Текст книги "Мы отстаивали Севастополь"

Автор книги: Евгений Жидилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Орудия образца 1927 года обслуживаются артиллеристами помоложе. Минометы же, как совершенно новый вид оружия, попадают в руки самых молодых – краснофлотцев последних призывов.

Крупный недостаток нашей артиллерии – тихоходность. На прицепе трактора «СТЗ-60» пушка движется со скоростью 6 километров в час. Начальник артиллерии бригады полковник А. Я. Кольницкий, чтобы помочь горю, делает упор на отработку маневра с помощью ручной тяги. И надо сказать, что благодаря усердию и физической натренированности комендоров мы на учениях достигаем значительной маневренности пушек.

Ветеринарная служба флота подобрала нам 50 строевых лошадей. Это дало возможность сформировать взвод конной разведки. Матросам пришлось срочно переквалифицироваться в кавалеристов. Ничего, понемногу привыкают. Ведь у них замечательный наставник: начальником разведки у нас бывший флагманский инспектор физподготовки флота Д. В. Красников – мастер на все руки, настойчивый, инициативный.

Военврач 2 ранга Александр Владимирович Марманштейн запасается хирургической, зубоврачебной и другой медицинской техникой, медикаментами и перевязочным материалом, комплектует коллектив медработников, организует обучение санитаров в ротах.

Бригада день ото дня растет и крепнет. Вспоминаю, что так же спешно формировались маршевые роты в годы гражданской войны. Впрочем, воспоминания о гражданской войне рождает не только обстановка необычайного боевого подъема. Во дворе зенитного училища неожиданно встречаю капитана запаса Астахова. В памяти сразу же ожили события славных грозовых лет, наша 23-я Казанская, а затем 3-я Крымская стрелковая дивизия, которой командовал комдив Калнин, бои на Чонгаре, схватки с бело-зелеными бандами в Крыму... Тогда мы были совсем еще юными. Я – командир взвода, Астахов – политбоец. С тысячами других рабочих и крестьян [19] мы защищали молодую Республику Советов. Нас никто не приглашал на призывной пункт, мы шли на фронт добровольно.

После войны расстались. Я остался служить в Красной Армии, а Астахов демобилизовался и уехал в Саратов восстанавливать народное хозяйство. Почти 20 лет мы не виделись. И вдруг встретились. Страшно обрадовались оба. Крепко обнялись.

– Какими судьбами, Гриша?

– Военными, – отвечает Астахов. – Я же был приписан к политическому управлению флота, и, как только началась война, мне вручили повестку – отбыть в Севастополь. Приехал – слышу: формируется бригада морской пехоты и командиром ее полковник Жидилов. Упросил начальство, и направили к тебе.

Смотрю на рослого, плечистого Гришу Астахова. Годы мало изменили его. Ему уже минуло сорок, у него большие дети, но выглядит он очень молодо.

– Спасибо, Гриша, что вспомнил. Видно, опять вместе повоюем за Крым.

А положение в Севастополе становится все напряженнее. Участились налеты фашистской авиации. Из города вывозятся оборудование промышленных предприятий и другие материальные ценности. Эвакуируется население, прежде всего дети и старики. Выезжают и наши семьи. Мои направляются на Кавказ, хотят остановиться у моря: пусть хоть оно нас связывает.

На полуторке со всем своим скарбом разместились четыре семьи. С собой берут лишь самое необходимое. У хутора Дергачи прощаемся. Высокий, внушительный Костюков неуклюже, по-мужски вытирает слезы. Печальны лица женщин. И только дети безмятежно радуются поездке. Можно подумать, что отправляются в пионерский лагерь.

Мы не знаем, далеко ли удастся проехать нашим семьям. Что их ожидает? Встретимся ли мы когда-нибудь снова?

Эх, пути-дороги!

Молча смотрим на удаляющуюся машину. Жены и дети машут нам платками. Полуторатонка спускается в Инкерманскую долину и вскоре скрывается из виду. С тяжелым чувством мы возвращаемся в Севастополь. [20]

Комиссар прибыл

Когда мы сформировали первые три батальона бригады, командование приказало приступить к тактическим занятиям. Сводились они к тому, что мы заняли участок обороны и делали все, что считали необходимым делать на фронте.

