Текст книги "Каленым железом"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Со стены, ласково прищурясь, глядел на него родной человек. – Ну вот и здесь хорошо в смысле универсальности рассказа, что я не написал прямо – Ленин. А вдруг это не Ленин, а Путин (р. 1952). Ведь нынешние чиновники снова соответствуют песне из сталинского фильма «Кубанские казаки» – «Каким ты был, таким ты и остался». Кельн КАК БЫ прежний, чиновники КАК БЫ прежние: странно все это КАК БЫ… Правда, вместо Глафиры улицы теперь метут таджики и киргизы. Да Епрев с Шенопиным померли от старости и пьянства.

СТАТИСТИК И МЫ, БРАТЬЯ-СЛАВЯНЕ

Тут некоторое время назад один сукин сын крутился у нас на улице Достоевского по субботам и воскресеньям.

Летом был одет в молескиновый костюмчик, а зимой – в тулуп. Вернее, не тулуп, а как летчики носят – на меху и на брезенте. Купил, наверное, у летчиков на барахолке.

Ему сантехник Епрев говорит:

– Ты что это у нас шляешься, козел? Тебе что – других улиц мало? Иди отседова!

А он в ответ:

– Нет, я все-таки попрошу вас вспомнить национальность вашего дедушки. У вас правильное русское лицо, но что-то все же вызывает мои сомнения.

Епрев тогда ему показывал кулак.

– Нет, вы не подумайте, что я… что-либо предосудительное. Меня даже и фамилия ваша не интересует. Но скажите честно – ваш дедушка случайно не был еврей? Или грек?

Епрев, хорошо себя зная, после этих слов сразу же уходил, опасаясь, что не выдержит и потом до конца дней своих будет петь лагерные песни.

А субъект разводил руками.

– Видите. Никто не хочет помочь мне в моем важном деле.

– Да кто же ты все-таки есть такой? – интересовались мы.

А вот этого-то вопроса тип терпеть не мог. Он тогда сразу складывал все свои инструменты. А они у него были: карандаш и ученическая тетрадка за две копейки. И начинал плести чушь вроде:

– Я? Вы спрашиваете, кто я? Я – обыкновенный статистик.

Но я его для ясности все же буду называть сукиным сыном, а не статистиком. Так оно вернее, да и впоследствии подтвердилось.

Вообще-то его в милицию пару раз сводили, конечно, потому как ошибочно думали – вор.

Его мильтон спрашивает:

– Вы с какой стати ходите по дворам, гражданин?

А тот бормочет под нос, что известно-де, с какой целью.

Тут ему Гриня (мильтон) и выкладывает:

– А вот граждане считают, что вы хочете чего-нибудь спереть – с той целью и шатаетесь.

И смотрит на него очень внимательно, впиваясь взглядом, как гипнотизер.

Сукин же статистик ему очень спокойно:

– Да. Это очень распространенная ошибка. Меня часто принимают не за того, за кого надо. А я – ученый.

– А документики у вас есть, уважаемый гражданин ученый?

– Есть.

И достает паспорт.

Ну, Гриня смотрит. Паспорт как паспорт. Зеленый. Прописка есть, судимостей нету.

– Ступайте, – говорит. – И смотрите, чтобы люди на вас не жаловались.

А ему только дай волю!

– Так вы утверждаете, что ваш дедушка – сосланный донской казак чистых славянских кровей. Но ведь ваша прабабушка – тунгуска, как вы выразились на прошлой неделе.

Все, язва, помнил. У него на каждого было заведено дело, где имелись родственники в старину до пятого человека. Дальше никто вспомнить не мог.

Раз статистик Орлова попрекнул, что тот ничего не знает про свою прабабушку. Орлов обиделся и кричит:

– Отвали ты, волк! Я про своих псов все тебе расскажу. Они – колли, сеттер и пинчер. Они медали имеют. И могу тебе хоть до пятого, хоть до десятого кобеля. А ко мне ты чё привязался? Я тебе чё – кобель?

И тут вы можете заметить, что мы с ним разговаривали довольно грубо. Это верно, грубо. А как еще прикажете с ним разговаривать, когда он шатается под окнами и если кто выйдет, так он сразу к нему:

– Скажите, пожалуйста, ну а сами вы что думаете? Считаете себя славянином?

