Текст книги "Звучат лишь письмена"

Автор книги: Евгений Кычанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Вот наконец и гимназия. Длинная, белая, в три этажа, на крыше башенка с крестом – домовая церковь. Они с тетей поднимаются на второй этаж. Здесь приготовительный класс. У дверей несколько мальчиков с родителями, тоже ждут приема. Дошла очередь и до Коли. Классный наставник строго спрашивает;

– Фамилия и имя?

– Невский Николай.

– Время рождения?

– 18 февраля 1892 года.

– Происхождение?

Это вопрос к тете Варе.

– Сирота он, – говорит она. – Отец служил следователем Ярославского окружного суда. В Пошехонье.

– Обер-офицерское, – заключает наставник.

А Коля в это время думает: «Ну, какой я сирота. Правда, у меня нет папы и мамы, но есть дедушка, бабушка и тетя Варя. И сестренка Маня есть. Все меня так любят. Так какой же я сирота?».

А наставник уже задает тете следующий вопрос:

– Вероисповедание?

– Православное.

– Где обучался до поступления в гимназию?

– Дома.

– В понедельник явиться на занятия.

_{Н. А. Невский}

Скоро длинный путь от Крестовой стал для Коли привычным и даже наскучил. Вечерами, приготовив уроки, Коля любил гулять под старыми липами, над Волгой, от собора до мельницы и по бульвару над Черемхой.

Учился Коля хорошо. Каждый год почти одни пятерки. Он да Можжухин Иван были первыми учениками в классе. Умерли дедушка и бабушка. У тети Вари плохо, было с деньгами. Коля с четвертого класса стал заниматься репетиторством, давая домашние уроки гимназистам и гимназисткам младших классов. Несколько раз он уезжал репетировать на все лето – готовить учеников для поступления в гимназию. В одну из таких поездок в Пошехонском уезде Коля записал около полусотни интересных частушек. Как сирота и хороший ученик от платы за обучение в гимназии он был освобожден и учился на стипендию Ю. И. Смоленского, данную ему попечительским советом Рыбинской мужской гимназии.

Немало было у Коли друзей среди взрослых. Жил на соборном дворе священник Александр Образцов. Образцов увлекался физикой. В его светелочке была настоящая физическая лаборатория. Коля, который страстно, мечтал изобрести вечный двигатель, целыми днями пропадал у отца Александра.

Тетя Варя – Варвара Николаевна Крылова – в памятные дни устраивала в доме литературные вечера. Двоюродная сестра Николая Александровича Мария-Дмитриевна Серова, которая вместе с двумя младшими братьями после смерти родителей тоже воспитывалась у Варвары Николаевны, вспоминает: «Мы сами подбирали любимые произведения Пушкина, Гоголя, Жуковского и читали их перед нашей домашней аудиторией».

Наступил бурный 1905 год. Где-то далеко на востоке шла русско-японская война. Газеты пестрели телеграммами с театра военных действий. Далекая заморская страна, о которой раньше в Рыбинске и знал-то не всякий, наносила одно поражение за другим армиям непобедимого белого царя. Непонятные страны – Япония и ставший театром военных действий Китай невольно возбуждали теперь всеобщее любопытство.

Коля и до этого видел китайцев и даже японцев. Они приезжали на знаменитые рыбинские петровские ярмарки. Ярмарка открывалась каждый год в июле, на Петров день, на пустыре за рекой Черемхой и была важным событием в жизни города. По Стоялой, от каланчи. через мост на ярмарку валом валил народ. Кого здесь только не было! Захаживали на ярмарку и китайцы, и японцы. Они торговали шелком, разной мелочью, показывали фокусы. Вокруг них всегда была толпа. Коля часами простаивал у палаток китайцев, глядел на диковинные товары, прислушивался к резким, непонятным словам, которыми они обменивались между собой. Позднее он и сам не знал, что больше – непрерывные ли и часто печальные сообщения газет с фронтов русско-японской войны или эти, виденные в детстве петровские ярмарки вызвали у него страстное желание познать и таинственные, скрытые иероглификой языки и самую жизнь далеких стран.

