высокое начальство настояло, чтобы героя фильма переделали в героиню. В то время было гонение на курганского врача-новатора Г.А.Илизарова. И вот, чтобы зритель не догадался, про кого речь, «хирургическим» путем превратили Калинникова в Калинникову. И сыграла ее Ия Саввина, создала прекрасный образ, но в целом фильм потерял и первоначальную остроту, и обаяние.

На очередном пленуме Союза кинематографистов режиссеры, доведенные до отчаяния редакторским беспределом, восстали! Режиссер Элем Климов (цитирую по памяти) сказал:

– Если сценарий про учителей – правят учителя, если про военных – солдаты, если про врачей – санитары, если про революцию – девяностолетние старцы… А я вот задумал фильм про психбольницу. Кому посылать?!

Контроль над художником довели до абсурда. Так постепенно в ткань наших картин вползала ядовитая серость.

Так вот, в 1974 году сдавали мы фильм «Ради жизни на земле» комиссии Министерства обороны. Генералы наперегонки, один перед другим, демонстрировали то ли ученость, то ли служебное рвение, то ли преданность адмиралу и маршалу, то ли высокую бдительность…

Вот образцы той «творческой» работы.

1-й генерал:

– Шаповалов грубо разговаривает с женой – этот эпизод надо исключить. (Это из-за фразы: «Ну, чего ты бесишься?» Позже я переозвучил ее на «Чего ты мечешься?»Мне так сказал генеральный директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов: «Женя, не дразни гусей. Переозвучь».)

Я не выдержал:

– А вы-то как со своими женами дома разговариваете?

– Ха-ха-ха!

– Ну вот и ответ на ваши же претензии!

2-й генерал:

– В землянке Шаповалов в расстегнутом кителе. Не положено, не по форме! Надо исправить.

Я вспылил:

– Он же один в землянке! Он и в трусах там мог быть… А вы что, и спите в обмундировании?

1-й генерал осадил меня:

– Шуточки здесь неуместны. Я больше скажу: зачем вы показываете командующего плачущим? Это в глазах подчиненных – подрыв авторитета…

Молчавший до времени Сизов вынужден был вмешаться:

– Ну, думаю, это вы зря. Недавно погибла жена Шаповалова, а сейчас он получил известие, что и сын в бою погиб… Какое же сердце выдержит?.. И плачет он не на людях… Я думаю, что актер и режиссер этим эпизодом показывают не сухаря, а человека…

Генерал словно не слышал генерального директора «Мосфильма». Обращаясь к Горшкову, отчеканил:

– Этот фрагмент из фильма надо выбросить, товарищ адмирал.

3-й генерал:

– Есть в фильме такой эпизод: Шаповалов своим танком вытаскивает грузовую машину из грязюки. Известно, что такой случай был с маршалом Коневым. Зрители будут думать, что фильм о нем… Лучше эту сцену не показывать…

Вот в таком духе почти три часа шло обсуждение. Накидали нам генералы этих «выбросить» пунктов двадцать!..

Бледный Женя Карелов еле выговорил:

– Я понял… Оставить можно только титры…

Знаю, что наши киноруководители ходили потом на прием к самому члену Политбюро, министру А.А.Гречко – умоляли, доказывали, настаивали, просили не губить картину. И якобы он тогда сказал:

– Оставьте нас в покое… Мы до сих пор сами спорим из-за того, кто брал Берлин. Умрем – говорите о нас, что хотите… А сейчас, что можно, исправьте… Что можно…

Да, конечно, кое-что пришлось подстричь. И все равно фильм стал любимым у зрителей! Особенно среди служивых.

Никогда не забыть мне, как приехал я на шефский концерт в один полк. Открылись ворота в расположение части. Вижу, а на плацу – уже строй полка. Духовой оркестр грянул ставшую популярной песню Евгения Птичкина «А ну-ка, шашки подвысь, мы все в боях родились…» из нашего фильма. И навстречу мне строевым шагом – командир. Козырнул, отрапортовал:

– Товарищ маршал Шаповалов! Полк по случаю вашего приезда построен!

Я с трудом проглотил душивший меня комок, прохрипел:

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравия желаем, товарищ маршал Ша-по-ва-лов!!! – Солдаты кричали во всю глотку.