Начальник штаба бригады Илларионов преобразился на глазах. Раньше мы подшучивали над его флегматичностью. Теперь от его прежней медлительности не осталось и следа. Даже внешне переменился: в туго подпоясанной гимнастерке, в начищенных до блеска сапогах, стремительный, беспокойный, он поспевал всюду. Только что его звонкий голос слышался в нашем походном штабе, и через минуту этот же высокий голос, несколько искаженный мембраной, я слышу в телефонной трубке: Владимир Сергеевич возмущается, что во втором батальоне медленно идут работы, и тут же докладывает, что меры приняты, он дал соответствующие указания.

Илларионов шумит по любому поводу. Это для отвода глаз. А в действительности доволен.

– Вот это настоящее дело! – говорит он мне. – Теперь есть над чем поработать.

И верно, работы нам хватает. Наш район обороны довольно велик: Дуванкой – Мамашай – станция Мекензиевы горы. Развертываемся по-настоящему. Матросы пробивают в каменистом грунте окопы и ходы сообщения, сооружают блиндажи и огневые точки. На хуторе Мекензи № 1 оборудован добротный командный пункт бригады. Гудят зуммеры полевых телефонов, слышны голоса радистов, повторяющих позывные. Дымят походные кухни. Между боевыми позициями и нашими тыловыми складами беспрерывно курсируют автомашины, доставляя боезапас и другие грузы.

Бойцы не только строят оборонительные сооружения. Все делается, как на фронте: выставлено боевое охранение, ведется неусыпное наблюдение за местностью, разведчики обшаривают каждую балку, каждую заросль.

Больше всех радуется выходу бригады в поле, пожалуй, Ищенко. До этого начальник политотдела и все его работники целые дни проводили в казармах, увещевая краснофлотцев, которые и часу не хотели сидеть в тылу и требовали немедленной отправки на фронт. Теперь такие [21] разговоры кончились. Выйдя на боевые позиции, моряки работают и учатся с увлечением.

В это время к нам прибыл батальонный комиссар Николай Евдокимович Ехлаков, назначенный военкомом бригады. Внешность у него самая обычная. Лицо с чуть выдающимися скулами, невысок, но плотен. На голове – пилотка. Выцветшая от солнца гимнастерка, на ногах видавшие виды сапоги. Но заговорит он с вами – и сразу почувствуете: человек это волевой, умный и в то же время простой, душевный.

Удивительно быстро Ехлаков сходится с людьми. Через несколько дней мы с ним уже неразлучные друзья. Оставаясь наедине, зовем друг друга по имени – он меня Евгением, я его Николаем. И в то же время между нами нет и тени фамильярности. Мы не мешаем друг другу, не делим власть и не чередуемся у власти, а дополняем один другого. При подчиненных всегда соблюдаем положенный такт. Бывает, что с глазу на глаз и поговорим на высоких нотах, но обязательно придем к общему решению.

Ознакомившись с положением дел в политотделе, Ехлаков остался доволен. Мне он сказал:

– Думаю, командир, будет лучше так: поручу я Александру Митрофановичу всю организационно-партийную работу, а сам пойду в подразделения. Уж больно не люблю я сидеть в канцелярии.

Теперь мы видимся редко. Комиссар готов и дневать, и ночевать в ротах.

Особая привязанность у него к разведчикам, артиллеристам и минометчикам. Не оставляет он без внимания и тылы бригады. Наш хозяйственник Будяков и военврач Марманштейн находятся под постоянным «обстрелом» комиссара.

Краснофлотцы быстро узнали неспокойного военкома. Ехлаков любит появляться неожиданно. Войдет в окоп стрелкового взвода. Одет он, как и бойцы, и его первое время никто не замечает. Оглядит все, послушает разговоры да как крикнет:

– В ружье!