Как бы вы ответили на подобный идиотский вопрос? Ясно, что и отвечали по-разному. Кто – не знаю; кто – подумать надо; кто – какая разница.

А Шенопин, например, долго не думая, взял да и завез статистику в глаз. Он, правда, потом долго извинялся. Пьяный, говорит, был. Простите-извините, товарищ статистик. И все ему рассказал про своего прапрадедушку – пленного француза.

– А прабабушка у меня была донская казачка.

– Что-то вас тут шибко много, донских казаков, – только-то и заметил сукин сын, трогая пальчиком незаживающий шенопинский фингал.

Уж его и жалели.

– Ты бы шел куда на другую улицу. Ты ведь нас уж вдоль и поперек изучил.

– Почти! – статистик поднимал палец. – Почти, но не совсем. Вспоминайте, вспоминайте, граждане. У меня – теория.

Уж его и умоляли.

– Да ты глухой ли, что ли? Иди на другую улицу.

– Не мешайте мне работать! – сердился этот паразит. – На другие улицы я хожу по другим дням. Вы, может, думаете, что вы у меня одни?

Уж его и жалели.

– Может, тебе денег дать?

– Не надо мне ваших денег. Мне их платит государство, – отвечал этот наглец, заползший к нам, как гадюка на теплую грудь.

Вот таким манером он, значит, шнырял, вынюхивал, выспрашивал, а потом исчез.

Да! Исчез, и все тут. Будто его и не было. Только хрена он совсем исчез. Вот вы сейчас увидите.

Мы сперва даже немножко загрустили. Привыкли-таки. Раз собрались все, в домино стучим, и кто-то говорит:

– Интересно, куда это наш дурак задевался?

– Какой еще дурак? Толя-дурак? – не разобрался Епрев.

– Да нет, статистик.

– А-а, статистик. А я думал – Толя. Помните Толю? Приедет с веревкой на водокачку. Длинная веревка и намотанная на руке. Ему Лизка воду в кадушку льет, а он веревку разматывает. Вода налитая, веревка размотанная. И пока веревку назад не смотает – не уедет. Фиг его с места сдвинешь.

– Уж это точно, – поддержал Епрева Герберт Иванович Ревебцев. – Сильный был черт, а добрый. Одно не терпел. Мы его, пацанята, спросим: «Толя! Жениться хочешь?» Тут он сразу нас догоняет и рвет уши.

– Рвал, рвал, – поддержали бывшие пацанята.

– А где он?

– Статистик?

– Нет, Толя.

– Толя умер.

– А-а. Точно. Толя умер. А где же статистик?

Где статистик? А вот послушайте, где статистик.

Раз Епрев получил хорошую премию и купил на ее основную часть транзисторный приемник ВЭФ-201 очень замечательной конструкции. Вышел вечерком во двор и включил для молодежи современную песню:

Говорят, что некрасиво, некрасиво, некрасиво Отбивать девчонок у друзей своих.

А наша молодежь, блестя фиксами и тряся патлами, прыскает, потому что они во дворе все подряд перекрутились, не говоря уже об улице.

Катрин у них такая есть, так она с Ропосовым-сынком гуляла, а потом приходит к Ропосову-старику и – в слезы. Так, мол, и так. Ропосов сына – за хобот, а тот – я не я и собака не моя. А дело это заделал дворника Меджнуна племянничек Рамиз. А моя, говорит, подруга, милый папочка, – тетя Зина из «Светоч» магазина. Но она к вам жаловаться не придет, не боитесь. Рифмач! Все друг с другом перекрутились. Тьфу!

И вот кто-то из них говорит товарищу Епреву:

– Пошарь-ка, отец, на коротких. Битлов послушаем. А Епрев – человек добрый. Он включает короткие, но и там то же самое:

 
Ну а только ты с Алешкой несчастлива,
несчастлива,
И любовь (что-то там такое) нас троих.
 

– А почему здесь то же самое? – интересуется Епрев.

– Да не базарь-ка ты, дядя Сережа, а дай нам дослушать, – отвечает молодежь, и воет, и подпевает, и качается.