А вскоре за картину была нам награда – «Золотая медаль имени Довженко»!

Вот так: смех и грех, радости и печали! И всё в одном фильме и вокруг него…

Русланова на Т-34

Летом 1973 года в лесу под Тверью снимался эпизод к фильму «Я, Шаповалов Т.П.». Эпизод назывался просто: «Лидия Русланова в танковых войсках».

Авторы сценария В.Фрид и Ю.Дунский ничего не выдумывали и не изобретали… Известно было, что во время войны знаменитая артистка часто появлялась на передовой, не раз попадая под бомбежки и артобстрелы, и дарила бойцам звонкую русскую песню!.. Не боясь излишней патетики, о Руслановой можно сказать: песня действительно была ее оружием! И в нашу Победу певица по праву внесла свой вклад.

Так что в ткань нашего художественного фильма сцена выступления артистки входила естественно. Но перед режиссером Евгением Кареловым возникла весьма и весьма нелегкая проблема: кто ее, эту женщину, необыкновенно яркую, удалую, ядреную, сыграет? Ведь сама-то Русланова была теперь на три десятка лет старше той, фронтовой… За прошедшие после войны годы пережила она немало: и лагерь, и унижения, и обиду…

Вдоволь потеоретизировав, поспорив на тему, что такое правда жизни и правда искусства, решили пригласить на съемку саму Русланову.

– Так, – сказал в сомнении Карелов. – Жених есть, осталось уговорить невесту… Согласится ли?

Второй режиссер Слава Березко осторожно предупредил:

– Вообще-то, слух ходит, она с гонором… И послать может!..

– Не лучше ли взять хорошенькую артисточку, а голос подставить руслановский, и все дела, – высказался кто-то из ассистентов режиссера.

Карелов вскочил, нервно выхватил у меня окурок, несколько раз затянулся и отчаянно прокричал, ударяя себя кулаком в грудь:

– Да ведь она – настоящая!.. Настоящая же!..

– Ну, чего психовать? Звонить надо! И сейчас же! – посоветовал Березко.

Карелов, тяжело вздохнув, обратился ко мне:

– Семеныч, звони ты… Как коллега коллеге!..

Я старался как можно мягче, дабы не подлить масла в огонь, объяснить, что мой звонок может быть дурно истолкован Лидией Андреевной! С каких это пор артист артиста приглашает в фильм? Так что звонить надо ему, постановщику. На том и порешили: звонить завтра – сегодня уже поздно.

Утром в гостиничный номер ко мне зашел сияющий Евгений Карелов:

– Значит, было так, Семеныч. Троекратно перекрестясь, позвонил. Слышу в трубке на басовитых тонах: «Ал-ле». Я – то да се, пятое-десятое… Мол, без вас, Лидия Андреевна, фильма не будет. А она мне такой вопросик: «Солдаты будут настоящие или статисты переодетые?» Тут я вроде как бы обиделся: «Как можно нашу героическую армию подменять статистами?» – «Тогда так, – басит она мне, – ты, гражданин начальник, посылай за мной машину, а я пока поглажу кофтенку и юбочки…» Я, конечно, как могу благодарю ее и говорю, что спешить не надо… а она мне: «Ты, гражданин начальник, должен знать: солдату кашу и песню надо вовремя подавать!»

Карелов, разгоряченный, отмерил несколько шагов по комнате, сел на подлокотник кресла и с грустинкой проговорил:

– Гражданином начальником назвала меня. Как думаешь, по лагерной привычке или из озорства?

– Вряд ли к унижению можно привыкнуть, – ответил я. – Шутила, конечно. Однако, видать, шутка больно хлестнула тебя…

На танкодроме (место, где велись съемки) все было в движении и все непривычно тихо: команды офицеров и режиссеров подавались вполголоса, вежливо. Во всем чувствовалось напряженное ожидание приезда легендарной артистки.

Солдаты, собрав полевых цветов, с букетиками расселись на траве вокруг танка. Подошла долгожданная машина. Триста солдатских голов повернулись к ней. Смешно и трогательно тянули юноши худенькие свои шейки и во все глаза всматривались в Русланову…

Она вышла уже одетая в сценический костюм, и ничегошеньки в этой народной любимице не было от звезды, примы, эстрадной богини… Просто родная русская женщина…

– Господи, сколько сынков у меня!.. – прошептали ее губы. И видно было, как увлажнились глаза.