Встрепенутся матросы, схватят винтовки. – и к брустверу. Тогда Ехлаков подходит к ним, здоровается и начинает расспрашивать каждого о его обязанностях. Дотошно вдается во все подробности, а потом соберет всех в кружок и начинает беседу. Вспомнит что-нибудь интересное [22] из своей боевой жизни, познакомит с последними событиями на фронтах и в тылу. Не упустит случая еще и еще раз напомнить бойцам о долге, об ответственности перед Родиной. И тут же разузнает, как у матросов с питанием, обмундированием, нет ли каких жалоб.

Однажды довелось мне услышать такой разговор между краснофлотцами:

– Ну и комиссар у нас, дотошный. Интересно, он и в бою будет такой же?

– А как же! Сразу видать: боевой. Не зря орден Красного Знамени получил. Говорят, на Хасане здорово японца лупил из танка.

– Сибиряки, брат, все такие, – отзывается кто-то, наверняка сибиряк.

– А почему только сибиряки? А командир нашей роты Амиркан Агеев? Он в храбрости никому не уступит.

– Тут, брат, дело не в том – сибиряк или тверяк, русский или азербайджанец. Важно, чтобы настоящий, советский человек был. А комиссар – он именно такой.

Умеет наш комиссар затронуть душу каждого. Проведал он, например, что в стрелковом взводе, расположившемся на высоте Азис-Оба, недружно живут русские и грузины. Раздоры происходят по пустякам. Грузины считают, что командир взвода дает им задание больше и грунт выбирает хуже, а русские считают, наоборот, себя обиженными.

Комиссар захватил с собой баяниста из музыкантского взвода и отправился на Азис-Оба. На высоте он застал такую картину: работы приостановлены, человек двенадцать грузин сидят по одну сторону окопа, русские, тоже сбившись в кучку, – по другую. И те и другие как воды в рот набрали. Командир взвода стоит в «нейтральной полосе», растерянный, не знает, что делать.

Ехлаков приблизился и громко поздоровался. Матросы поднялись, ответили вяло, вразнобой.

Но военком будто ничего не замечает. Дружески улыбается, сверкая ровными белыми зубами:

– Молодцы товарищи, спасибо!..

За что спасибо? Матросы недоуменно переглядываются. Им явно не по себе. Издевается над ними комиссар? А тот по-прежнему невозмутим. Предлагает:

– Садись, товарищи, закуривай!

Все смущенно садятся. Ждут: что же дальше? [23]

Но тут приносят термосы. Дежурный подает команду:

– Бачковым получить обед!

– Оказывается, вы обедать собрались, – говорит комиссар. – А я то все ломал голову, почему люди не работают?

Пахнуло свежим борщом. В полных бачках, подернутых янтарным жиром, плавают красные помидоры, зеленый болгарский перец. На второе – жирный бараний плов.

Матросы едят и кока похваливают. Комиссар тоже обедает вместе с ними. А когда стали раздавать компот, за кустами послышались звуки баяна. Баянист, как бы пробуя, наигрывает то «Сулико», то «Барыню».

Матросы понемногу веселеют. Начинают перебрасываться шутками. А комиссар, осмотревшись, выбрал небольшую полянку среди кустов, прошел туда и скомандовал:

– Взвод, ко мне!

Когда его окружили матросы, Ехлаков, улыбаясь, объявил:

– Товарищи! К нам приехала большая бригада артистов. Миша, выходи.

Из-за кустов показывается баянист, выходит на середину круга. Все смотрят по сторонам: где же другие артисты? Но комиссар уже объявляет:

– Итак, первым номером программы...

Баянист лихо перебирает лады. Комиссар первым затягивает припев:

Играй, мой баян,

И скажи всем друзьям,

Отважным и смелым в бою,

Что, как подругу,

Мы Родину любим свою.

Песню подхватывает несколько голосов, а вскоре уже поет весь взвод.

Потом баянист заиграл другую песню – грузинскую – «Светлячки». Ее дружно поют грузины. Русские не знают слов, но мелодию тянут, как могут. Комиссар дирижирует хором так энергично, что на лбу выступает пот. Он расстегивает ворот и вытирает шею платком, не прекращая взмахивать свободной рукой. На лице его – полное удовлетворение: ясно, что никакого серьезного конфликта во взводе нет! [24]

– Следующий номер! – подает он знак музыканту.