Коля интересовался Востоком. Даже стал изучать татарский язык. Познакомился с местными татарами и ходил к ним учиться разговаривать. Он старался прочесть о Востоке все, что было ему доступно. Желание узнать Восток крепло у него год от года. Позднее был у Коли старший друг Ваня Слонов. Он учился в Москве в Лазаревском институте восточных языков, на арабско-персидском отделении. Колю очень интересовало то, чем занимается Ваня, и он даже выучил самостоятельно арабское письмо.

Николай Невский был веселым и жизнерадостным (гимназистом. Он не только сидел над книгами – особенно хорошо ему давались языки, – но и с увлечением организовывал ученические вечеринки с фантами и почтой, загородные прогулки.

Он глубоко и серьезно любил поэзию. Эта любовь его была известна в гимназии и соученикам и преподавателям. Сколько раз за отличные успехи при переходе из класса в класс ему от имени дирекции гимназии дарили томики стихов любимых поэтов – Тютчева, Фета, Плещеева.

В 1909 году Николай Невский окончил Рыбинскую гимназию с серебряной медалью. Хотя у него и было большое желание посвятить себя изучению восточных языков, он вынужден был, уступая настояниям тети Вари, на попечении которой находился после смерти дедушки и бабушки, поступить в Технологический институт. Тетя Варя хотела видеть своего любимого племянника инженером. Тяжело было покидать родной дом. Но в то же время и радостно. Ведь впереди открывалась новая, неизведанная жизнь, конечно же, полная радости и счастья.

Вещи отправили на вокзал с извозчиком. Сами пошли пешком. Сколько лет бегал Коля по Крестовой в гимназию. Сейчас по этой же улице он начинает путь в большую жизнь. Вот и угол Крестовой и Пушкинской. Отсюда начинается дорога к вокзалу. Мимо деревянных домов-дач с мансардами и резными наличниками, мимо деревянной лютеранской церкви и каменного красного красавца костела, немножко похожего на знаменитый Реймский собор, который он видел на фотографиях. В просторных залах недавно выстроенного вокзала суета, какая бывает всегда перед отходом поезда в Петербург.

Стоя на подножке вагона, он последний раз машет рукой тете Варе, сестрам, городу, своему детству. Прощай, Рыбинск. Впереди Петербург. Здравствуй, новая жизнь!

На берегах Невы

В Петербургском технологическом институте Николай Александрович проучился год. Он был переведен на второй курс и даже прошел летом практику в качестве помощника машиниста товарных и пассажирских поездов. Но душа его не лежала к избранной по настоянию родных специальности. В Петербурге, где он мог много читать о Востоке и познакомиться с деятельностью факультета восточных языков Петербургского университета, его решение посвятить себя изучению языков и культуры стран Дальнего Востока еще более окрепло. Летом 1910 года Невский покидает Технологический институт и поступает в университет, «избрав специальностью, – как он писал позднее в своей автобиографии, в мае 1936 г., – языки китайский и японский, к которым с давних пор чувствовал влечение».

Юноша в форменной тужурке студента-путейца Технологического института привлекал на факультете всеобщее внимание. Но скоро любопытство сменилось удивлением. Новичок поражал своими способностями к языкам и неподдельным интересом к учебе. В университетском общежитии студенты с Кавказа восторгались тем, как поразительно точно этот волжанин воспроизводил труднейшие звуки их родных языков.

В университете Николай Александрович познакомился с будущим известным советским востоковедом академиком Николаем Иосифовичем Конрадом. Его любимым учителем становится Василий Михайлович Алексеев (академик с 1929 г.).