Тогда Епрев, назло молодежи, передвинул рычажок, и вдруг мы все слышим ужасные следующие слова:

– В частности, обследование ряда улиц города показало, что среди его жителей очень мало славян. А на улице Достоевского, например, процент неславян достигает ста процентов.

– Это у нас-то, сукин ты сын! – взревели мы.

– Интересно, что все они, считающие себя русскими, на самом деле являются…

И тут – хрюк, волна ушла.

– Крути, Сережа, верти, Епрев, – закричали мы.

– Крути! Братья славяне, да что же это такое? Прямая обида, – закричали мы.

Крутил Епрев, вертел, лазил по эфиру, но волна оказалась уж окончательно ушедшая.

Он тогда перевел на средние, и там в одном месте была тишина и треск, а потом говорят:

– Работает «Маяк». Сейчас на «Маяке» вальсы и мазурки Шопена.

А на кой нам, спрашивается, эти вальсы и мазурки, когда заваривается такое дело? Если всех нас, достоевцев, обвиняют, что мы нерусские. А кто ж мы тогда такие?

– Так дело не пойдет. Мы так не оставим. Надо написать куда следует, чтоб ему указали, если он – ученый, что так себя вести нельзя. Чтоб его пристрожили, заразу, – так порешили мы.

И написали бы единодушно, если бы не Ребевцев. Он слушал, слушал, а потом повернулся и молча пошел к себе домой.

– Ты, Герберт Иванович, куда же это? А писать письмо?

– Не буду я писать письмо. Коли вы такие писатели, так вы и пишите. А я пойду спать.

Но мы попридержали его и велели объясниться. А он уже глядел на звезды.

– Что тут объяснять, – пробурчал Ребевцев, глядя на звезды. – Вы о том не подумали, а вдруг он – оттуда?

– Это еще откуда – оттуда?

– А вот оттуда. Вы ж не знаете, что это был за человек и что это была за волна. Волны разные бывают.

– Боже наш! Неужто и в самом деле мы проявили слепоту и близорукость? А вдруг он и правда какой шпион. Все хиханьки да хаханьки, а он – шпион, а? – зашептали мы и тоже стали глядеть на звезды.

Небо было черное, звезды – белые. А за воротами уже визжала молодежь, принявшись за свои обычные ночные штучки.

*…молескиновый костюмчик… – из дешевой плотной хлопчатобумажной ткани «молескин».

Паспорт как паспорт. Зеленый. – Удивительно, но в «красной» стране СССР внутренние паспорта были ЗЕЛЕНОГО цвета. «Краснокорыми» были лишь иностранные паспорта граждан, но они надежно хранились в сейфах всяческих там «иностранных комиссий» и «первых отделов». Выдавали их НА РУКИ практически лишь в день поездки честного советского человека за рубеж.

…судимостей нету. – Кадровики, все сплошь гэбэшники, сотрудники этих «отделов», по каким-то им одним известным признакам сходу могли определить по паспорту наличие у гражданина судимости или отсутствие оной.

ВЭФ-201 очень замечательной конструкции. – Этот приемник выпускался Рижским электротехническим заводом «ВЭФ» с 1969 года.

…на коротких. – Волнах. Стандартные приемники работали с диапазона 25 метров, но умельцы ставили на них 19-ти и даже 11-метровые диапазоны. Чтобы без глушилок слушать заграницу.

…на средние… – Волны, естественно.

А кто ж мы тогда такие? – Да кто ж нас знает, кроме Бога.

ВЕСЕЛИЕ РУСИ

ВЕСЕЛИЕ РУСИ

Плохо кончилась для старика эта престранная история с самоубийством. Еще утром он вычитал в газете, что алкоголизм у нас уже несколько прекращается и вся задача теперь состоит в том, чтобы выпускать вместо поллитровок чекушки да косушки, прочитал, пронят был душевностью той статьи до слезы, а к вечеру взял да и опять надрался.

Это огорчило его жену, старушку Марью Египетовну, которая получала пенсии тридцать два рубля и брала постирушки от соседских квартирантов – молоденьких тон-когубчиков, по первому году служивших летчиками гражданской авиации.

Летчики вовсю занимались любовью, ходили в рестораны и на концерты, катались на такси – вот почему требовали у прачки рубах снежно-белых, с твердым крахмальным воротничком, чтобы черный галстук, впиваясь в эту белизну, давал окружающим понятие о молодцеватости, аккуратности и силе этого юного человека. Получив узел со свежим бельем, летчики напевали:

– Он, он меня приворожи-и-и-ил, па-ре-нек, паренек крылат-а-тай!