Зазвучала лезгинка. Комиссар, мелко перебирая ногами, проносится по кругу, за ним грузины, а потом включаются в танец и русские. Пляшут задорно, с упоением. Столь же весело сплясали и «Барыню».

– Концерт окончен!

Ехлаков обнимает оказавшихся рядом двух матросов – русского и грузина. Те еще не могут отдышаться после бурной пляски.

– Вот так бы нам работать, как пляшем! – говорит комиссар. – Давайте-ка попробуем!

Взяв кирку, он вместе с краснофлотцами начинает долбить тяжелый грунт. Нарочно вбивает острый конец кирки далеко от края забоя. Получается плохо. Матрос-грузин, работающий рядом с ним, учит его:

– Товарищ комиссар, нэ так, нэ так! Вот надо как! – И показывает комиссару, как правильно действовать киркой. Ехлаков следует совету и дело идет на лад.

– Ма-ла-дец! – невольно вырывается у краснофлотца.

– Служу Советскому Союзу! – громко отвечает комиссар, вытягиваясь по стойке «смирно».

Матросы работают весело, с подъемом.

Дружба во взводе восстанавливается полностью. Будто и не было никогда распрей и обид.

...Мы строим укрепления там, где в прошлом веке происходили сражения. Правда, редуты и флеши первой обороны Севастополя остались у нас за спиной; их полукольцо вплотную охватывало город. Там теперь проходит наш внутренний оборонительный обвод. Второй и третий обводы нынешних укреплений выдвинулись далеко вперед, на несколько километров от Севастополя, но и здесь встречаются места былых сражений. О них напоминают обелиски на могилах воинов.

Перед нашими батальонами ровное, открытое Качинское плато, за ним – Альминская долина, где высаживался англо-французский десант в сентябре 1854 года. Земля здесь обильно полита кровью защитников Севастополя.

Передо мной, у только что отрытого окопа, стоит краснофлотец в надвинутой на брови бескозырке. «Севастополь» – выведено на ее ленте. Моряк одет в бушлат, подпоясан пулеметной лентой, широкие рабочие брюки [25] заправлены в сапоги. В руках крепко сжимает винтовку. А рядом высится обелиск – памятник его предкам, сражавшимся на этом самом месте.

Возникает мысль: не мешало бы подробнее ознакомить наших краснофлотцев с историей героической обороны Севастополя, и в частности поведать им, что происходило тогда здесь, в этом районе, где расположилась наша бригада.

Ехлаков и Ищенко, когда я делюсь с ними своими соображениями, сердито поглядывают друг на друга: почему не им пришла эта идея? Начальник политотдела немедленно связывается с музеем. К нам приезжают два лектора-экскурсовода. Они водят матросов по историческим местам, рассказывают о героизме русских людей, отстаивавших Севастополь почти век тому назад.

Затаив дыхание слушают краснофлотцы. Какие люди сражались здесь! Адмиралы Нахимов и Корнилов, до последнего вздоха руководившие войсками и личным бесстрашием воодушевлявшие матросов и солдат на подвиги!.. Матрос Петр Кошка, искуснейший разведчик и охотник за «языками»!.. Матрос Игнатий Шевченко, который в бою заслонил собой лейтенанта Бирюлева и ценой собственной жизни спас любимого командира!.. Рядовой Тобольского полка Андрей Самсонов, получивший во время вылазки во вражеский стан девятнадцать ран и все же продолжавший драться, прикрывая отход товарищей!.. Унтер-офицеры Игнатьев и Барабашев, спасшие полковое знамя. Их тысячи – известных и безвестных. Имя им – народ русский. Здесь были воинами все, даже женщины и дети. Не случайно в числе награжденных медалью «За храбрость» оказались сыновья матросов двенадцатилетний Максим Рыбальченко и десятилетний Николай Пищенко.

Жадно ловят краснофлотцы каждое слово экскурсоводов. Я смотрю на торжественно-строгие лица моряков и верю: не дрогнут такие, не посрамят традиций города русской славы.