Именно в те годы с молодыми преподавателями В. М. Алексеевым и А. И. Ивановым в русскую китаистику влилась новая, живая струя. Молодые преподаватели стремились дать студентам навыки разговорной речи. С Алексеевым на факультет пришло увлечение китайской литературой, в особенности поэзией и китайским искусством, не лишенное экзотического налета и в какой-то мере связанное с некоторыми направлениями русской поэзии тех лет.

Японский язык на факультете вели Г. II. Доля, чиновник Министерства иностранных дел, которому в утренние часы было разрешено преподавать в университете, и японец Иосибуми Курано.

В 1913 г. Н. А. Невский первый раз посетил Японию. На всю жизнь осталось воспоминание о том, как он в гостинице впервые заговорил по-японски. Он старательно подбирал слова и выражения, произнося их точно на выученным правилам, но – увы! – прислуга с любопытством толпилась вокруг, и никто его не понимал.

Из дверей соседнего номера появился пожилой, интеллигентного вида японец в очках, послушал и вежливо сказал:

– Сударь, вы изволите говорить на языке первых сёгунов^[50]. Таким языком говорили семьсот лет назад. Поэтому этим людям вас трудно понять.

Пришлось во многом учиться заново.

Как вспоминает видный японский ученый – этнограф Macao Ока, много лет спустя Невский не раз, весело смеясь, рассказывал эту историю своим японским друзьям.

В 1914 году Н. А. Невский представил свое дипломное сочинение на тему: «Дать двойной перевод (дословный и парафраз) пятнадцати стихотворений поэта Ли Бо, проследить в них картинность в описаниях природы, сравнить по мере надобности с другими поэтами и дать основательный разбор некоторых иностранных переводов».

Эпиграфом к своему диплому Николай Александрович избрал следующие строки Тютчева:

Не то, что мните вы, природа,

Не слепок, не бездушный лик:

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык.

Он и стремился показать в своем сочинении, как известный китайский поэт постигал душу природы, как он переводил ее язык в язык четких, выпуклых, удивительно емких образцов китайской поэзии. Работа была выполнена блестяще. Признав дипломное сочинение Н. А. Невского весьма удовлетворительным, В. М. Алексеев сделал следующую приписку, обращаясь к автору: «Работа Ваша выполнена прекрасно. Усилия, употребленные на понимание трудных, оторванных от контекста стихов и на создание искусного перевода, увенчались полным успехом, особенно благодаря добросовестному отношению Вашему к каждому слову и выражению. Погрешности, отмеченные на полях, имеют характер более нежели извинительный, ибо обязаны только вполне понятному недостатку опытности».

Через двадцать лет в записке о предполагаемом избрании профессора Николая Александровича Невского в действительные члены Академии наук СССР академик В. М. Алексеев, вспоминая те годы, писал: «В 1910 г. Н. А. поступил на китайско-японское отделение Фак. Вост. Языков, где его преподавателям, в том числе и одному из подписавших эту записку, стало очевидным полное соответствие призвания с наличностью необыкновенных способностей и такой же рабочей силы. В результате своих занятий он написал работу на исключительно для него предложенную тему, требовавшую поэтического анализа наиболее трудных стихотворений Ли Бо^[51], и справился с темой, как с тех пор никто из учащихся китаистов».

Поскольку перед факультетом стояла задача подготовить опытные кадры преподавателей-японистов, Н. А. Невский был оставлен при университете для подготовки к профессорской деятельности. Однако в связи с начавшейся первой мировой войной средств у факультета не хватало, и Невский временно был оставлен без всякого содержания. Поэтому, пополняя свое образование уже в первую очередь как японовед, он одновременно поступил на работу в нумизматической отдел Государственного Эрмитажа, где занимался разбором китайских и японских монет.

В Стране восходящего солнца

Через год университет изыскал средства и направил Николая Александровича в Японию для усовершенствования знаний и приобретения необходимых навыков в разговорном языке.

