Текст книги "Император Пограничья 21 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Возможно, Платонов действительно не тревожился. Учитывая его силу, допущение вполне разумное.

Князь встал рядом с Дитрихом у амвона и повернулся к залу. Маршал подвинулся на шаг, уступая место, и наблюдал.

– Вы воевали храбро, – произнёс князь ровно. – Я видел это. Каждый из вас – опытный боец и сильный маг. Это не комплимент, это реальная оценка ваших навыков. Это важно, потому что именно это я имею в виду, когда говорю: Орден – это не Минск и не его стены, – продолжил русский князь. – Орден – это вы. Ваши навыки, знания и годы безупречной службы. Всё это стоит ровно столько, сколько стоит дело, которому вы служите. Сейчас я предлагаю вам дело, достойное вашего мастерства.

Дитрих слушал и отмечал: правильные слова, никакого снисхождения, никакого победителя, обращающегося к побеждённым. Равный, говорящий с равными, который просто оказался на другой стороне. Он не декларировал уважение, он его демонстрировал формулировками, и зал это чувствовал. Опытный командир и прирождённый лидер.

– Мы с маршалом достигли соглашения, которое выгодно для обеих сторон, но в особенности для вас. Скажу прямо. Вам не придётся заниматься чем-то постыдным: охранять чужие торговые интересы или решать междоусобные споры между соседними княжествами. Нет! Вы будете щитом и мечом всех людей – от Бездушных. От тех тварей, которым безразличны гербы, и, которые будут рвать простолюдина из русской деревни с тем же удовольствием, что и аристократа из Ливонии. Бездушные придут за нами, и тогда каждый из вас, стоящий в одном строю со мной, определит, сколько жизней невинных людей мы сохраним, а сколько потеряем.

Дитрих увидел, как что-то изменилось в зале. Не резко, но ощутимо, как меняется воздух перед грозой. Рыцари, сидевшие с закаменевшими лицами, немного расправили плечи. Те, кто смотрел в пол, подняли взгляд. Фон Ланцберг понял, в чём дело: они боялись. Боялись, что из них сделают личную дружину для стычек с соседними правителями, расходный материал в мелких территориальных войнах. Платонов это знал или угадал. Снял страх раньше, чем тот успел оформиться в вопрос. Маршал мысленно отметил это с тем же холодным профессиональным интересом, с каким фиксировал качество чужого клинка.

– И ещё кое-что вам стоит знать о моих землях., – продолжил Платонов. – У меня в чести те, кто доказал себя делом, а не те, у кого древняя фамилия или могущественные родственники. Костромским и Муромским княжествами правят Ландграфы-наместники. Это мои люди, начинавшие с низов. Запомните: личные наделы и дворянство достаются тем, кто верно служит и радеет за общее дело. Каждый из вас – опытный маг и воин с годами боевой практики. На моей службе это не пропадёт впустую.

Это тоже вызвало изрядное бурление. Служба в Ордене не являлась пределом мечтаний многих амбициозных людей. Платонов по сути не обещал им ничего конкретного, лишь озвучил правила, но для людей, выросших в системе, где порода решала больше умения, этого было достаточно.

Вскоре зазвучали первые клятвы. Это заняло время, но больше никто не поднялся, чтобы уйти.

* * *

Данилу я нашёл на одной из улиц Минска, в стороне от суеты. Рогволодов стоял на одном из перекрёстков, общаясь с кем-то из своих офицеров по магофону. Правый рукав камуфляжной куртки был закатан выше локтя и перевязан плотным слоем бинтов, пропитавшихся чуть выше – там, где рука заканчивалась.

Я остановился рядом и несколько секунд молчал, глядя на культю. Белорусский князь почувствовал взгляд и повернул голову, после чего завершил разговор в три слова.

– Корсак, – сказал он коротко, как называют причину.

– Корсак?.. – с лёгким удивлением протянул я.

– Ага.

– Живой?

– Дело ясное, жить будет.

Я кивнул, переваривая услышанное. В голове сразу начали роиться мысли, пытаясь объяснить, зачем бы гидроманту было атаковать минского князя.