Ехлаков тепло проводил сотрудников музея, просил приезжать чаще:

– Громадную помощь вы нам оказываете.

Уехали экскурсоводы, он на меня повел атаку:

– Ну, я проморгал, потому что новичок в этих краях. А ты-то полжизни тут прожил. Почему раньше не догадались [26] вы с Ищенко толково рассказать матросам, по какой славной земле они ходят? Надо всех наших агитаторов поднять: пусть неустанно напоминают бойцам историю Севастополя, историю города, который им доверено отстаивать.

Вечером мы с Ехлаковым присутствуем на комсомольском собрании в одной из рот. Обсуждается проступок четырех краснофлотцев, которые без разрешения командира отлучились в соседнюю деревню. Собрание проходит на лужайке возле окопов. Матросы сидят на траве. Только «именинники» стоят понурив головы. Им крепко достается. Каждый выступающий так отчитывает провинившихся, что те сквозь землю готовы провалиться.

– Мы только что слушали про геройство русских матросов-севастопольцев, – с жаром говорит секретарь комсомольской организации старшина 1-й статьи Степанов. – Честное слово, у меня сердце замирает, когда я подумаю, какая честь нам оказана – сражаться на этой священной земле. И вдруг среди нас находятся люди, которые плюют на свой долг советского воина, не признают дисциплину. Что прячете глаза? Совестно? А нам за вас стыдно. Вы имя севастопольца позорите. Как мы сможем положиться на вас в бою?

Темнеет уже. А моряки все выступают и выступают, и в каждом слове – упрек и обида. Наконец поступает предложение дать слово провинившимся. Они молча переглядываются: кому начать первому.

Медленно шагнул вперед Георгий Иванов – худенький низкорослый матрос. Мальчишка да и только. Он говорит от имени всей четверки:

– Мы очень виноваты, товарищи. – Губы его дрожат. В руках он мнет свою бескозырку. – Но мы обещаем, что никогда больше такого не будет.

Он замолкает, не в силах подобрать слова. Жалко парня. Знаю я и его, и остальных троих. Неплохие ребята, но молодежь зеленая. И набедокурили-то по неопытности.

– Хорошо, – обращаюсь я к собранию. – Поверим им. Посмотрим, как они свое слово сдержат.

По пути в штаб комиссар возбужденно говорит мне:

– Видел, командир, как много стали вкладывать матросы в слово «Севастополь»? На пользу экскурсия пошла! [27]

Наши позиции осматривает генерал Петр Алексеевич Моргунов, командующий береговой обороной флота. Он проверяет каждую огневую точку, каждую траншею. Выглянув из-за бруствера, берет у ближайшего краснофлотца винтовку, целится, прикидывая, хорошо ли простреливается местность. Спрашивает у бойца расстояние по того или другого ориентира. И только убедившись, что все как следует, приказывает сопровождающему его военинженеру 2 ранга И. А. Лебедю занести укрепление на карту.

В общем генерал остается доволен. И тут же дает новое задание – возвести еще более основательные сооружения. А сроки устанавливает непомерно сжатые. Я пытаюсь доказать, что сил у нас не хватит. Моргунов к Лебедю:

– Иван Алексеевич, сколько времени нужно на оборудование стрелкового окопа полного профиля на отделение вот здесь, с ходом сообщения на тот куст?

– Надо спросить полковника Жидилова, – уклоняется инженер от ответа. – Ведь его люди будут работать.

Быстро подсчитываю в уме, оценивая грунт и сообразуясь с установленными нормами. Отвечаю:

– Двенадцать часов.

– Много, – возражает Лебедь. – По-книжному, может, и верно. Но сейчас мы обязаны учитывать все – и энтузиазм людей, и военную обстановку. Я бы сократил коэффициент времени в полтора раза.

– Согласен! – говорит генерал.

– Помилуйте, да если нам принять ваш коэффициент, то одного Ехлакова мне будет мало. – Полушутя, полусерьезно я рассказываю историю со взводом на Азис-Оба. Моргунов слушает и улыбается:

– Вот видите, опыт улаживания «строительных конфликтов» у вас уже есть. Значит, справитесь.

