Текст книги "Император Пограничья 21 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Где-то под полом гудели накопители, набирая заряд. Счётчик шёл. И ни один из нас пока не сделал того, что нужно было сделать.

Глава 8

Маршал не ответил сразу. Лезвие, сотканное из огня, у него в руке изменило свой угол. Агрессии в нём не добавилось, наоборот, как будто он держал его уже по привычке, а не с конкретным намерением. Карие глаза смотрели на меня с характерным выражением: человек слушал то, что ему говорят, и взвешивал каждое слово.

– Звучит, как предложение, – протянул он, – а не обвинительная речь.

– Предложение, – я сухо кивнул.

* * *

Слова ещё висели в воздухе, когда Дитрих понял, что бой закончен. Не потому что он устал или соотношение сил изменилось. Просто размышления наконец довели его до вывода, который фон Ланцберг не позволял себе формулировать раньше, и вывод этот оказался ожидаемо холодным и неудобным.

Перед ним стоял не враг.

Маршал прожил достаточно лет в Ордене среди людей, полагавших что меч и вера решают любой вопрос, чтобы с первого взгляда отличать того, кто думает, от того, кто только имитирует это занятие. Конрад думал – медленно, упрямо, в пределах однажды выбранной системы координат, которую никогда не ставил под сомнение. Остальные не думали вовсе: сражались, молились, подчинялись. Дитрих четыре года искал в этой крепости хотя бы одного человека, с которым можно говорить напрямую, без поправок на догматы и звание.

Князь Платонов говорил именно так.

Фон Ланцберг не упускал из виду ни положение клинка в руке противника, ни наклон его корпуса, ни то, куда тот смотрел, разговаривая, всё это фиксировалось автоматически, как фиксируются показания прибора, пока оператор занят другим. Маршал же был занят мыслью, которую не торопил, давая ей самой дойти до логического конца.

Он сам строил организацию с нуля. Прятал людей от собственного же Ордена. Годами вёл двойную бухгалтерию, где на одном листе стояло то, что говорилось вслух, а на другом – то, что делалось на самом деле. И всё это ради одной цели: создать структуру, в которой магия и технология перестанут быть взаимоисключающими понятиями. Масштаб замысла ограничивался стенами Бастиона и тем, что из него можно было вылепить. Дальше Дитрих не загадывал – на большее одному человеку не хватило бы ни жизни, ни рычагов влияния.

А вот Платонов загадывал намного дальше. Он мыслил не категориями княжеств или Бастионов, а целым миром. И у него имелась та редкая сила, которой у Дитриха не было и никогда не могло быть: не просто намерение, а возможность воплотить задуманное в жизнь без долгих лет тайных манипуляций. Это банально доказывал его стремительный взлёт от воеводы до господина четырёх княжеств. Маршал уже навёл справки.

Фон Ланцберг медленно развеял плазменное лезвие, и оно погасло.

* * *

Я увидел, как огонь истаял, раньше, чем успел это осознать, и первый сработавший рефлекс был – ударить, пока противник безоружен. Я подавил инстинкт без усилий, просто потому что это было бы неверным решением. К этому моменту я уже понимал, с кем именно разговариваю.

Оценивая людей, я привык занижать планку ожиданий, потому что приятных сюрпризов при таком подходе значительно больше, чем разочарований. Дитрих фон Ланцберг этот подход сломал в корне, оказавшись исключением из правила, и я принял это как данность.

За спиной маршала лежали годы работы, которую он в тайне проворачивал в организации, где подобные занятия каралась смертью. Семь десятков человек, числившихся мёртвыми по бумагам, не просто выжили, но и трудились ради поставленной им амбициозной цели. Это была не предательская интрига и не борьба за власть ради власти – подобное я умел распознавать безошибочно. Нет, это был точный хирургический разрез: удалить больную ткань, сохранить живую. Хирург, ампутирующий заражённую гангреной ногу, не садист и не враг пациента. Он тот, кто понимает, что придётся потерять часть, чтобы остальное выжило.