Невскому было предложено заниматься в Японии синтоизмом^[52]. В Японии к тому времени уже находились О. О. Розенберг, изучавший японский буддизм, и Н. И. Конрад, работавший над темой «Китайская культура в Японии».

Николай Александрович с увлечением принялся за работу. Он изучает памятники древней японской литературы, в особенности норито^[53]. Норито сопровождались обычно магическими действиями и заклинаниями, которые до недавнего времени вводились в придворные религиозные церемониалы и были очень похожи на некоторые ритуальные песни японских шаманок-знахарок из северо-восточных провинций и моления жриц с островов Рюкю.

Торжественное, ритмичное звучание древних обрядовых песнопений захватывало:

Подносится жертва обильная:

Богу-мужу на одеяние —

светлые ткани,

блестящие ткани,

мягкие ткани,

грубые ткани…

В равнине великого луга растущее —

овощи сладкие,

овощи горькие…

В равнине синего моря живущее —

с плавниками широкими,

с плавниками узкими…

Николай Александрович много ездит по Японии, изучает синтоизм в жизни. Это неизбежно приводит его к занятию этнографией, что было его увлечением еще студенческих лет. Учась в университете, Невский был частым гостем Музея антропологии и этнографии и посещал семинары знаменитого этнографа Л. Я. Штернберга. Николай Александрович знакомится с видными японскими этнографами того времени Накаяма Таро и Янагида Кунио и начинает сотрудничать в японских этнографических журналах.

Этнографические занятия пробудили у него интерес к языку и фольклору айнов – древнего населения японских островов, Сахалина и Курил, а также к диалектам японского языка, особенно таким древним, как язык жителей островов Рюкю.

В России произошла Октябрьская революция. Началась гражданская война. Войска интервентов оккупировали Дальний Восток. Пути к возвращению на Родину пока были отрезаны. Невский поступает в японский Высший коммерческий институт в городе Отару на Хоккайдо преподавателем русского языка. Научных занятий он не бросает.

В 1921 году Николай Александрович женился на японке Мантани Исо, дочери крестьянина-рыболова из деревни Ирика на Хоккайдо. Их брак был зарегистрирован в Советском генконсульстве в городе Кобэ. Мантани Исо была учительницей музыки. Они обучала игре на японском национальном инструменте бива.

Невский усиленно занимается диалектологией, посещает лекции видного японского диалектолога Киндайти^[54]. Научные занятия заполняли все его свободное время, всю его жизнь.

Вот выписки из дневника И. А. Невского тех лет.

30 декабря 1921 года.

«Проснулся в половине восьмого.

Начал разбирать Меноко-юкара^[55], записанную в Отару 20-го числа сего месяца. Пока дело продвигается слабо, не могу еще как следует анализировать текст, придется в Новом году прослушать еще лекции две у Киндайти. Около десяти часов явился студент Учительского института… Уинтин Кенгфу, уроженец острова Маякодзима… Со слов Уинтйна записал следующую сказку…

Уинтин просидел до трех часов. Около четырех пришел г-н Накаяма. С ним вместе обедали у меня. Около шести явился Оригути. Просидели до половины девятого. Разговаривали главным образом об издании Этнографического журнала».

4 января 1922 года.

«К трем часам поехал к Раммингу^[56] (так как у него был телефон), и с ним вместе поехали к Рамстедту^[57]. Последний встретил нас очень просто и мило. Говорили преимущественно на лингвистические темы. Рамстедт произвел впечатление весьма и весьма серьезного лингвиста не только в своей специальности тюркских языков».

6 января 1922 года.

«Утром звонил к Янагида. Он оказался дома и звал к себе… Янагида был очень доволен моими занятиями с уроженцем Мияко, просил обработать материал и обещал, если получится что-нибудь приличное, похлопотать, чтобы издать эти материалы в известиях Киотоского университета».