– Свидетель, – произнёс он, будто отвечая на незаданный вопрос. – Полоцкий не сможет отрицать приказ, если Корсак заговорит. А он, сука, заговорит, никуда не денется.

– Что будешь делать с Казимиром?

Рогволодов посмотрел на горизонт.

– Сначала надо бы закончить войну, – ответил он. – Потом разберёмся.

Больше я на эту тему не стал. Внутренние дела Белой Руси – им и разбираться. Данила сам знает, как вести счёты с теми, кто бьёт в спину во время войны.

– Я пришёл сказать тебе кое-что, – произнёс я, – и тебе это не особо понравится.

Белорусский князь повернулся ко мне целиком.

– Маршал сдал Бастион, – сказал я. – Мы с ним договорились. Его людей, всех кто согласился, я заберу себе. Уведу их порталом. Пускай остальные князья считают, что все рыцари погибли при штурме. Не стоит им знать, что кто-то из ливонцев вышел отсюда живым.

Данила смотрел на меня молча, разбирая услышанное по частям. Несколько секунд прошло в тишине.

– Куда уйдут? – уточнил он наконец.

– Транзитом через Москву, дальше на мои территории.

Рогволодов сердито нахмурился.

– Зачем тебе дались эти ливонцы?

Мрачная улыбка сама выползла на моё лицо.

– Я слишком беден, чтобы носить плохие ботинки.

Он ждал продолжения, и я добавил прямо:

– У меня не так много опытных боевых магов, чтобы закапывать в землю почти шесть сотен, когда они сами идут ко мне в руки. Против Бездушных эти люди пригодятся и ещё как.

Данила несколько секунд смотрел на меня молча. Потом что-то в его лице чуть изменилось. Оно не потеплело, но разгладилось.

Он активно думал, и это было очевидно. Прикидывал, что ему выгоднее: мёртвые рыцари Бастиона, которые никак ему не помогут и ничего не отстроят, или могущественный союзник, с армией и артиллерией, без которого Минск до сих пор стоял бы за непробиваемыми стенами. Это был расчёт, а не великодушие. Оба мы это понимали.

– Дело ясное, – сказал он, – тебе решать. Мы бы тут ещё век колупались, пытаясь их передавить поодиночке.

Я кивнул. Потом, заметив, как он посмурнел после этих слов, добавил:

– И ещё кое-что. В обмен на живых рыцарей я докину тебе один сюрприз. Он тебе определённо понравится…

Данила вопросительно поднял бровь.

* * *

Белорусский стяг над воротами Бастиона висел уже второй час, не двигаясь в безветренном полуденном воздухе. Данила стоял на стене у западного зубца, смотрел на горизонт и думал о том, что его дед смотрел на эти стены снаружи, отец смотрел снаружи, а он, наконец, стоит на них изнутри. Земля под ногами чуть гудела – генераторные секции работали, и это гудение ощущалось подошвами сапог как едва уловимая дрожь.

На горизонте появилась пыль.

Рогволодов поднял бинокль. Колонна шла по северному тракту плотно, в походном порядке. Эти люди шагали к цели с уверенностью тех, кто опаздывает, но знает, что сила на их стороне. Примерно три тысячи солдат. Ливонский корпус фон Штернберга, который разбил пограничный кордон и прошёл маршем через север Белой Руси.

Шли они сюда воевать за Орден или самим прибрать Бастион к рукам – в нынешних обстоятельствах это не имело никакого значения.

Данила опустил бинокль и стал смотреть, как колонна разворачивается в боевые порядки на подходе к стенам. Стандартная процедура перед штурмом: фланги расходятся, маги выходят в первую линию, пехота смыкается за ними. Механически, привычно, без суеты – профессиональные вояки, которым не надо объяснять, что делать. Фон Штернберг, судя по всему, был именно таким командиром.

Колонна остановилась.

Из первой линии вперёд выехал всадник – крупный мужчина в полевом мундире с непокрытой головой. Осмотрел стены, стяг над воротами, потом поднял голову и нашёл взглядом фигуру на зубцах.