Я медленно опустил Фимбулвинтер.

Под полом продолжало настойчиво гудеть.

– Я говорил, – произнёс Дитрих, не повышая голоса, – что ни я, ни ты это уже не остановим. И это правда, – он сделал паузу. – Однако, возможно, у нас ещё есть призрачный шанс, если мы будем действовать сообща.

– Говори, – коротко ответил я.

Маршал посмотрел на меня с видом человека, который излагает технический доклад, а не обсуждает собственную гибель.

– В генераторной секции, на уровне третьего яруса, есть аварийный клапан. Физический. Он обеспечивает механический сброс давления в обход всей управляющей электроники. Я не рассматривал этот вариант по одной причине.

– Какой?

– Туда нельзя войти, – произнёс Дитрих. – Температура, напряжение контуров, фоновое излучение от перегруженных накопителей – обычный человек не протянет там дольше нескольких секунд, сгорев дотла. Пиромант достаточно высокого ранга выжил бы: огонь его не убьёт.

Я понял ещё до того, как он закончил свою мысль.

– Вот только добраться туда пешком я не успею – таймер не ждёт.

Накопители под полом изменили тон – не стали громче, скорее плотнее, глубже, как меняется звук котла на подходе к пиковому давлению. Планировки Бастиона я не знал, но это не имело значения: энергия накопителей шла снизу ощутимой волной, горячей и плотной, как прикосновение раскалённого металла, и двигаться к ней было так же просто, как идти на свет в тёмном коридоре. Другое дело, с тем, что сейчас творилось с энергоконтуром, любой путь через коридоры мог превратиться в ловушку раньше, чем мы прошли бы половину.

Пешком не добраться. Верно.

Жар меня не остановит – это я знал точно. Поединок с Крамским показал, что я способен выдержать почти любой жар, создав нужный термостойкий доспех. Проблема заключалась в другом: найти нужный клапан в центре того ада и активировать его я не смогу. Не потому что не дойду, просто не знаю, что именно искать и что с этим делать. Здесь требовался сам Дитрих.

– Я доставлю тебя туда за секунды, – сказал я. – Под землёй, напрямую.

Маршал коротко, оценивающе посмотрел на меня.

– Веди.

Я шагнул к нему, взял его за запястье и раздвинул пол под ногами – аккуратно и ровно настолько, чтобы мы прошли. Два этажа полёта вниз заняли секунду: бетонные перекрытия расступились и сомкнулись над головой. Первый этаж встретил бы нас твёрдым полом, но я не дал нам его коснуться, воздействуя на материю Каменной поступью, и через миг мы упали в землю под ним, будто в воду.

Грунт принял нас без сопротивления.

Темнота была не зрительной, а тактильной: давление со всех сторон, равномерное, одновременно плотное и рыхлое, что казалось бы невозможно. Сквозь эту среду я тянул нас двоих, удерживая маршала мёртвой хваткой. Дитрих не двигался и не сопротивлялся. Профессионал, сохраняющий спокойствие в ситуации, которую не контролирует.

На ходу я бросил короткий приказ через амулет связи – прекратить бой, отойти, держать позиции. Дитрих сделал то же самое.

Жар пришёл снизу ещё на подходе резким фронтом, потому что мы шли напрямик через те самые слои, где накопители аккумулировали заряд. Маршрут был неблизким: я чувствовал пласты земли, затем камня и металла, сменяющих друг друга. Характер металла менялся. Тот уже не просто нагрелся – он держал тепло, как держит его кузнечный металл в горне, и гул накопителей пронизывал камень вибрацией, которую я чувствовал в зубах. Обсидиановый слой Живой брони принял это тепло в себя и запечатал, не давая пройти дальше.

Я вытолкнул нас сквозь потолок в генераторную секцию снизу, раздвигая бетон, и первое, что увидел, – это оранжевый свет. Не огонь, а раскалённый воздух над генераторными блоками, дрожащий и плотный, как над жаровней в десять раз больше любой, с которой мне приходилось работать. Дальняя стена читалась нечётко – температура искажала пространство. Рундуки с управляющей электроникой вдоль левой стены уже деформировались; металлические кожухи пошли вздутиями пузырей.