«Коэффициент времени» он так и не изменил. Все нормы пришлось нам увеличить в полтора раза. И в конце концов прав оказался генерал: уложились в срок.

Учимся у защитников Одессы

25 августа формирование бригады в основном было завершено. У нас теперь пять батальонов, артиллерийский и минометный дивизионы, инженерная рота, рота [28] разведки, рота связи. А люди все прибывают. Среди них и участники боев под Одессой. Эти уже не раз сталкивались лицом к лицу с врагом. Попадают они к нам из госпиталей после выздоровления от ран. Боевой опыт этих моряков представляет для нас огромную ценность.

В пулеметную роту третьего батальона зачислен старшина 1-й статьи Вилявский. В день его прихода рота была на тактических занятиях. В перерыве командир собрал матросов и строго спросил, почему некоторые из них не сменили форму одежды. Это была наша беда. Бойцы расставались с морской одеждой под нажимом. Только заставишь надеть пилотки и защитные куртки, глядишь, через час-другой снова появляются бескозырки, синие фланелевые рубахи, черные флотские брюки. Вилявский встал в стороне, слушал командира и согласно кивал головой. Офицер заметил незнакомца и удивился его виду. На плечах плащ-палатка, под ней виднеется фланелевая темно-синяя рубаха, а в отворотах ее – голубые полосы тельняшки. Парусиновые серые брюки заправлены в кирзовые сапоги. На голове бескозырка, поверх нее натянут самодельный зеленый чехол, сшитый из маскхалата.

Командир только собрался было спросить, кто он такой, как старшина по всем правилам доложил о своем прибытии. Узнав, что он из Одессы, бойцы засыпали его вопросами:

– Как там дела?

– Правда, что здорово наши фашистов бьют?

– А это верно, что моряки идут в атаку во весь рост и кричат вместо «ура» – «полундра»? Или брешут люди?

Старшина хитровато прищурился:

– Отвечу прежде всего на последний вопрос: брешут те, кто говорит, что наши матросы идут во весь рост и лоб под вражескую пулю подставляют. Чтобы победить фашиста, одной удали мало. Надо еще и смекалку иметь. Вот, кстати, видите, как я одет?.. Вы думаете, случайно так нарядился? Нет, товарищи, это война научила.

Старшина иронически оглядел слушателей:

– Вот большинство вас в черном щеголяют. Никто не станет возражать, красива наша морская форма. Но хотите взглянуть, как она на местности выглядит? Разрешите, товарищ командир? – обратился он к офицеру.

– Действуйте, – согласился тот. [29]

Вилявский взял с собой одного из краснофлотцев и ушел с ним в поле. Помощник командира взвода наметил секторы наблюдения и распределил их между бойцами. На сильно пересеченной местности не так-то просто заметить человека. И все же минут через десять зоркие глаза бойцов на расстоянии двухсот метров обнаружили краснофлотца в черном.

– Вон! Вон! Ползет Спиридонов, как тюлень на льду! – закричали наблюдатели.

А Вилявского и след простыл. Во все глаза смотрели бойцы, но так ничего и не видели. Прошло еще некоторое время. И вдруг из-за небольшого куста, всего в нескольких десятках метров от наблюдателей, старшина вскочил на ноги и ринулся вперед, на ходу расстегивая и сбрасывая с себя плащ-палатку, чтобы не стесняла движений. Ошеломленные бойцы глазам не верили:

– Вот здорово!

– Откуда он взялся?..

– Как из земли вырос!..

А Вилявский, отряхнув с брюк пыль и усевшись на пригорок, уже поучал:

– Вот как получается, братки. Когда тебя далеко видно, так враг откроет огонь и прикончит тебя. А если ты перед ним внезапно выскочишь да замахнешься гранатой, затрясутся у него поджилки. И вид у тебя должен быть... Ну, как бы это лучше сказать?..

– Разъяренный, – подсказал кто-то.

– Вот-вот. Тогда фашист растеряется, в глазах у него зарябит, и ему будет не до прицельной стрельбы. Тут и кричи, хочешь «ура», хочешь «полундра», – победа будет за тобой.