– Откройте ворота, – произнёс он, усиленным голосом, перекрывшим расстояние. – Экспедиционный корпус Ливонской конфедерации прибыл оказать поддержку силам Ордена Чистого Пламени на территории, находящейся под его управлением.

Данила опёрся локтями на зубец. Правый рукав куртки был закатан и перевязан, и он не торопился отвечать – дал паузе повисеть ровно столько, сколько нужно, чтобы она начала давить.

– Орден Чистого Пламени прекратил существование как военная сила в Белой Руси, – произнёс он, без торжества, как говорят о решённом и очевидном деле. – Минский Бастион вернулся к законным владельцам.

Он выпрямился и окинул взглядом колонну внизу.

– Кроме того, ваш корпус без объявления войны атаковал пограничные части суверенного белорусского княжества и прошёл маршем через нашу территорию. Дело ясно, это означает, что вы де-факто уже воюете с Белой Русью. Советую немедленно развернуть войска и убираться обратно в Ливонию.

Фон Штернберг смотрел на него с видом человека, который не верит услышанному.

– Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? – произнёс он медленно.

– Полностью, – ответил Рогволодов.

Лицо генерала пошло красными пятнами. Он покосился на свою армию за спиной, потом снова на стены, потом на стяг. На глазах трёх тысяч человек его только что послали – коротко, без гнева, тоном человека, закрывающего незначительный вопрос. Генерал мог бы развернуться и уйти, но Данила понимал, что держит того на месте: не приказ и не долг, а глаза собственных солдат за спиной.

– К бою! – рявкнул фон Штернберг, разворачивая коня.

Данила успел подумать, что генерал так и не понял одной простой вещи: Бастион стоял, гудел изнутри и не был прежним мёртвым камнем с застывшими рунными контурами. Орудийные платформы на башнях прикидывались неработающими – до этой секунды.

Дракон беззвучно вынырнул из-за облаков.

Данила однажды уже видел его в бою, но с высоты стены масштаб воспринимался иначе. Каменный исполин развернул крылья, заслонив солнце, и пошёл вниз крутым пикирующим вектором – к колонне, успевшей раздаться в боевые порядки, но не успевшей сделать ничего больше. Первая струя магмы накрыла левый фланг раньше, чем люди внизу вообще поняли, что смерть окутала их своим саваном.

Потом заговорили орудийные платформы.

Данила смотрел. Он видел панику с высоты чётко – то, как рассыпается строй, то, как сотни людей разворачиваются и бегут, не разбирая направления, сбивая друг друга с ног. Третий залп орудий накрыл центр бывшей колонны там, где фон Штернберг пытался хоть как-то удержать управление. Потом дракон прошёл вторым заходом, и после него уже не было ни колонны, ни флангов – только беспорядочная толпа, уносившаяся прочь от Бастиона быстротой, людей, для которых значение имеет только собственное выживание.

Позади послышались шаги. Данила обернулся.

Платонов вышел из-за угла башни, встал рядом и несколько секунд смотрел вниз на то, что осталось от ливонского корпуса.

– Хороший сюрприз, правда? – произнёс он негромко, с жёсткой усмешкой.

Данила посмотрел на него, потом снова на горизонт, где пыль оседала над беспорядочно отступающими рядами. Сколько лет он ждал этого момента… Сейчас над его головой висел белорусский стяг, под ногами гудел возвращённый Бастион, а тысячи ливонских солдат разбегались по полю.

Рогволодов широко усмехнулся:

– Великолепный, мать его!

Глава 10

Шестнадцатью часами ранее

После разговора с Данилой на улицах Минска, я нашёл магофон во внутреннем кармане куртки, и набрал знакомый номер. Высокие стены зданий здесь давили историей, и гул генераторов доносился почти из каждого уголка Бастиона. Звонок прошёл со второго раза.

– Прохор Игнатьевич, – Голос Голицына звучал ровно, без удивления: московский правитель не привык выражать эмоции первыми словами.