Второй ряд блоков был еле виден за первым, там, где жар стоял особенно плотно.

– Вижу, – просипел Дитрих.

Маршал глянул вперёд, потом на меня.

– Я не учёл одну вещь, – произнёс он с той же ровностью, с которой докладывают о тактическом просчёте. – При аварийном сбросе давления накопители дадут мощный импульс. Не взрыв – выброс. Металлический каркас здания примет его на себя, – он выдержал паузу, достаточную, чтобы я успел осознать сказанное. – Если никто не укрепит конструкцию в тот момент, когда пойдёт импульс, всё сложится вокруг нас, хоть Бастион и устоит.

Я оглядел потолок секции. Бетонные перекрытия с рёбрами арматуры, несущие балки перекрытий второго уровня, системы трубопроводов – всё это я ощущал как карту, потому что металл в здании был мне так же привычен, как потоки воды вокруг гидроманта.

– Ты открываешь клапан, – мой голос звучал ровно, будто мы обсуждали погоду, – а я держу каркас.

Маршал отрывисто кивнул. Он шагнул в самое пекло, и оно радушно приняло его.

Дитрих шёл туда, куда не мог войти ни один обычный человек. Воздух вокруг него дрожал всё более плотными волнами по мере продвижения вглубь секции, и там, где кожухи генераторных блоков уже светились тускло-красным, маршал двигался с уверенностью человека, идущего по парковой аллее.

Он исчез за вторым рядом генераторов, и я перестал его видеть.

Осталось только ждать и подобно атланту держать на себе весь мир.

* * *

За вторым рядом генераторных блоков жар стоял сплошной стеной.

То была не метафора, а физическая реальность, ощущаемая кожей лица как сплошное давление. Жар обтёк его тело, не причинив вреда. Никакой защитный барьер не принимал удар на себя, просто пиромант и огонь существуют по одним законам. Всё, что дар маршала позволял делать рождалось из той же природы, что стояла сейчас перед ним раскалённой стеной.

Огонь не мог убить Дитриха фон Ланцберга по той же причине, по какой вода не может утопить рыбу. Он был частью его природы, топливом, питавшим его ещё с тех пор, когда отец-барон с гордостью сдал сына в послушники Ордена.

Ожоги у пиромантов были не случайностью и не признаком недостаточной силы. Огонь не прощал таким магам лишь одного – рассеянности: стоило ментальной хватке дрогнуть, и стихия брала своё. Здесь, где жар давил со всех сторон и не собирался ослабевать, Дитрих не мог позволить себе ни секунды невнимания. Только жесточайший контроль удерживал его от того, чтобы мгновенно превратиться в огарок.

Третий ярус открылся за поворотом между двумя рядами машин – длинный проход, где кожухи генераторных блоков слева и справа раскалились до тёмно-вишнёвого свечения. Металл менял цвет, когда температура доходила до такого уровня, и здесь металла было много: трубопроводы, крепёжные стяжки, болтовые соединения площадок обслуживания. В рунные пластины интеграции были вплавлены кристаллы Эссенции. В штатном режиме они давали ровный синеватый отсвет, сейчас горели алым, на грани срыва. Накопительные решётки вдоль стен потемнели от перегрева, и сквозь решётки пробивалось то же багровое свечение – слепящее и неровное, с короткими выбросами в стороны, которые означали, что Эссенция ищет выход. Всё это полыхало и мерцало. Проход выглядел так, словно кто-то загнал Дитриха внутрь работающей доменной печи, предварительно закрыв выходы.

Восточная стена нашлась там, где и должна была. Дитрих запомнил аварийный клапан ещё при изучении технической документации, как один из тех мелких фактов, которые оседают в памяти без особой причины: ручной сброс давления, не зависящий от управляющей электроники. Тогда это казалось просто любопытной деталью чужой инженерной мысли. Сейчас от этого зависели сотни жизней.