А старика привели двое собутыльников. Они прислонили его к двери, сильно постучали в окошко и убежали, опасаясь крепкого разговора с Марьей Египетовной и, кроме того, имея жгучую охоту еще где-нибудь подшибить денег да выпить, потому что были они молоды, как квартиранты-летчики, работали один токарем, другой слесарем-сантехником и хотели уж окончательного хмеля, чтоб ничего не было страшно.

Когда Марья Египетовна распахнула дверь, старик не упал, как надо было ожидать, а пробежал, растопырив руки, как бежит петух с отрубленной на чурке головой в последнюю секундочку перед падением и посмертной дрожью.

Пробежав, свалился на домотканую дорожку и заснул. Во сне он всхрапывал, матерился, слюнные пузыри лопались в уголках губ.

– Старая ты б… – сказала ему старуха, когда он очухался, – паскуда старая, алкоголик, нажрался, сука…

– Ты меня не сучи, – угрюмо, но робко отозвался старик. – Не на твои пил, меня ребята угостили…

– А-а, ребята! А что-то как я на улицу выйду, никто мне не подносит, а тебе – что вчера, что сегодня…

– Да кому ты нужна, старая проституточка, – старик никак не мог выговорить последнее слово, поэтому повторил его еще раз: – Да-да – проституточка старая.

Старуха знала средство. Она распустила серые жидкие волосы, очески которых наполняли гребешок и липли на желтоватую эмаль водопроводной раковины, она завыла, заойкала, запричитала; она вспоминала свою молодость и жалела, что не вышла замуж за нэпмана Струева Григория, она билась головой о чугунные шишечки старой кровати, и соседка, накинув вигоневый платок, летела на вопли по снежной тропиночке. «Ах, Марья Египетовна, бедная, вот уж наградил Господь…»

– И чего орешь, чего орешь, – медленно, заунывно начал старик, – я тебе зла не сделал, разве я тебя бил когда?

– Бил, бил, а то как не бить, – живо вскинулась Марья Египетовна.

– Эко, ну и поучил разок, дак что, один раз всего. Довела.

Махнул рукой, плюнул и побрел на улицу, потому что соседушка обняла старую, что-то шептала ей на ушко.

Старик навалился грудью на калитку и тупо рассматривал искрящиеся снежинки. Прошло, давно прошло то время, когда он мог что-то вспоминать, на что-то рассчитывать, надеяться.

Если б он поднял голову, то увидел бы луну, а может, и искусственный спутник «Луна», который кончиком иголки чертил черное небо, не задевая звезд.

Но он вдруг вспомнил, что есть у него в заначке бутылка «Московской», где еще грамм триста оставалось.

Проваливаясь в сугробы, добрался до сарайчика, где раньше держали скотину, пока раньше разрешали держать в городе, а сейчас фиг с маслом там обитал.

Разрыл по-собачьи сугроб, звякнул зубами о горлышко, забулькал. Ох, хорошо.

Поначалу жалеть старуху стал. Вернулся в дом смирный, смурной, махорочки скрутил, но та уже приподнялась, ободрилась, учуяла запах свежего спиртного и по новой завела волынку.

– Молчать! Молчать! – завопил он, грохнув кулаком по столу. – Ты меня, стервоза, загубила, ты меня своим писком вечным довела, что хоть в петлю лезь! И полезу. К чертовой бабушке тебя!

– Лезь, лезь. Хоть сейчас. Это тебя к чертовой бабушке!

И опять выскочил на улицу. Хмель бродил по жилам. Было весело. Сорвал бельевую веревку – и к сарайчику.

Но когда уже наладил все: петлю, табуреточку, крюк – скучно помирать стало.

– Э-э, нет, – вслух сказал старик.

Он разрезал веревку на два куска. Одним обмотался вокруг пояса, из другого сделал петлю на горло и повис на стенке, как большая, мятая, трепаная и не раз теряемая кукла.

Да-да, и вы бы сказали, что он висел как кукла посреди того, что творилось и творится кругом.