– Дмитрий Валерьянович. Мне нужна небольшая услуга.

– Слушаю.

– Мне нужен проход через московский портал, на выход, не на вход. Сегодня одна группа пойдёт транзитом и через несколько дней пройдёт вторая. Нужно их пропустить. Ничего обременительного.

Пауза получилась короткой, но ощутимой. Голицын думал быстро.

– Сколько человек в группе?

– Много.

Ещё одна пауза.

– Прохор, – произнёс он с мягким нажимом на первый слог, – «много» – это не число.

– Сотен шесть сегодня, – ответил я. – И больше двух тысяч на днях.

– Откуда появится группа? – словно что-то подозревая, уточнил он.

Я мысленно усмехнулся. Вопрос задан аккуратно, с нарочитой небрежностью человека, которому важен ответ, но который не хочет выглядеть слишком заинтересованным.

– Из Минска, – сказал я.

Темнить смысла не имело. В момент установления связи с Москвой, они зафиксируют точку, откуда к ним был проброшен пространственный канал.

Дмитрий Валерьянович помолчал чуть дольше, чем обычно. Я слышал в трубке лёгкий фоновый шум: скорее всего, работал с бумагами. Потом звук передвигаемого кресла. Он взял паузу намеренно, и я понял, что картина у него в голове складывается прямо сейчас.

Минск. Огромная группа людей и явно не туристов. Бастион, который пятьдесят лет находился в железной хватке Ордена, и ещё неделю назад стоял мёртвым склепом. И я, который не так уж давно спрашивал его о передовых разработках с видом человека, ищущего лазейку в глухой стене.

Когда он снова заговорил, интонация не изменилась ни на полтона.

– Помнишь, мы с тобой говорили о технологиях? – произнёс он неторопливо. – Ты тогда сказал, что система несправедлива, – пауза. – Надо полагать, ты нашёл способ восстановить справедливость.

Последнее слово он произнёс так, будто цитировал чужую шутку, которая ему не нравилась, но мастерство рассказчика признавал. Никаких обвинений, никакого прямого указания на то, что он понимает всё.

– Орден Чистого Пламени перестал быть проблемой, – сказал я, не видя смысла скрывать то, что через сутки-двое разлетится по всему уголкам Европы. – Бастион вернулся к законным владельцам. Я выполнил обязательства перед белорусскими князьями. Люди, которых нужно провести через Москву, служат мне.

– Законным владельцам… – повторил Голицын задумчиво, словно пробуя формулировку на вкус. – Красивая юридическая конструкция. Бесхозное имущество, возвращённое тем, кому оно причиталось изначально. Я бы сам не придумал лучше.

Комплимент прозвучал безупречно вежливо и именно поэтому читался безошибочно: я вижу каждый шаг, который ты сделал, и понимаю, зачем всё это было сделано.

– Ты понимаешь, – продолжил он тем же спокойным тоном, – что теперь у всех нас под боком появился новый самостоятельный игрок? Со своим производством, своей армией и, надо полагать, своим видением будущего?

– Независимый игрок, который обязан тебе всем, является не угрозой, – ответил я, – а союзником. И ты это знаешь лучше меня.

Пауза стала длиннее. Я не стал её заполнять. Кусок неба над Минском был голубым с лёгкой дымкой – город только начинал приходить в себя, и где-то внизу ещё ремонтировали технику, попутно выкрикивая громкие команды.

Тревоги я не испытывал. Дмитрий Валерьянович злился, это очевидно. Человек, годами выстраивавший, тонкую систему дозированной помощи белорусам, смотрел сейчас на то, как один из ключевых опорных камней этой системы со свистом улетел вдаль. Белая Русь с работающим Бастионом – это уже совсем другая Белая Русь. Та, что перестаёт зависеть от московского оружия как единственного средства выживания. Он это понимал прекрасно, и потому не спешил отвечать.

Злиться открыто он не мог. Слишком много долгов на нём висело: Василиса и Мирон были живы во многом благодаря мне. Публично назвать меня врагом московских интересов означало признать вслух, что его Бастион намеренно держал белорусов на коротком поводке. Такой скандал ему был не нужен.