Откидная крышка защитного кожуха аварийного клапана оказалась приварена.

Не в буквальном смысле – замок держал, петли держали. Но температура деформировала корпус, и крышка сидела в пазу с натягом, который не был предусмотрен. Маршал потянул – без результата. Потянул сильнее, упёршись левой ладонью в стену рядом. Металл раскалился до того уровня, когда прикосновение для обычного человека означало бы немедленный ожог. Для Дитриха жар был просто информацией – стихия, которую он держал под контролем всю жизнь, не могла причинить ему вреда, пока контроль не ослабел. Он коснулся раскалённой поверхности и начал работать.

Крышка упорно сопротивлялась.

Маршал отступил на шаг и оценил ситуацию с той быстротой, которая отличала его даже сейчас. Деформация корпуса шла вдоль одной оси – температурное расширение сдавило правый край паза. Если выровнять температуру в этой точке, металл вернётся в допустимый зазор. Это означало обратное – тепловой отток, управляемое локальное охлаждение. Опытный пиромант, умеющий контролировать температуру с разницей в сотые доли градуса, мог это сделать.

Дитрих положил правую ладонь точно на деформированный край. Начал тянуть тепло из этого участка металла в себя, направляя его через ладонь в соседнюю балку. Металл не хотел остывать – вокруг было слишком много источников нагрева, и они компенсировали отток. Маршал усилил передачу энергии. Это было похоже на попытку вычерпать воду из протекающей лодки – бессмысленно с точки зрения конечного результата, но правильно с точки зрения нескольких секунд, которые нужны, чтобы сделать одно конкретное действие. Металл под ладонью чуть изменился, потеряв красноту на долю секунды – на ту самую долю, которой хватило.

Крышка открылась с резким лязгом.

За ней стояла рукоять – красная, в защитной обмотке, которая давно прогорела и теперь держалась только за счёт того, что материал превратился в спечённый слой. Дитрих охватил её обеими руками и повернул.

Рукоять не шла.

Резьба клапанного механизма была рассчитана на нормальные условия. При нынешней температуре стержень клапана расширился внутри корпуса настолько, что поворот требовал усилия, убивавшего большинство технических инструментов. Дитрих не был силачом в том смысле, в котором силачами являются рыцари с боевой трансформацией. Он весил восемьдесят три килограмма, и его руки принадлежали человеку, который всю жизнь полагался на точность, а не на массу.

Рукоять повернулась на двадцать градусов. Встала.

Маршал выдохнул – коротко, не тратя времени – и снова налёг. Рукоять держалась. Дитрих переставил руки, нашёл другую точку опоры и потянул с тем молчаливым, бесцветным усилием, которое остаётся, когда думать уже не о чём, а останавливаться нельзя.

Рукоять прошла ещё тридцать градусов.

Дитрих навалился всем весом, позволив себе чернейшую ругань.

Клапан открылся.

Звук вышел сначала как шипение, потом набрал объём и превратился в рёв – давление уходило через аварийный канал туда, куда должно было уходить по расчётам Бирмана: вниз, в дренажные полости под фундаментом. Температура в секции немедленно изменилась – не упала, а перестала нарастать, достигнув плато, после которого перегрузка могла рассеяться сама.

Дитрих держал рукоять, считая секунды.

Снизу, из-под пола, пришёл первый импульс.

* * *

Я закрыл глаза и протянул восприятие во все стороны сразу – не суженным лучом, а широким полем, охватывая здание от фундамента до верхних перекрытий. Арматура в стенах ощущалась как решётка нервов, натянутых под предельным напряжением. Несущие балки перекрытий гудели на низкой частоте, которую я теперь слышал не ушами, а нутром. Трубопроводы в полу расширились от температуры – металл вёл себя ожидаемо, как материал на грани конструктивного предела, и каждый болт в соединениях сидел уже не в штатном положении, а на том самом краю, после которого начинается разрушение.

Я охватил всё это своим даром.