Он висел, ожидая шагов, шума, чтобы свесить голову набок, высунуть язык и выпучить глаза.

Дождался. Старуха, у которой сердце остановилось при виде раскрытой двери сарайчика, мешкала, топотала ногами, а соседка, снедаемая любопытством, заглянула в сарайную черноту и такой вопль издала, что уже через полчаса затарахтел около дома мотор трехколесного милицейского мотоцикла и сквозь тарахтенье, пропадая в сугробах, спешил к сараю, где уже собрались разнообразные фигуры, оперуполномоченный Лутовинов.

А «скорая помощь» еще не приехала.

Пистолет наголо и желтый кружок света от карманного милицейского фонаря, сделанного в Китае, уперся в искаженное лицо самоубийцы.

И уполномоченный смело, без колебаний, подошел к трупу, а труп взял да и обнял его за шею, хотя, как я уже об этом говорил в самом начале, ничего хорошего из этого не вышло.

Милиционеру, бедному, стало плохо, очень плохо. Его увезли в больницу на прибывшей за самоубийцей «скорой помощи». Он стонал и блевал, его кололи шприцами и совали в зубы черную пипку кислородной подушки.

А старик получил пятнадцать суток. Лутовинов сам об этом попросил слабым голосом своих товарищей, когда они, накинув поверх синих мундиров белые больничные халаты, принесли больному шоколад, ранетки и апельсины, купленные на специально отпущенные для этого казенные деньги.

Старик получил пятнадцать суток.

Днем деда водят колоть лед на проспекте Мира, а на ночь запирают в каталажку. У него уже есть два новых дружка. Один все время поет: «Пусть она крива, горбата, но червонцами богата, вот за это я ее люблю, да-да…»

А другой говорит, шепелявя:

– Скажи мне свое «фе», и я скажу, кто ты!

Приходила как-то Марья Египетовна. Принесла мясных пирогов в целлофановом кульке. Горевала, притихла, жалела, но не особенно. А старик иной раз бормочет новым дружкам на перекуре, залепив слюной цигарку:

– Не по правде это. Я понимаю. Я раньше образованный был. Я все понимаю. В книжках еще писали – «Веселие Руси». Я все понимаю.

* Еще утром он вычитал в газете, что алкоголизм у нас уже несколько прекращается… – Ну вот чего бы, спрашивается, прежней власти было не расценить этот рассказ как вклад «молодого писателя» в борьбу с алкоголизмом? Ведь напечатали же в 1988 году, в разгар горба-чевско-лигачевской антиалкогольной кампании гениальную поэму Венедикта Ерофеева (1938–1990) «Москва—Петушки» в журнале «Трезвость и культура». Мало того, что не добрая, глупая была та власть. Сама рубила сук, с которого в конце концов навернулась. Ханжи, у которых при прочтении в рукописи слова «блевать» начиналась идеологическая истерика…

…«чекушки да косушки»… – «Чекушка» («читушка»), она же «четвертинка» – стеклянная емкость водки размером в 0,25 л, «косушка» – русская единица измерения объема жидкости, применявшаяся до введения метрической системы, примерно 0,3 л.

…вигоневый… – В данном контексте – пряжа низкого качества из смеси отбросов хлопка с грубой шерстью. На блатном жаргоне – человек, ведущий двойную игру, например Штирлиц. Одноименное благородное южноамериканское животное козьей породы, описанное Майн Ридом (1818–1883), ко всему этому отношения не имеет.

…спутник «Луна»… – Это моя скромная дань в идеологическую копилку столь модной тогда «космической темы». Я до сих пор считаю, что человечеству в космосе делать нечего, пока на земле такой бардак.

…где раньше держали скотину, пока раньше разрешали держать в городе… – Это запретил сам тогдашний начальник страны Никита Хрущев (1894–1971), который с чего-то решил, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» и ему поэтому не нужны коровы, свиньи, овечки и козы.

Целлофан – тонкая пленка из целлюлозы, хрустящий советский упаковочный материал. Почему-то до сих пор многие по старой привычке ошибочно именуют целлофаном полиэтилен, вообще любой пластик.