– Знаешь, что мне в тебе нравится, Прохор? – заговорил он наконец, и в его голосе я уловил нечто новое: не злость и не холод. Скорее усталое признание факта, который нельзя оспорить. – Ты никогда не делаешь ничего наполовину. Другой бы на твоём месте разбил Орден и остался сидеть на захваченном. А ты ещё и выстроил всё так, что ни один правитель Содружества не найдёт к чему придраться, – короткая пауза. – Полагаю, тебя консультировал кто-то с отменным образованием.

Он не ждал ответа на это. Просто зафиксировал: партия сыграна, фигуры стоят так, как стоят, и пора думать о следующей игре.

– Я открою портал, – сказал Голицын. – Пусть твой человек свяжется с моим помощником, согласует время и детали. Но у меня к тебе просьба. Не требование, заметь. Просьба.

– Слушаю, – ответил я.

– Когда белорусы начнут восстанавливать производственные линии, а они начнут, им потребуются специалисты. Москва готова их предоставить. На разумных условиях и без политических обязательств. Просто пускай подумают об этом, прежде чем искать экспертов на стороне.

Я молча отдал ему должное. За тридцать секунд Голицын проделал путь от потери стратегического рычага до попытки встроиться в новую реальность. Белая Русь вышла из-под контроля, значит, нужно оказаться внутри нового порядка раньше конкурентов. Не давить, а предложить то, от чего трудно отказаться.

– Я передам это предложение новому минскому князю, – сказал я.

– Хорошо, – Дмитрий Валерьянович помолчал мгновение. – И ещё, Прохор. Когда у тебя возникли трудности с доступом к технологиям, я тебе объяснил: таковы правила. Ты тогда не стал спорить, и я решил, что ты смирился. Это была моя ошибка, и я достаточно честен, чтобы её признать.

Фраза, достойная того, кто годами управлял крупнейшим Бастионом Содружества. Признание ошибки, поданное как проявление силы, а не слабости. Дескать, я не из тех, кто цепляется за прошлые просчёты, я из тех, кто делает выводы.

– Правила одинаковы для всех, – ответил я, пожав плечами. – Я их не нарушил. Просто нашёл дверь там, где все видели стену.

– Именно это я и имею в виду, – произнёс он. – Прохор, ты мне очень дорог как союзник.

Фраза прозвучала ровно и без нажима. Князь умел вложить в нейтральное слово ровно столько смысла, сколько нужно, и ни граммом больше.

« Ты хотел сказать – дорого обхожусь», – подумал я.

– Взаимно, – ответил я вслух.

На этом мы попрощались.

Я убрал артефакт в карман. Над воротами Бастиона висел белорусский стяг, неподвижный в безветренном воздухе. На горизонте уже ничего не горело. Стена с проломом стояла как и прежде, только теперь в ней работали люди Данилы, возводя временные щиты. К вечеру, может, возьмутся за кладку.

Всё это время я думал об одном. Голицын строил эту систему долго. Методично, с точностью аптекаря, отмеряющего ровно столько капель, чтобы пациент не умер, но и не встал на ноги. Белая Русь получала ровно столько, сколько хватало для выживания. Угрюм получал технологии ровно до того рубежа, за которым начиналась настоящая независимость. Система была выстроена аккуратно и держалась долго.

Когда я сам упёрся в этот потолок, мне дали понять предельно ясно: исключений не бывает. Что ж, я и не просил исключений. «Правила одинаковы для всех». Значит, обойти их тоже может каждый. Нужно только найти способ, который не нарушает ни одного соглашения.

Минский Бастион полвека был законсервирован, не позволяя использовать его содержимое во благо. Теперь он принадлежит белорусам. Технологии, хранившиеся внутри, юридически были бесхозны. Пока я не воспроизвёл ничего чужого, санкции на меня накладывать не за что. Когда начну, вот тогда Голицыну будет что сказать. А пока придётся терпеть.