Арматура откликнулась сразу – знакомо и послушно. Балки перекрытий держались хуже, потому что их крепёж уже начал вести от температуры. Я собрал их в единую конструкцию, соединяя металлические элементы воображаемыми жгутами усилия, которые удерживали всё вместе там, где штатный бетон уже не справлялся.

Потом снизу пришёл импульс.

Он был не звуком, не вспышкой – давлением, разошедшимся по всему металлу здания разом, как если бы кто-то ударил по решётке с силой, рассчитанной на то, чтобы разорвать каждое звено одновременно. Балки рванулись от точек крепления – я перехватил их усилием, выровнял вектор, вдавил обратно. Арматура в стенах рванула наружу, пытаясь разорвать бетон вокруг себя, – я стянул её, удерживая в пазах. Трубопроводы в полу лопнули в трёх местах, выбросив шипящие облака перегретого воздуха. Это я отпустил, потому что трубы не держали здание, а силы на всё сразу не хватало, резерв мой постепенно показывал дно.

Я скрипел зубами и держал.

Здание шаталось. Стены над головой покрывались новыми трещинами, сеткой расходившимися от несущих узлов. Кровля в двух точках просела на несколько сантиметров, издав звук, похожий на выстрел из крупного калибра.

Я ужесточил хватку.

В металле здания сейчас было всё моё внимание без остатка, и там, в этом поле, где каждый болт и каждая балка были частью одного огромного механизма, который я удерживал силой воли от того, чтобы сложиться вокруг нас, я чувствовал, как импульс постепенно рассеивается – уходит в стены, в перекрытия, в землю, теряя первоначальную разрушительную остроту. Гул снизу начал меняться – становился прерывистее, мягче по краям.

* * *

Ожесточённый бой шёл по всему Бастиону – вязкий, без линии фронта, где каждый угол мог оказаться последним. Гвардейцы Прохора давили малыми группами, рыцари держались, прикрывая друг другу спины, и ни те ни другие не думали ни о чём, кроме того, что находилось в радиусе вытянутой руки.

Дрожь пришла снизу – едва различимая, такая, что её можно было списать на близкий взрыв где-то в глубине здания. Никто не остановился. Рыцарь в разбитом забрале отбил удар, шагнул вперёд, нанёс ответный. Гвардеец у дальней стены перезаряжал оружие, привалившись спиной к бетону, и почувствовал вибрацию лопатками – поморщился и не придал значения.

Потом гул начал нарастать – низкий, плотный, идущий из фундамента и стен, такой, который не слышишь ушами, а чувствуешь грудной клеткой. Несколько человек с обеих сторон одновременно замерли.

Вскоре по амулетам связи одновременно прошли два приказа – короткие, без объяснений. Бойцы расходились, не спуская глаз друг с друга, оружие никто не убирал, но стрельба прекратилась.

Гул продолжал нарастать. У кого-то из рыцарей волосы встали дыбом на загривке – он не сразу понял, что именно изменилось, просто по затылку прошёл холод, совершенно неуместный в текущей ситуации. Гвардеец у дальней стены почувствовал то же самое и инстинктивно вжался в бетон поглубже. Что-то в воздухе изменилось – не запах, не температура, а само качество пространства, как бывает за секунду до удара молнии, когда ещё ничего не видно, но тело уже знает, что рядом бродит смерть.

Импульс пришёл без предупреждения. Он прокатился по всему городу снизу вверх. Стены дрогнули, бетон зданий выбросил пыль из трещин, несколько человек потеряли равновесие. Свет мигнул и остался гореть.

Потом гул начал уходить – постепенно, слой за слоем, пока не осталась тишина. Бойцы с обеих сторон стояли в коридоре, глядя друг на друга поверх опущенного оружия.

* * *

Дитрих вышел из пекла так, словно жар его не отпускал. Медленно, с усилием в каждом шаге, словно человек, потративший все силы без остатка. Белая рубашка потемнела и прилипла к плечам. Волосы были мокрыми. Руки он держал чуть на отлёте, и они слегка подрагивали. Я и сам стоял не лучше: металл в стенах ещё вибрировал остаточной дрожью, и каждый из этих отголосков я чувствовал как удар по собственным нервам. Маршал остановился рядом, окинул меня взглядом, потом себя, потом снова меня.