– Под Дефиновкой, – продолжает Вилявский, – наш командир батальона майор Тимошенко – его многие знают в Севастополе: храбрец, ничего не боится – задумал внезапно ударить во фланг неприятельского полка. Собрал охотников, человек пятьдесят, и ночью двинулся с ними в обход. Вначале шли по балочкам да овражкам, потом поползли. И только возле самых окопов командир скомандовал в атаку. Что тут было! Каша! Фашисты опешили, заметались. А наши матросы знай бьют их и вперед идут. Вот что значит маскировка и внезапность. Многих своих вояк в то утро враг не досчитался. А майору [30] Тимошенко сам генерал Петров вручил за отвагу орден Ленина.

Между прочим, с кем ни заговоришь из бойцов, сражавшихся в Одессе, услышишь имя генерала Ивана Ефимовича Петрова. О нем говорят с большим уважением, как о человеке несгибаемой воли и беспримерной отваги. Разъезжает он на открытом «пикапе» прямо по переднему краю. Его видят на самых опасных участках, и одно уже появление генерала придает солдатам новые силы.

С любовью рассказывают и о полковнике Якове Ивановиче Осипове, который командует под Одессой полком морской пехоты. Матросы этого полка прославились своим бесстрашием в рукопашных схватках с фашистами. Их атаки наводят ужас на врага. Мы знаем, что Осипов – в прошлом матрос царского флота, активный участник Октябрьской революции и гражданской войны. Пожилой уже человек, он, как только разгорелись бои с фашистами, попросил освободить его от должности командира Одесского военного порта и послать на фронт. Командующий Одесским оборонительным районом контрадмирал Г. В. Жуков и член Военного совета И. И. Азаров охотно приняли предложение Осипова. Яков Иванович извлек из сундука черную кубанку, в которой он воевал на фронтах гражданской войны, надел серую защитную шинель и принял под свою команду полк моряков. «Наша гвардия» – так называли этот полк Жуков и Азаров и посылали его на самые ответственные участки.

О боевых действиях под Одессой нам с увлечением рассказал младший лейтенант Алексеев, зачисленный в бригаду после излечения в госпитале. Он воевал в составе второго добровольческого отряда моряков под командованием майора Деньщикова, в западном секторе обороны Одессы, на дальникском направлении. Нам, еще не встречавшимся с врагом, хотелось все знать о тактике, повадках фашистов.

– У них на вооружении много автоматов, – говорит Алексеев. – Стреляет фашист трассирующими пулями. При этом совершенно не целится: упрет приклад автомата в живот и шпарит. Действуют, мерзавцы, на психику, на эффект: создается видимость сплошного вала светящихся пуль. Дешевый прием, наши сразу его раскусили... [31]

20 сентября в состав бригады влились пулеметные зенитные части Николаевского гарнизона. Они дрались под Николаевой, Очаковом и на Кинбурнской косе. Обстрелянные, закаленные бойцы. Среди них выделяется стройный высокий грузин главный старшина Ной Адамия. Он командовал пулеметным взводом. Мы оставили его на этой должности. Матросы любят его. Во взводе Адамия образцовая дисциплина. Молодые матросы, пополнившие ряды николаевцев, быстро перенимают их боевой опыт.

В один из сентябрьских дней отправляюсь на командный пункт штаба флота, в Севастополь. Он разместился у каменной пристани, в убежище, вырубленном в скале. Здесь неопасно попадание авиационной бомбы даже самого крупного калибра. Кстати, такие убежища сооружаются в городе повсюду – и для личного состава гарнизона и для жителей. День и ночь люди долбят гранитные скалы. Теперь почти все служебные здания оставлены. Учреждения переселились в надежные укрытия.

Мне часто приходится обращаться к начальнику штаба флота контр-адмиралу Ивану Дмитриевичу Елисееву, деловому, смелому в решениях человеку. Нам он помогает во всем, а самое главное – в снабжении бригады оружием и другой техникой. Благодаря его заботам мы получили свыше трех тысяч полуавтоматических винтовок, что заметно увеличило нашу огневую мощь.