В книжках еще писали – «Веселие Руси». – «Руси есть веселие пити, не можем без того быти…», как справедливо заметил в 986 году перед Крещением Руси святой равноапостольный великий князь Владимир (963—1015). Меру, господа, знать надо. И закусывать правильнее…

МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК

Сам я – милиционер. Я был милиционер, я есть милиционер, и я буду милиционер, пока не умру или не наступит коммунизм, когда меня как должности уже будет не надо.

В чем мне довольно сомнительно, чтобы меня когда-нибудь было не надо как должности. Порядок всегда должен соблюдаться и всегда может нарушаться. Вдруг человек, допустим, сорвет цветок с коммунистической клумбы? Впрочем, этот пример у меня неудачный, а более удачного я не могу придумать, потому что не могу представить, какие нарушения могут быть при коммунизме.

Из этого вы можете подумать, будто я не верю в коммунизм. Но тут вы ошибаетесь: было бы очень глупо с моей стороны не верить в коммунизм. Просто мне иногда очень трудно представить, как все будет: ну, вот, например, насчет нарушений. Но я верю, что не за горами оно – это наше светлое будущее, ради которого рождались и погибали различные светлые умы.

Так что я – милиционер. Нравится это кому или не нравится. И работаю я хорошо. Может, это у кого вызовет веселое зубоскальство, но я вам еще раз твердо повторяю: «Я работаю хорошо». Если я веду алкаша в коляску, то я его веду хорошо в коляску. Вы, конечно, можете смеяться надо мной, что я хорошо веду алкаша в коляску. Ну а почему вы его сами не ведете в коляску, допуская лежать на виду у всех, обмочившись и обблевавшись, испуская нецензурную брань? А?

Или вот вы можете обидеться на меня, что я вывернул хулигану руку. Да так, что у него там что-то хрустнуло. А что как если он перед этим замахивался финским ножом и кричал, что выпустит мои кишки? Как вы думаете, мне нужны кишки или я могу перебиться без кишок? Нет, шалите. На все ваши претензии я отвечаю твердостью и на этом разговор о своей профессии прекращаю, потому что не об этом разговор.

А о том, как я получил новую квартиру и что из этого вышло.

Вообще-то мне противно все это ворошить. У меня даже кровь вскипает, особенно когда я вспомню, как они говорили: «Давайте решим это по-джентльменски». Нашли англичанина. У меня уже перед этим раз было по-джентльменски. Ну, ладно. Начну.

Это было два года назад. Начальство мне сразу сказало, что новую квартиру мне не дадут. Я очень возмутился, говоря, что служу уже шесть лет и все питаюсь ихними завтраками. А начальство мне говорит:

– Ты бы особо не рыпался, товарищ Горобец! Семья у тебя немногочисленная…

– Как же немногочисленная? – кричу я. – Когда моя жена Людмилочка ждет ребенка и мы с ней уже седьмой год живем у чужих людей в деревне, откуда я час и восемь минут еду на внегородском автобусе?

– А тут по документам указано, что частное владение, где вы прописаны, принадлежит твоей матери. Это как же так, Горобец?

– А вы видели это частное владение? Да знаете ли вы, что это – развалившийся сарай, где мы живем уже седьмой год. А мамочке моей, разве ей не хочется под старость лет пожить в благоустроенной квартире? Поехали ко мне, посмотрим.

Но они – ни в какую. Новую квартиру мы тебе не дадим, говорят, потому что дело твое по документам запутано донельзя. Старую дадим. А ехать мы к тебе и не хочем даже, некогда нам.

Да я и сам тут особо не настаивал, потому что маменька моя домик имеет, прямо надо сказать, неплохой для старушки. Но стоит этот домик действительно в деревне, и от него до города ехать действительно час восемь. Вот в чем вопрос.

Вы можете сказать, что зачем я приехал в город, а не жил в деревне? На это я могу вам ответить, что приходите ко мне, и я вам дам для маменьки записку, и она поселит вас у себя бесплатно до коммунизма и дальше: любуйтесь природой, нюхайте навоз. А я буду жить там, где хочется жить мне, а не вам.

Вы тут рассуждаете, как моя Людмилочка, а она – большая дура. Это я вам сразу скажу. Она не потому дура, что вся в веснушках и коротконогая. Как известно, у нас ум человека вовсе не определяется его внешними данными. Говорят, артистка Мэрилин Монро тоже была большая дура. Нет, моя дура потому дура, что она – деревенская.