– Если бы я курил, – произнёс он негромко, – сейчас был бы самый подходящий момент.

Я посмотрел на него, но он пялился в стену.

– Ценю юмор, – сказал я, – а теперь поговорим о следующих шагах. И о клятве верности.

Глава 9

Генераторная секция остывала медленно. Металл ещё держал тепло, и воздух над блоками дрожал, хотя уже не так плотно, как десять минут назад. Кожухи генераторов потускнели из вишнёвого в тёмно-серый. Гул ушёл. Осталась тишина, в которой слышалось только потрескивание остывающего железа и где-то вдалеке – редкие капли из лопнувшего трубопровода.

Дитрих стоял в двух шагах и смотрел на меня, ожидая, пока я не скажу что-нибудь конкретное. Я не стал тянуть.

– Твои люди переходят под моё командование, – произнёс я, не повышая голоса. – Рыцари и все технические специалисты, кого ты сберёг. Каждый получит землю и жильё на моих территориях. Продолжат работу по своей специальности – без ограничений доктрины, без надзора орденских уставов, без богословских проверок. Взамен – полная лояльность. И готовность встать в строй, когда придёт время бить Бездушных.

Маршал слушал, не шевелясь. Взгляд его был таким же ровным, как во время боя. Человек, воспринимающий информацию и не спешащий выдавать реакцию раньше, чем обработает её до конца.

– Одно условие, – произнёс он сухо. – Мои люди уйдут свободными, а не пленными. Без конвоя, плевков в спину и унижения. Без публичного разоружения перед белорусами. Мы не станем ходячими трофеями.

Это было разумно, и я именно так и намеревался поступить.

– Они получат статус полноправных подданных с жалованьем, – подтвердил я. – Ни тебе, ни твоим людям не придётся терпеть всё, что ты озвучил. Более того: официально ваши рыцари погибнут при штурме. Так будет записано в рапортах, так доложат Раде, так войдёт в историю. Мёртвые не вызывают лишних вопросов.

Маршал несколько секунд смотрел на меня. Что-то в его лице дрогнуло – не удивление, а скорее поправка к уже сложившемуся мнению.

– Меня это устраивает, – сказал он. – Меньше хвостов потянется за нами на новое место.

– И ещё одно, – добавил я. – Лучше, если твои люди не пересекутся с белорусами до отхода. Вообще. Иначе велик риск, что вас всех захотят поставить к стенке. Для местных любой рыцарь Ордена, вне зависимости от убеждений, – это враг. Полвека оккупации не могут пройти даром. Различия между ортодоксами и теми, кто прятал инженеров, для людей, терявших родных в стычках с твоими соратниками, несущественны. Объяснять некому и некогда.

Дитрих коротко кивнул. Это было не согласием с условием – это была констатация реальности, которую он и сам понимал.

– Каким образом? – спросил он. – Нас больше пяти сотен. Незаметно всех не вывести.

– Портал, – сказал я.

Маршал помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы прикинуть логистику в уме, и снова кивнул. Он всё понял сразу. Вопросов не последовало.

Тогда я сказал то, ради чего, собственно, затеял этот разговор.

– Прежде чем кто-либо из твоих людей покинет Бастион, вы принесёте магическую клятву верности. Все. Включая тебя. Чтобы ты сразу понимал последствия, её нарушение способно убить человека.

Молчание получилось другим – не оценивающим, а взвешивающим. Я знал, что требование прозвучало именно так, как должно было прозвучать: ясно и без попытки смягчить жёсткую истину.

Внутренне я понимал, что лучшего момента не будет. Пока Бастион был открыт для штурма из-за бреши в стене, пока у рыцарей за спиной стояла белорусская армия, а им самим для выхода нужен был мой портал, у маршала не могло быть иллюзий относительно соотношения сил. Но едва они окажутся в безопасности, на чужой территории, найдутся те, кто начнёт задавать неудобные вопросы: а обязаны ли они чему-то этому князю? Присяга, принесённая здесь, закрывала этот вопрос раньше, чем он успевал возникнуть. Магическая клятва – не документ, который можно переписать.