В 1922 году при участии и помощи профессора Янагида Н. А. Невский из Отару перевелся в Осака, во вновь открывшийся Институт иностранных языков, в котором и состоял на службе в качестве иностранного профессора вплоть до 1929 г.

Одновременно Н. А. Невский был приглашен в Киото ский университет, где преподавал русский язык и, кроме того, читал лекции по айнскому языку и диалектам Рюкюского архипелага.

Летом 1922 года на островах Рюкю Николай Александрович собрал большой лингвистический и этнографический материал по местным говорам, записал много чудесных сказок и легенд, в частности легенды о происхождении островов Мияко.

Острова Рюкю Невский посещал неоднократно.

Летом 1927 года вместе с профессором Асаи он предпринял поездку на остров Тайвань для обследования языков местных туземных племен, и в его руках оказался ценный материал по языку цоу. Академик В. М. Алексеев позднее писал: «В результате этих поездок и благодаря своим исключительным научным качествам, Н. А. вскоре выработал из себя крайне редкий для японистов-неяпонцев тип исследователя наиболее трудно и редко стоящих на очереди этнографических и лингвистических проблем, при этом не тех, что выглядят наиболее эффектно в японологической информации для неспециалистов, но именно тех, которые занимают японских исследователей, вследствие чего обращенные именно к этой аудитории его работы чаще всего написаны на японском языке, которым он овладел в совершенстве, явив всем нам пример редкого овладения стихией иностранного языка вплоть до полного ее индивидуального претворения в родной язык».

Широта лингвистических интересов Невского, его стремление браться за новые, еще не разработанные наукой темы, в середине 20-х годов привели его к занятиям тангутским языком и письмом.

Постепенно знакомство Невского с тангутоведением переросло в страстное увлечение новой отраслью науки. Этому способствовало также то внимание к проблемам тангутоведения, которое отмечается на рубеже 20-х годов в Китае и Японии, и, в частности, деятельность семьи Ло.

Еще в 1914 году глава семьи Ло Чжэнь-юй опубликовал в Киото несколько страниц словаря «Жемчужина в руке», использовав для этого фотографии, полученные от А. И. Иванова. Его сыновья Ло Фу-чэн и Ло Фу-чан принялись за изучение тангутского языка.

Затем Ло Фу-чэн еще раз исследует текст «Лотосовой сутры» и на основании этого текста и известных ему страниц «Жемчужины в руке» издает краткий тангутский словарик, а Ло Фу-чан в статье «Краткое описание тангутской письменности» устанавливает, что тангутское письмо идеографическое и создано по образцу китайского, и кратко анализирует его отдельные элементы. В самом начале 20-х годов, получив от А. И. Иванова новые материалы, Ло Фу-чан продолжает публиковать свои исследования на страницах одного из китайских научных журналов, а Ло Фу-чэн в 1924 году с фотографий

А. И. Иванова издает в городе Тяньцзине «Жемчужину в руке». Исследователи получают большой и оригинальный материал. Издание «Жемчужины» особенно заинтересовало Невского, и он берется за изучение тангутского языка.

Живя и работая в Осака, Н. А. Невский был непременным и постоянным участником Осакского общества востоковедения, которое ставило перед собой большие задачи в изучении Востока и находилось под сильным влиянием идей видного китайского историка Ван го-вэя. Многие члены этого общества, в особенности Исихама Дзюн-таро, поощряли интерес Н. А. Невского к тангутоведению, справедливо видя в нем перспективного и талантливого исследователя и, что было крайне важно, ученого, имеющего тесные контакты с русской Академией наук, обладательницей уникальной тангутской коллекции. Возможно, не без содействия Общества летом 1925 года Николай Александрович прибыл в Пекин. Он посещает своего бывшего университетского учителя Иванова, и Алексей Иванович охотно делится с ним теми материалами, которые не известны еще никому. Он представляет Невскому возможность скопировать фотографии кусков тангутских текстов с тибетской транскрипцией, найденных в свое время В. Л. Котвичем, и разрешает исследовать их и издать. Одновременно Иванов знакомит Невского с тангутскими толковыми словарями «Гомофоны», «Море письмен» и «Море письмен, смешанные категории».