Я снова достал магофон и набрал номер Коршунова. Родион, которого я уже поставил в известность о договорённости с Дитрихом, ответил немедленно.

– Согласуй с московским помощником Голицына время и технические детали по порталу. Пускай на той стороне членов Ордена ждут твои люди и транспорт. С рыцарями я отправлю кое-каких наших раненых. О них надо позаботиться. И ещё. Как только покинете Москву, сразу доложи мне лично.

– Сделаю, – произнёс Коршунов без лишних вопросов.

Разговор закончился так же коротко, как начинался.

Через несколько часов я уже стоял в портальном зале. Он располагался в центральном корпусе Бастиона, двумя этажами ниже поверхности. Массивная арка из тёмного сплава, испещрённая рунами, поднималась почти до потолка. Между её створками клубилась слабая полупрозрачная дымка, едва различимая в электрическом свете. Спящий портал.

Я наблюдал за процедурой запуска, стоя у стены с руками, скрещёнными на груди. Двое техников Бирмана колдовали у контрольной панели, вмурованной в стену справа от арки. Старший из них, седой латыш с обветренным лицом, вводил координаты Московского Бастиона: последовательность рунных символов, каждый из которых соответствовал определённому узлу портальной сети. Шестнадцать символов, набранных в строгом порядке. Ошибка в одном означала либо сбой, либо выход в пустоту между точками, что было равносильно смерти.

Когда последний символ встал на место, техник перевёл рычаг накопителя. Арка загудела, низкий вибрирующий звук прошёл по полу и поднялся через подошвы до колен. Руны на металле вспыхнули поочерёдно, от основания к замковому камню, выстраивая цепь. Дымка между створками начала густеть, мутнеть, приобретая серебристый оттенок. Через несколько секунд она стала непрозрачной и разгладилась, превратившись в вертикальную плоскость жидкого серебра, в которой не отражалось ничего.

– Канал стабилен, – доложил техник, не отрывая взгляда от приборов. – Москва подтвердила приём.

Рыцари выходили организованно, десятками, без спешки. Каждая группа формировалась заранее, старшие проверяли своих людей перед входом в портал. С ними шла небольшая колонна носилок: мои раненые, которым требовалась оперативная медицинская помощь. На той стороне их ждали люди Коршунова и транспорт до наших территорий.

Я следил за потоком, мысленно отсчитывая сотни. Рядом стоял Федот, молча наблюдавший за уходящими рыцарями с тем выражением лица, какое бывает у людей, ещё не привыкших считать вчерашних врагов своими.

– Келлер повесился, – негромко сообщил он, не поворачивая головы. – В камере, на ремне. Утром нашли.

Я помолчал. Капитан Рейнхольд Келлер, бывший телохранитель Конрада фон Штауфена. Мальчишка, который пришёл ко мне ночью и выдал позицию обесточенного участка стены, решив исход штурма. Человек, предавший то единственное, чему служил всю жизнь. Не из расчёта, не ради выгоды или карьеры у нового хозяина. Из отвращения к тем, кто, по его мнению, предал Орден раньше него. Из верности идее, которую остальные уже похоронили. Когда пыль осела, он оказался человеком в открытом море вдали от берегов: Орден уничтожен, а той правды, за которую он боролся, не существовало как институции. Осталась только пустота и ремень.

– Похороните по-человечески, – сказал я.

Федот кивнул.

Последние десятки проходили через портал. Я заметил Вашархейи, Трезорьера, который нёс под мышкой увесистый портфель с хозяйственной документацией и шёл с видом человека, отправляющегося на службу, а не в изгнание. За ним фон Брандт, грузный и лысеющий, привычно оглядывающий колонну с профессиональным прищуром снабженца.

Дитрих подошёл ко мне, когда в зале оставалось меньше двадцати человек. Маршал был в дорожном плаще поверх кирасы, на поясе – клинок и те самые мелкие устройства непонятного назначения, которые любой ортодокс счёл бы ересью. Взгляд был спокойным и собранным, без тени того надлома, который я видел у него в командном зале, когда самоуничтожение было уже запущено.