Фон Ланцберг смотрел на меня без раздражения. Он всё понимал – именно поэтому не тратил слов на возражения.

– Я готов, – произнёс маршал, – при одном условии с моей стороны. Ты также принесёшь встречную клятву. Что будешь защищать моих людей как своих. Что условия, оговорённые здесь, останутся в силе. Что никто из них не окажется в мясорубке в качестве расходного материала только потому, что момент удобный, а мы – чужаки.

Я мысленно отметил точность формулировок. Дитрих не просил гарантий на словах. Он хотел ровно то же самое, что хотел от него я: магическую клятву с двух сторон, потому что именно так заключают соглашения люди, которые понимают цену ничем не обеспеченным обещаниям.

Это было правильно.

– Сделаю, – подтвердил я.

Мы принесли клятвы там же, в генераторной секции, без свидетелей, при свете тускнеющих аварийных ламп. Формулировки были короткими и конкретными: обязательства, условия, объём лояльности. Ни один из нас не украшал это высокопарными фразами.

* * *

Дитрих коснулся амулета связи и, не повышая голоса, произнёс ровно столько, сколько нужно: перемирие сохраняется, всем собраться в главной церкви, немедленно. Без объяснений. Объяснения – потом, когда люди будут стоять перед ним, а не рассредоточены по коридорам с оружием в руках.

Рыцари подчинились, и этого пока было достаточно. Приказ маршала не нуждался в обосновании, а вопросы, которые неизбежно возникнут, лучше получать в одном месте, чем гасить поодиночке по всему Бастиону.

Церковь Ордена в Минском Бастионе строилась ещё при жизни предыдущего Гранд-командора. Неф вмещал почти тысячу человек в полном облачении, что позволяло вести еженедельные проповеди и праздничные службы с Гранд-Командором у алтаря. Сейчас здесь было вдвое меньше.

Дитрих занял место у амвона, но вставать на место для проповеди не стал. Трезорьер Имре Вашархейи держался у стены, не встречаясь с маршалом взглядом – венгр хорошо разбирался во внутренней политике организации и понимал, что происходит нечто неординарное. Сенешаль Вильгельм фон Брандт стоял прямо, расправив плечи, со спокойствием немолодого человека, которому хватает опыта не торопить события.

Фон Ланцберг окинул взглядом зал. Поднятые лица. Усталость в позах, кровь на доспехах, у кого-то перевязана рука. Большинство молчало кто-то подавленно, кто-то с напряжённым вниманием людей, привыкших ждать приказа. Маршал умел читать аудиторию с одного взгляда, и сейчас перед ним собралась толпа, у которой не осталось привычных точек опоры. Конрад фон Штауфен мёртв, стены пробиты, доктрина, на которой держалась половина их самоощущения, дала трещину прямо на их глазах. Эти люди сейчас возьмут то, что им предложат, если предложить правильно.

Гул голосов затих сам по себе, когда Дитрих поднял взгляд.

– Вы все видели, что произошло этой ночью, – произнёс он не повышая голос – акустика в помещении работала на него, разнося слова в каждый закоулок церкви. – Стена рухнула. Не потому, что мы плохо держались, и не потому, что нашей магии не хватило. Нет! Мы сражались так, как умеют сражаться только истинные рыцари Ордена! Большего мастерства и храбрости я не видел и не думаю, что когда-либо увижу. Однако сегодня удача была не на нашей стороне. Такое случается с хорошими армиями, и горечь от этого никуда не деть. Просто артиллерия способна перемалывать барьеры методично, час за часом, а никакой резерв не бесконечен. Это не поражение. Лишь ответ на вопрос, который часть из вас задавала себе годами, но не вслух.

В зале было тихо. Дитрих продолжил, не меняя интонации.