Карелов поздоровался с Руслановой. Она обняла его как давно знакомого человека, хотела что-то сказать, но осеклась…

Потом обратилась ко мне:

– А тебя я знаю. Ты – Макар. Наш человек!.. – И, схватив меня за руку выше локтя, шепнула: – Веди меня к солдатикам!

Мы приближались к сцене-танку. Оператор Анатолий Петрицкий, боясь упустить несрепетированный момент встречи артистки с бойцами, прилип к глазу камеры.

Лидия Андреевна призналась:

– Поверишь, коленки дрожат… Вот дуреха старая!..

Солдаты, словно по команде, встали. Кто-то неловко, смущаясь, сунул ей в руку букетик из ромашек. Растроганная певица воскликнула:

– А ну, хлопчики, подсадите бабку на эту железяку!

В одно мгновение десятки рук потянулись к ней. Кто-то из офицеров сказал:

– Как генерала встречают…

– Бери выше, старик! – поправил его Карелов. – Она – генералиссимус русской песни! Так-то!

А Русланова была уже на башне танка. Стукнула каблуком по железу и, выдав широкое, ядреное «Э-э-х!», выбивая дробь, молодо пройдясь по броне, звонко, раздольно запела «Окрасился месяц багрянцем…»

Все внимало этому чуду. Казалось, птицы умолкли в лесу, собаки притихли в соседней деревне… Русланова пела! Еще! И еще!.. Потом:

– Устала я маленько. Но петь еще буду! Тебе что спеть? – обратилась она к розовощекому парнишке.

– Мне бы «Валенки», – хлопая белесыми ресницами, сказал вконец смутившийся солдат.

Лидия Андреевна зашлась в счастливом смехе. Смеялись и мы: всем нам было хорошо.

– Сыночек, дорогой, ну на тебе «Валенки»! – И запела!..

Это пела ее душа!

Сегодня все чаще приходится задумываться: как не хватает нам сейчас духовной силы, гражданского достоинства, способности щедро дарить людям красоту. Просто так. Как она!

Попутчик

Мысленно чертыхаясь на ветреную с дождем погоду, бежал я по перрону с одним-единственным желанием: ввалиться в «СВ», сбросить одежду, нырнуть под одеяло и спать… Спать… Спать…

Стоявшая возле вагона проводница встретила меня ворчливо: «Ну артисты, и в слякоть не сидится им дома. Проходи, проходи, с билетом там разберемся».

В купе, к моему удовольствию, никого не было, а до отхода поезда оставались считанные минуты, и я испытал предчувствие сладостного одиночества…

Не успел поезд набрать скорость, не успел я расслабиться, как лязгнула дверь и в купе появился промокший до нитки офицер… Он бросил на коврик чемодан, сел на свободную постель, голова его беспомощно склонилась на грудь… Так, с закрытыми глазами, не шевелясь, сидел он очень долго. Только изредка тяжело вдыхал и тихо, рывками выдыхал. Словно сдерживал рыдания.

С парнем что-то неладное, подумал я, или простуда лихорадит его, или пьян до чертиков.

– Ты разделся бы, лейтенант, – сказал я, не скрывая и сочувствия к нему, и раздражения.

Слова мои повисли в воздухе. От офицера – никакой реакции. Так посидел он еще с минуту, потом рывком встал, сбросил с себя плащ и китель, раскрыл чемодан, выставил на столик бутылку водки и вокзальный пакет с дежурной едой: яйцами, холодной котлетой, зачерствевшими кусочками хлеба и не первой свежести сыром. Все так же молча принялся зубами срывать с горлышка бутылки пробку. Забулькала водка в чашку. Поднес он ее ко рту. Сморщился… По всему было видно: непьющий парень, но, преодолевая отвращение к спиртному, насилует себя… Пьет…

Я все думал: заговорит он когда-нибудь? И что с ним? Мой профессиональный интерес к его состоянию уже фиксировал: как дышит, как сидит, как думает, как беззвучно шевелит губами, словно с кем-то спорит… То вдруг на его лице появляется гримаса, как от зубной боли, то ни с того ни с сего он кулаком со всей силы пнет подушку…

Ладно, подумал я, ему сейчас, как и мне, хочется побыть в одиночестве, и отвернулся лицом к стене с намерением уснуть.