Тут вы, конечно, можете после такого заявления сразу же от меня отвернуться, тихо назвав меня тоже дураком. Но я далеко не дурак, мне и инженеры говорили, что я не дурак.

А она – деревенская, и я еще раз это повторяю. В ней все отрицательные деревенские черты. Вот именно. Не колхозные, а деревенские.

Если б она мечтала о жизни в новой преображенной деревне, тогда – другое дело. А ей хочется в грязи сидеть и ходить по субботам в баню. Хлеб ей печь охота. Я когда инженерам об этом рассказал, то они хохотали и говорят, что это – естественная тяга. А по-моему, это не естественная тяга, а естественная глупость дуры. «Давай в деревне останемся, Василек». Инженеры-то, поди, при естественной тяге отхватили себе двухкомнатную, а я остался с носом.

А вообще-то она у меня хорошая, Людмилочка. Всегда меня слушается. Правда, выше меня на голову, но мы с ней от этого не страдаем. Это я вам честно скажу.

Ну и вот. Значит, два года назад начальство мне сказало, что новую квартиру мне не дадут, а дадут старую, когда она освободится после двух инженеров, когда им дадут новую.

Я тогда, естественно, пошел сразу к этим самым двум инженерам по указанному адресу.

Было утро, и они оба очень удивились моему появлению, хотя ничего удивительного тут нету: просто пришел человек посмотреть, чтобы его не накололи.

А они мне оба сначала показались какие-то довольно подозрительные. Один, несмотря на раннее утро, спал в постели, вовсе не собираясь на работу. А второй и того чище – варил на электроплитке манную кашу.

Я много видел чудес, но чтобы здоровенный парень жрал с утра манную кашу – этого я, признаюсь, не видел.

Однако все объяснилось довольно просто. Тот, которого я разбудил из постели, оказалось, имеет отгулы, почему и спит без продыха. А варитель манки, оказалось, варит ее для мамаши, которую я впопыхах не заметил.

Сидела тихо на табуреточке такая седенькая старушка, почему я ее и не заметил. Довольно милая на вид старушка, но тоже возбудила у меня подозрение, однако уже по другому поводу.

А что как, мне подумалось, ее битюги с квартирки съедут, а старушку тут оставят? У подлецов тогда будет две квартирки, новая и старая, а Горобец опять жди.

– Значит, решили от мамаши отдельно жить, – вроде бы пошутил я.

– Почему? – удивился битюг-кашевар. – Дом построят, и все уедем.

– А рад бы, Женька-подлец, от меня избавиться? – подала голос старушка.

– А то еще! Найду-ка я тебе какого старого хрена в женишки, хочешь? – отвечал подлец, снимая с плитки кашу.

– Неужели же вы хотите бросить свою мать в таком преклонном состоянии? – спросил я, дрожа.

– Еще не на то способен. Ему бы только девок водить, – ввернул второй инженер, вставая с постели.

– Яду мне хотел купить, – сообщила старушка.

Вот тут-то я и понял по природной сметливости, что граждане шутят.

Я мгновенно поддержал шутку, а инженеры стали: один – кормить мамашу, а другой – жарить на плитке колбасу, которой и меня угостили.

Я ел колбасу и осторожно осматривал квартирку, прикидывая, где мы что с Людмилочкой поставим. Огорчало, конечно, отсутствие теплого туалета. А так ничего себе была квартирка: батареи, вода холодная. Ничего, думаю, на первый раз. Потом увидим, а сейчас – ничего.

И инженеры мне понравились. Славные ребята. Они хоть шутки-то шутят, а я все равно к ним ходил каждый день. Шутки-то шутками, а вдруг найдется какой смутьян. Смутит их, подкинет деньжонок и – прощай, хата Горобца.

Потому что питались они довольно скудновато. Утром к ним придешь, а они картошечку жарят. Или колбасу. Я их спросил, а они говорят:

– Мы из института первый год. Еще не взошли.

– А ты чё, Саша, опять спишь? – спрашиваю я.

– У меня отгул.

– Что-то много у тебя отгулов.

Обозлился Саша.

– Сколько надо, столько и есть.

– Ну-ну, я же ничего.

А сам думаю, что, очевидно, он порядочный лодырь.