– Увидимся на той стороне, – произнёс он без пафоса, как человек, констатирующий маршрут. – Мои люди останутся здесь столько, сколько потребуется. Бирман знает, что делать.

– Хорошо.

Он коротко кивнул и шагнул к порталу. Остановился перед серебристой поверхностью на мгновение, потом вошёл, и серебро сомкнулось за его спиной без единого всплеска.

Техник проверил показания приборов и перевёл рычаг обратно. Руны на арке погасли одна за другой, серебряная плоскость помутнела, распалась на клочья дымки и растаяла. В зале стало тихо.

Оставался ливонский корпус фон Штернберга, подошедший к северным рубежам Белой Руси. Его нужно было разбить, прежде чем уходить, иначе всё, ради чего мы здесь воевали, оказалось бы под угрозой в первые же недели.

* * *

Шестнадцать часов спустя

Технические уровни Бастиона начинались за третьей лестницей от командного корпуса, и чем ниже мы спускались, тем плотнее воздух отдавал машинным маслом, бетонной пылью и чем-то кисловатым, въевшимся в стены за десятилетия. Бирман шёл впереди, уверенно ориентируясь в лабиринте коридоров, где стены покрывала сеть трубопроводов и кабельных каналов. За ним двигались двое инженеров Дитриха: сухопарый Озолс с планшетом в руках и молчаливый Фишер, державший фонарь, хотя освещение работало. Привычка людей просидевших четыре года в подземье, привыкших к тому, что свет может погаснуть в любую секунду.

Первая генераторная секция встретила нас пространством размером с городскую площадь. Потолки поднимались на добрых восемь метров. Три турбинных агрегата стояли в ряд, каждый высотой почти в два человеческих роста, обшитые кожухами из тёмного металла с рунными полосами, тянувшимися вдоль корпуса от основания к верхней крышке. Я провёл ладонью по ближайшему кожуху. Металл был тёплым, генераторы работали на минимальной нагрузке, поддерживая энергоснабжение Бастиона.

– Третью секцию мы осмотрели целиком ещё до штурма, – Бирман остановился у распределительного щита, густо облепленного рычагами и циферблатами. Его глубоко запавшие глаза смотрели на оборудование с тем хозяйским вниманием, с каким смотрит человек, знающий поимённо каждый болт. – Вторую секцию обследовали на прошлой неделе. Общее состояние лучше, чем можно было ожидать. Законсервировано грамотно: смазка, инертная среда, герметизация. Основные узлы целы.

– Что нельзя снять и вывезти? – спросил я.

– Турбины, – ответил Бирман без промедления. – Каждая весит больше двадцати тонн, они вмурованы в фундаментные блоки. Генераторные обмотки тоже на месте останутся. Рунные контуры на кожухах теоретически можно срезать, но без самих турбин они бесполезны.

Я кивнул. Турбины меня не интересовали. Забрать их означало бы ограбить белорусов, а договорённость была ясной: Бастион со всем стационарным оборудованием остаётся Даниле, я забираю документацию, образцы и малогабаритное оборудование.

– Что можно скопировать?

Озолс выступил вперёд, перелистывая планшет.

– Конструкторская документация по турбинам хранится в архиве второго яруса. Полный комплект: сборочные чертежи, спецификации материалов, допуски, протоколы испытаний. Около четырёхсот листов только по генераторным агрегатам. Есть ещё отдельная папка по рунной интеграции, это работа гамбургской школы, Карл подтвердит.

Бирман ответил коротким кивком.

– Рунные схемы я знаю наизусть, но бумажные оригиналы ценнее моей памяти. Там есть калибровочные таблицы, которые пересчитывались двадцать лет. Такое заново не создашь, только скопируешь.

– Что нужно сфотографировать и задокументировать?

Фишер впервые подал голос, негромко, с прибалтийским акцентом:

– Монтажные схемы трубопроводов, разводку охлаждения и расположение рунных якорей в фундаменте. Всё это привязано к конкретному зданию, вывезти нельзя, перечертить с нуля долго. Фотографии с привязкой к масштабу решат проблему.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь главное. Турбины, генераторы, насосные станции – всё это конечный продукт. Меня интересует, на чём их делали.