– Пожалуйста, не спите! – послышался голос попутчика.

Я с готовностью встал, словно ожидал этой просьбы.

В глазах офицера увидел отчаяние и даже мольбу.

– Поговорите со мной, – по-детски добавил он.

– Сынок, тебе поспать надо…

– Не смогу я. – Он заскрежетал зубами и безвольно помотал головой.

Я почувствовал, что ему надо выговориться, и потому напрямик спросил:

– Что случилось?

– Я в длительной командировке был… Приезжаю домой… А соседка говорит: жена хахаля приводила!.. – С трудом выговорив последние слова, он потянулся к бутылке.

– Хватит! – повысил я голос.

– Так точно! – автоматически ответил офицер и выпучил на меня глаза, как на генералиссимуса, даже икнул от удивления.

– Сколько в командировке был?

Он молча показал два пальца.

– Ну, в свободное время, конечно, рёсторан… Танцы… Подружки, ага? – подмигнул я ему заговорщицки.

Он, как мне показалось, противно хихикнул, сказал:

– А то!..

– Вот видишь, какая ты сволочь! Сплетне поверил! Не разобрался… женщину обидел… Любовь растоптал… Да еще и ухмыляешься. Тоже мне гусар!

Офицер обалдело смотрел на меня. Я не давал ему опомниться.

– Сейчас будет Курск. Ты выйдешь и вернешься… Как жену зовут?

– Валя… – жалобно выдохнул он.

– Вернешься к Вале.

Я выключил у изголовья свет, накрылся одеялом. Закрыл глаза. Недолго я слушал его тягостное сопение и сдерживаемые вздохи – уснул.

Утром проводница сказала:

– Вышел офицерик ваш. Говорит, что-то забыл в Москве. Про вас спрашивал. Я ему про «Дом, в котором я живу», а он сразу за голову схватился: «Е-моё! Это же надо! Сам „Я, Шаповалов Т.П.“ выкинул меня из вагона!»

Вот, казалось бы, и весь рассказ. Но не весь…

Спустя лет двенадцать в окрестностях Потсдама, в Германии, снимали мы фильм «Победа». Участвовало человек 500 наших солдат, переодетых в форму вермахта. Шумно было на плацу: выкрикивались команды, грохотали сапогами по асфальту марширующие взводы, роты…

Подходит ко мне подполковник, браво козыряет.

– Разрешите обратиться? – и называет меня по имени и отчеству.

– Слушаю вас, – отвечаю ему, не отрываясь от репетиции.

– Не узнаёте? – волнуясь, спрашивает подполковник.

Вижу – передо мной ладный фигурой, с хорошим мужественным лицом улыбающийся мужчина. Но чтоб узнать – ни-ни…

– Помните, как вы меня с поезда высадили?

– Соколик ты мой!.. – вырвалось у меня и тут же «защелкнулось». Хотелось спросить: «И что потом?» Но не знал, в какие слова оформить вопрос. Замялся я… Слышу:

– И Валя здесь…

– Где?

– За оградой. Смотрит, как кино снимается.

– Пойдем к ней! – сказал я и рванул к ограде.

– Только вы уж, пожалуйста, не говорите Вале про поезд, – просил меня подполковник на ходу.

А мне не терпелось самому узнать ее в толпе зрителей.

Вот стоит женщина, перед собой держит за плечи мальчика лет десяти. Она, подумал я. Узнал ее не по счастливым глазам, как очень мне того хотелось, а по мальчику. Ну, вылитый батянька: рыжеватенький, сероглазенький… И не ошибся.

Валя смущалась, краснела, приглашала к себе в гости…

– Судя по «портрету лица», это ваш сын? – спросил я, обращаясь сразу к обоим родителям, и протянул руку отпрыску. – Как звать вас, молодой человек?

Мальчик смутился и улыбкой выдал схожесть с мамой.

– Ну, чего ты, скажи… – подталкивала сына Валя.

– Дома такой бойкий, а тут… – высказал обиду отец. Мальчик поднял голову и, как заученный урок, продекламировал:

– Меня зо-вут Же-ня!..

Родители переглянулись…

– Здравствуй, тезка, здравствуй!

Вот и все про попутчика.