Иван Дмитриевич не любит много разговаривать.

– В чем нужда, товарищ Жидилов?

– Не хватает автомашин и артиллерии.

Елисеев снимает телефонную трубку и вызывает начальника тыла флота контр-адмирала Заяц:

– Николай Филиппович! Собери Жидилову, откуда угодно, сорок автомашин и передай приказание артотделу додать бригаде положенную по табелю артиллерию. И не медли. Жидилову скоро придется действовать.

– Ты понастойчивее будь, – дружески предупреждает он меня. – Забирай все, что тебе необходимо. Я тебе должен сказать, что немцы уже двигаются к Перекопу. Как бы не пришлось тебе выступить на помощь пятьдесят первой армии. Так что поторапливайся!

Он протягивает мне руку. Это означает, что разговор окончен.

В эту ночь, как и все предыдущие, Севастополь отбивает налеты фашистской авиации. Небо прорезано лучами [32] прожекторов. Раскатило бьют зенитки. Где-то ухают взрывы авиационных бомб. Севастопольцы привыкли к бомбардировкам и не хотят укрываться в бомбоубежища. Предпочитают быть где-нибудь на крыше или на вышке, откуда видны действия наших истребителей и зенитчиков. Всем хочется увидеть, как загорится фашистская машина и факелом ринется вниз. А это случается довольно часто. Флотскому фотокорреспонденту Борису Шейнину удалось заснять даже падение вражеского самолета, сбитого нашими истребителями. Снимок получился очень удачный. Когда Бориса спросили, как это ему удалось, он откровенно признался:

– Сам не помню, бежал в укрытие и на бегу щелкнул.

Впоследствии Шейнин снимал интереснейшие кадры на передовых позициях.

По пути в свой штаб обдумываю слова Елисеева. Значит, нужно готовиться к выступлению на Перекоп. А все ли мы сделали? Главное, чтобы во главе подразделений стояли хорошие офицеры. Мысленно еще раз взвешиваю качества каждого.

Командир первого батальона – капитан Сонин. Я его знаю еще по службе в учебном отряде флота, где он был командиром роты курсантов. Отличный строевик, но в тактике слабоват. Он может хорошо подать команду, но сумеет ли управлять батальоном в бою? К нему надо подобрать толкового комиссара.

Вторым батальоном командует капитан Черногубов. Этот силен в сухопутной тактике, но на кораблях не служил и потому плохо знает моряков. Ему тоже нужен хороший комиссар, способный найти дорогу к матросскому сердцу.

Командир третьего батальона – майор Мальцев. Знающий офицер, но с барскими замашками. Сторонится подчиненных, не проявляет о них должной заботы.

За командира четвертого батальона капитана Кирсанова я спокоен. Он закончил училище береговой обороны, был командиром батареи. Сухопутную тактику знает лучше других комбатов и людей умеет крепко держать в руках. С виду щуплый, непредставительный, и голос жидковат, но матросы его уважают и пойдут за ним и в огонь и в воду. Замечательный офицер и капитан Дьячков [33] – командир пятого батальона. Выдержанный, сообразительный, смелый, он с любым заданием справится.

Размышляя о своих подчиненных, я не заметил, как машина спустилась с Инкерманских высот и пошла уже по берегу Северной бухты. Над темной водой стелется туман. Слабо светится белый огонь верхнего Инкерманского маяка. К Клеопиной пристани подходит миноносец. Он возник из тумана внезапно. Осторожно, как бы крадучись, приближается к топливному причалу. Вот он своим высоким бортом навис над причальной стенкой и замер. Ни огней, ни людей на корабле не видно. Не слышно и команд, но все выполняется точно и своевременно. Глухо падает на деревянный настил причала тяжелый стальной трос. Дежурные береговые матросы молча принимают его и закрепляют на чугунной тумбе. Вываливается трап, возле него сейчас же появляется часовой. Едва миноносец окончил швартовку, как к нему уже тянут шланги. Без крика и суеты идет заправка корабля топливом. Кажется, все происходит автоматически.