Бирман посмотрел на меня чуть внимательнее. До этого момента мои вопросы были вопросами военного человека, которому нужно вывезти ценный трофей, фактически получить контрибуцию. Этот вопрос был иного качества.

– Станочный парк располагался на нижнем производственном ярусе, – ответил он, подбирая слова осторожнее. – Токарные, фрезерные, шлифовальные агрегаты. Часть с рунным усилением, часть обычные. Орден всё это опечатал в первый же год и больше не трогал. Мы с ребятами вскрывали печати два года назад, когда обследовали нижние уровни. Станки законсервированы в том же порядке, что и генераторы.

– Состояние?

– Процентов семьдесят пригодны к запуску после расконсервации и профилактики. Остальные потребуют запасных частей, которых здесь нет.

– Что-то возьмём обязательно, но в первую очередь мне нужна не сама техника, – уточнил я, – а документация на неё. Чертежи, допуски, спецификации материалов, технологические карты изготовления. Всё, что позволит воспроизвести эти станки с нуля.

Озолс перестал листать планшет и поднял глаза. Фишер тоже замер. Бирман, единственный из троих, не выказал удивления, только медленно провёл ладонью по седой щетине.

– Вы хотите не просто производство, – произнёс он. – Вы хотите полную цепочку.

– Именно, – подтвердил я. – Станки, которые делают станки. Инструменты, которыми изготавливают инструменты. Всю линейку от сырья до готового изделия. Если я увезу отсюда только чертежи турбин, через пять лет у меня будут красивые рулоны бумаги и ни одной турбины, потому что не на чем их точить, не на чем фрезеровать кожухи и не на чем шлифовать лопатки. Бастионы держат княжества в зависимости не только потому, что прячут чертежи. Чертёж в теории можно украсть, купить, скопировать. Они держат зависимость на том, что без их станков любой чертёж – просто картинка. Мне нужна вся вертикаль. От литейных форм до финишной обработки.

Бирман молчал несколько секунд, глядя на меня так, словно пересчитывал что-то в голове.

– Документация по станочному парку хранится отдельно, в техническом архиве нижнего яруса, – заговорил он наконец. – Я знаю, где именно. Мы с Озолсом туда заглядывали, когда обследовали производственные линии. Там несколько сотен единиц документации: паспорта станков, ремонтные карты, технологические маршруты изготовления деталей. Есть и кое-что поценнее: оригинальные проектные папки на три модели токарных агрегатов, которые Минск выпускал серийно до захвата. Полный цикл: от отливки станины до финальной сборки и калибровки. Если эти папки целы, а я почти уверен, что целы, у вас будет основа для того, чтобы начать выпуск собственных станков.

– Проверь сегодня, – сказал я. – И включи в общий перечень отдельной строкой. Приоритет выше, чем у турбинных чертежей.

Бирман кивнул.

– Одна оговорка, – добавил Озолс, вернувшись к своему планшету. – Часть станков здесь была не минского производства. Гамбургские, берлинские, два агрегата шанхайской работы. На них минской документации не будет. Только паспорта эксплуатации.

– Тогда заберём сами станки, – распорядился я. – Обратная инженерия займёт время, но это лучше, чем ничего.

Фишер записал что-то в блокнот и молча показал Бирману. Тот кивнул.

– Карл, составь полный перечень, – подытожил я. – Четыре колонки: что забираем, что копируем, что фотографируем и отдельно – станочная документация. К вечеру список должен лежать у меня.

– Будет готов раньше, – отозвался кёнигсбержец.

Я обвёл взглядом генераторную. Полвека это всё простояло мёртвым, запечатанным орденскими печатями, пока наверху рыцари топили печи дровами и носили лаванду от вшей. Целый промышленный комплекс, погребённый заживо под слоем фанатизма, а потом тихо реанимированный одним упрямым человеком и его «мертвецами».