«Эти словари, – писал Н. А. Невский, – весьма любезно показал мне профессор А. И. Иванов, когда я был в Пекине летом 1925 г. Он взял их из Азиатского музея с собой, чтобы подробно изучить в Пекине. Однако профессор А. И. Иванов, являясь первым переводчиком (драгоманом) при советском посольстве в Китае, был перегружен различной работой. Он говорил, что с трудом находит свободное время для какой-либо научной работы, в частности и для занятий тангутским. В результате перечисленные словари до сих пор не описаны подробно. Вот почему я взялся за эту работу, хотя вполне сознаю, что в моих познаниях в области тангутской письменности много пробелов».

Работа началась. Прежде всего следовало овладеть всем тем, что уже было сделано другими. Николай Александрович расписывает на карточки труды своих предшественников и создает картотеку – рабочий словарь. Но как расположить материал в словаре?

…Сегодня Николай Александрович встал рано, в половине седьмого. Раскрыл окно. В комнату хлынула свежесть раннего весеннего утра. За окном бело-розовое кипение: цветет японская вишня – сакура. В такие часы работается особенно хорошо.

Так как же разместить знаки? Николай Александрович задумчиво перебирает карточки. Вот они, знаки все еще малопонятного тангутского письма. Этот  значит «сердце», а этот  «человек», этот  «цветок», а вот эти «дерево» и «стол». Что в них общего? Сравним:

Группа А

 «сердце»

«цветок»

 «дерево»

Группа В

«дерево»

«стол»

Нет, пожалуй, слово «дерево» удобнее отнести к группе В. Постой, постой… А не взять ли вообще за основу классификации верхний элемент знака, такой, как . Но он есть не у всех знаков. Тогда верхний и еще какой? Нижний? Как в знаке  «сидеть». Он тоже редок.

Кроме того, верхний и нижний элементы есть не у всех знаков. А если еще и левый, боковой, начальный? Ну, скажем, вот этот, который в группе A ? Попробуем, попробуем… И Николай Александрович принялся быстро раскладывать карточки. Система, по которой следует располагать материал в словаре, была найдена. По начальным чертам знака – левой и верхней…

Невский приступил к изучению тангутских словарей и текстов с тибетской транскрипцией. Наконец, в 1926 году он издает свой первый словарь, включающий 334 знака – «Краткое руководство к тангутским письменным знакам с тибетской транскрипцией» – первый в мире после гибели Великого Ся систематизированный словарь тангут-ских знаков, составленный на основе дешифровки оригинальных текстов. Невский не просто дал каждому знаку тибетскую транскрипцию, взятую из исследуемого текста, и китайскую из «Жемчужины в руке», но и, сопоставляя их, сделал первую попытку восстановить подлинное звучание тангутских знаков, заставить их заговорить, сделал первый шаг к тому, чтобы древний забытый язык зазвучал вновь.

Рецензируя эту работу в международном китаеведческом журнале «Тун бао», Поль Пельо высказал надежду, что «мало-помалу мистерия, окружавшая письменность и язык Си Ся, обещает рассеяться».

В следующем, 1927 году Николай Александрович начал подготовку к публикации описания тангутских словарей и занялся исследованием структуры тангутских иероглифов, продолжая тем самым работу, начатую Ло Фу-чаном и немецкими исследователями Анной Бернхарди и Эрвином фон Цахом. Поражала простота, которая нередко таилась за кажущейся сложностью тангутских знаков, о которых Бертольд Лауфер сказал, что «это самая сложная система письма из всех, когда-либо созданных человеческим умом». Вот этот элемент  значит «вода», а  «трава». Их соединение дает знак  «камыш», «тростник», т. е. изображает «траву, которая растет в воде». Знак «жажда»  четко распадается на составные элементы:  «рот», «вода» и  «нет», «отсутствовать». Вот и получается: «во рту воды нет», – это «жажда».