Но я опять не о том, опять отвлекаюсь.

Им должны были дать в новом доме, а дом все не сдавали. Мы все ходили смотреть на их новый дом. У них уже и ордер был. Только там все строители мудрили – то того нет, то другого. А я все опасаюсь – как бы меня эти молодые специалисты не накололи. Время от времени поднимал разговор. Я уже в открытую с ними стал.

– Так, значит, мамашу вы ни в коем разе не оставляете?

Женя сердился.

– Ты же видишь – она больной человек, куда она одна?

– Мыслю, понимаю, – отвечал я, успокоившись.

– Мыслящий тростник, – говорил Саша. Этот был в очках и на турка маленько смахивал.

– Почему тростник? – спросил я всего один раз. И Саша мне объяснил какую-то чепуху религиозного содержания.

– Ты, может, баптист? – сказал я просто так, чтобы поддержать разговор.

– Нет, я православный, – пошутил Саша.

Большие они оба были шутники.

Но – все-таки съехали. Построили ихний дом. Съехали. Мамашу забрали. Я их и спрашиваю: а как вы мамашу-то потащите на пятый этаж? Вы бы просили второй. Как она у вас гулять будет?

А мамаша отвечает:

– Э-э, милый, мне теперь разницы нету. Второй, пятый. Я все равно ходить не могу. Я на балкончике посидела – мне и хорошо. А потом, до пятого этажа мухи не долетают.

Очень мне им стало завидно, но я сдержался, зная, что рано или поздно и сам буду иметь подобную жилплощадь.

Короче говоря – стали они справлять новоселье. И меня пригласили. Мы так договорились – они как переедут, один сразу же возвращается и дает мне ключ.

Один тогда сразу возвратился, дал мне ключ и зовет отпраздновать новоселье.

И я послал жену Людмилочку за бутылкой водки, а сам остановил легковушку и велел нас везти.

Водитель нас и повез, а инженер удивляется, как дурачок:

– Это как же он так тебя везет за бесплатно?

– А вот так, – отвечаю я и смотрю на инженера, видя, что хоть и умный он человек, а сроду не поймет того, что я понимаю.

Славно гульнули. Один инженер играл на аккордеоне. Девки ихние тоже были хорошие. Они в эмалированном ведре сварили свиную голову с картошкой. Довольно вкусная. Порезали маленькими кусочками – и с лучком. Вкусная.

Второй инженер танцевал с моей Людмилочкой и даже к ней довольно прижимался, но я не возникал, потому что уверен в Людмилочке на все сто. Тем более что она такая дура на этот счет, каких свет не видел. Ничего не понимает насчет этого самого дела. Со мной понимает, а больше ни с кем не понимает.

И все было бы прекрасно, кабы не случись два несчастья.

Одно – из-за свиной головы. Они с нее мясо срезали, а свиная кость, вроде бы как челюсть, осталась.

А мы к тому времени уже были сильно пьяные, так что я никого не виню. Я, например, дошел до того, что предлагал Саше ключи от их старой квартиры и кричал, что поеду в деревню к мамаше жить на вольный воздух. А Саша сам хотел на вольный воздух и кричал, что все должны вернуться в леса. Хорош фрукт!

Но дело не в этом. Дело в том, что когда я ослабел и Людмилочка поволокла меня домой, то я, как человек самостоятельный, от нее вырвался и пошел вперед. А в это время кто-то из них сбросил с балкона свиную челюсть, и она меня ударила по голове с пятого этажа.

Хорошо еще, что у меня крепкая голова. Хорошо еще, что я закален и челюсть просто от меня отскочила, набив шишку, а я рухнул на тротуар и был определенное время без сознания.

Но вовсе не от челюсти – в этом я уверен так же, как и в том, что они сбросили не нарочно. В этом я тоже уверен. Они не такие ребята, чтобы бросать в живого человека челюсть. Они – добрые ребята.

Они бы обругать меня могли, да и то не ругали.

Так что я встал, и Людмилочка меня повела. Но когда она меня привела, то я с ужасом увидел: пока я пировал, милую квартирку мою нахально заняли чужие люди, сломав дверь.

То есть потом выяснилось, что они были многодетная семья и исподволь присматривались, собирая сведения.