– Чтобы сохранить жизни тех, кто доверил мне свой меч, как ваш маршал, сегодня я принял нелёгкое решение. Мной заключено соглашение с князем Платоновым, и вот каковы его условия. Каждый из присутствующих покинет Бастион живым, свободным и при оружии. Не в кандалах и не под конвоем – на своих ногах, со своим имуществом и головой на плечах. Мы уйдём через портал и отправимся на территорию Содружества, где нас ждут свобода, земля, жильё, жалованье и гарантии безопасности.

Пауза была точно отмеренной – достаточно долгой, чтобы сказанное оформилось в головах, и недостаточно долгой, чтобы первый возмущённый голос успел прорваться раньше следующей фразы.

– Я хочу, чтобы каждый из вас понял: Орден не умер. Он существовал до захвата Минска, продолжит существовать и после. Мы не рвём с нашими корнями, лишь меняем место дислокации. Разница принципиальная, и я прошу каждого из вас её понять. Этой ночью мы покинем Бастион и на новом месте построим нечто великое. Я клянусь вам, будущие поколения рыцарей Ордена Чистого Пламени будут смотреть на этот день не с горечью, а с гордостью.

Тишина взорвалась, сменившись гулом многочисленных голосов.

Подняться первым решился молодой рыцарь из третьего капитула, светловолосый парень с незалеченной ссадиной поперёк лба. За ним поднялись ещё. Дитрих считал: восемнадцать, двадцать семь, сорок один, пятьдесят два. Некоторые люди были ему хорошо знакомы, и их реакция его не удивила. Зато поведение некоторых людей стало неприятным сюрпризом. В основном поднялись не те, кто шёл за ним осознанно последние годы, а те, кто принял его власть и сложил оружие по привычке подчиняться, не задумываясь о последствиях. Для них «уйти к тому, кто убил Конрада» означало переступить черту, которую они не были готовы нарушить.

– Мы не пойдём за убийцей Гранд-Командора! – вторя его мыслям, рявкнул светловолосый, и голос у него не дрогнул.

Дитрих посмотрел на него без раздражения.

– Это ваш выбор. Вы можете остаться, – сказал он. – Те, кто окажется внутри города к утру, встретятся с белорусскими войсками. Вас наверняка возьмут под стражу и предадут суду. Полвека мы воевали с народом, населяющим эти места, и те этого не забыли. Вы сами понимаете, каким будет их приговор.

Он не угрожал, просто излагал факты.

Пауза растянулась на несколько секунд. Потом часть из поднявшихся медленно опустилась обратно на скамьи, стараясь не встречаться с товарищами взглядами. Не все. Дюжина человек переглянулась и с громкими проклятьями двинулась к дверям. Дитрих не стал останавливать этих людей. Это был их выбор, и он уважал его ровно так же, как уважал их выбор при вступлении в Орден.

– Что насчёт тех, кто сидит в кельях под стражей⁈ – донёсся до него крик одного из бойцов.

– Они получат тот же выбор, – произнёс маршал. – Слово маршала.

Он сделал короткую паузу, прежде чем добавить последнее.

– И ещё одно. Прежде чем покинуть Бастион, каждый из нас принесёт клятву верности новому сюзерену. Это условие соглашения, и оно не обсуждается.

Люди заёрзали на скамьях – не протест, а именно рефлекторное движение, как бывает, когда люди переваривают что-то неприятное. Дитрих наблюдал за лицами. Зиглер смотрел прямо. Гольшанский сложил руки. Вашархейи, судя по выражению, уже прокручивал в голове практические детали.

Именно тогда открылась дверь в торце зала.

Платонов шёл по центральному проходу между скамьями неспешно, не оглядываясь, и Дитрих отметил это машинально. Почти шестьсот рыцарей, бывших противников, людей с оружием, часть из которых несколько часов назад с удовольствием отрезала бы ему голову, однако князь шёл сквозь них так, словно присутствие этой массы его не занимало ни в малейшей степени. Не напряжение, замаскированное под спокойствие. Настоящее отсутствие беспокойства. Дитрих умел отличать одно от другого.