Тангутика все больше увлекала, и еще нестерпимее хотелось домой, на Родину, где родные, Волга и яростный январский мороз, где в Азиатском музее хранятся бесценные сокровища памятников тангутского письма. Горько было оставаться в Японии еще на год, так как паспорт, необходимый для возвращения на Родину, пока не был получен.

Николай Александрович не спеша вывел дату – 28 декабря 1927 года. И задумался. Да, уже двенадцать лет он оторван от Родины…

«Многоуважаемый Сергей Федорович!^[58]

Поздравляю Вас с Новым годом и от души желаю всего лучшего. Собирался на будущий год распрощаться со Страною Восходящего Солнца, но, не имея еще советского паспорта (ответа на мое прошение о принятии в советские граждане до сих пор еще нет), принужден был согласиться на продление контракта с Институтом Иностранных Языков еще на год.

Прошлое лето провел (около месяца) на Формозе среди племен Цоу (одно из племен формозских аборигенов), собирая материалы по языку и фольклору.

Время от времени возвращаюсь к своим занятиям тангутикой. Присланные Вами тексты с тибетской транскрипцией в общем прочитаны…

Посылаю Вам часть своих заметок относительно тангутских слов и попытку анализа тридцати пяти иероглифов… Надеюсь, становится ясно, что тангутские иероглифы, несмотря на кажущуюся сложность, гораздо более говорят о своем внутреннем содержании, чем китайские, которые явились главным образцом для составления тангутской письменности. Нельзя ли еще раз затруднить Вас просьбой о высылке мне каких-нибудь тангутских текстов, чтобы не бросать уже начатого дела».

С совершенным почтением Н. Невский».

В 1928 году выходит в свет статья Невского «О тангутских словарях». Она и до сих пор остается единственным наиболее полным пособием, которое вводит читателя в круг тангутской лексикографической литературы. Вместе с японским ученым Исихама Дзюнтаро он публикует ряд других статей по тангутике. Благодаря этим трудам он скоро становится одним из лучших знатоков тангутского языка и письма.

А время шло. Уходило драгоценное время, день за днем, месяц за месяцем все еще отделяющее его от Родины. Россия, какая она теперь? Неизведанное, но родное. Нельзя быть человеку без Родины. Тревога и раздвоенность мешают работать. Скорее бы кончался контракт с институтом.

Ночью он ворочается, не спит. В голове одна за другой возникают строки:

Когда в ночном дыханье

Молчит, но снится звук,

Ко мне приходит Хайне,

Певец, паяц и друг.

Приходит (легкой болью

Клочки кудрей легли)

И сыплет лунной солью

На бестолочь земли.

Веселость хвалит ада,

Бранит застой небес.

И под косящим взглядом

Двоятся – бог и бес.

Впереди еще один год без густо-зеленой, пронизанной ветрами и пепельной синевой петербургской осени и без елки. Пусть этот год станет последним годом его пребывания в Стране восходящего солнца, стране гостеприимной, но не способной заменить ему Родину, заснеженные перелески и скрип полозьев на крутом волжском берегу.

В этом году Невский приступил к задуманному им большому тангутско-китайско-русскому словарю.

«Дорогой Василий Михайлович!

…Громадное Вам спасибо за исполнение заказа на тангутские фотокопии и оплату его. С нетерпением жду прихода. Часть посланных фотокопий, как уже сообщал в предыдущем письме, мною получена, остается дополучить остальное. Надеюсь, большое количество текстов увеличит мой тангутский словарь. Попутно с чтением текстов мною составляется словарь, который уже достиг довольно больших размеров…

Некоторые идеографы снабжены массой примеров, у других же чувствуется недостаток, но это объясняется малым количеством текстов… Фонетическое исследование тангутского языка и анализ письменности должны будут предшествовать словарю.

На этом пока заканчиваю письмо. Пишите, как встретили Новый год. Я так много лет был далек от этого удовольствия, что приятно будет прочесть Ваше описание и перенестись в родную обстановку.

Ваш всей душой

Н. Невский 26.1.29 г.»

Весной 1929 года срок контракта с институтом истекал. Хлопоты друзей – В. М. Алексеева, С. Ф. Ольденбурга, Н. И. Конрада, – помогли ускорить получение паспорта и оформление необходимых документов. Возвращение на Родину стало реальностью. В мае 1929 года Невский писал С. Ф. Ольденбургу: «Собираюсь ликвидировать свое длительное пребывание в Стране Восходящего Солнца и направить лыжи назад, в Ленинград. Это уже вопрос решенный, и даже наметил оставить благословенные берега Японии в самом начале августа, чтобы в двадцатых числах быть уже и, дома»… По возвращении в Ленинград мне лично очень хотелось бы продолжить занятия тангутикой, и в данном отношении я надеюсь, что Вы мне поможете это сделать.

Остаюсь с совершенным почтением

Ник. Невский».

Подвиг во имя науки

Как и предполагалось, осенью 1929 года Н. А. Невский покинул Японию.

Тангутская коллекция из Хара-Хото ждала своего будущего исследователя. Па майской сессии Академии наук СССР академик В. М. Алексеев выступил с докладом «Об организации изучения тангутского фонда Азиатского музея в связи с новейшими успехами китайской историографии», в котором высказал мнение, что изучение фонда без овладения всеми сведениями китайских источников о Си Ся вряд ли будет успешным, и предлагал организовать экспедицию на бывшую территорию тангутского государства, чтобы продолжить поиски возможных потомков тангутов. В этом его горячо поддержал А. В. Луначарский.

В пятилетием плане работы Азиатского музея на 1930–1934 годы обработка тангутского фонда была признана задачей первостепенной важности. В частности, в плане говорилось:

«Содержание подавляющего большинства тангутских рукописей и особенно фрагментов до сих пор еще не установлено, поэтому систематизация и составление каталога рукописей непосредственно связаны и должны идти параллельно с их расшифровкой.

В связи с этим в пятилетний план включаются работы по составлению – на основе имеющихся в AM материалов– возможно полного тангутско-русского словаря. Без такого словаря содержание тангутских рукописей будет доступно лишь крайне ограниченному количеству специалистов-тангутологов. Составление этого словаря возможно лишь здесь, в Ленинграде, так как Тангутская коллекция AM единственная в мире…

…Можно надеяться, что к концу пятилетия станет достигнутым недавно еще загадочный язык и письменность исчезнувшего высококультурного народа».

Николай Александрович вскрыл конверт. Коротенькое извещение на официальном бланке:

«Азиатский Музей Академии Наук

Союза Советских Социалистических Республик

1 марта 1930 г., № 8

Многоуважаемый Николай Александрович! Коллегия Востоковедов при Азиатском Музее АН СССР, желая воспользоваться просвещенным участием Вашим в работах своих, на заседании 27.11.30 г. избрала Вас своим действительным членом.

Доводя до сведения Вашего о постановлении Коллегии, прошу принять уверения в глубоком моем уважении

Секретарь КВ академик Б. Владимирцов».

Все начинается как нельзя лучше. Друзья и коллеги встретили его с распростертыми объятиями. Академик В. М. Алексеев уступил ему часть своей квартиры. На работу он устроился сразу в двух местах, а теперь вот Коллегия востоковедов избрала его своим действительным членом.

В его распоряжении была обширная тангутская библиотека, запыленные и рваные книги, как будто только что извлеченные из земли и оттого еще более привлекательные и таинственные.