Текст книги "Император Пограничья 21 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Мы прошли дальше, через узкий переход со сводчатым потолком, и оказались в архивном крыле. Здесь уже работали четверо моих людей, вытаскивавших из стальных стеллажей папки с чертежами. Тяжёлые тубусы стояли вдоль стены в два ряда, к каждому крепилась бирка с инвентарным номером и кратким описанием содержимого. Мои люди действовали методично. Один фотографировал каждую бирку перед тем, как снять тубус, второй вёл опись в журнале. Лишнего не брали. Я проверил несколько тубусов выборочно, раскатав чертежи на металлическом столе в центре помещения. Бирман пояснял на ходу: вот спецификация насосных станций, вот протоколы по водоподготовке, вот литейные формы для запасных частей к турбинным лопаткам. Каждая папка содержала десятилетия инженерной мысли, аккуратно подшитой, пронумерованной и заверенной подписями людей, которых давно не было в живых.

Отдельно стоял ящик с образцами, которые Бирман подготовил заранее: контрольные срезы рунных сплавов, эталонные кристаллы для калибровки контуров, набор измерительных инструментов, от которых у Озолса загорелись глаза, когда он впервые их увидел. Малогабаритное, ценное, незаменимое.

– Аккуратнее с кристаллами, – предупредил Карл, заметив, как один из моих людей потянулся к ящику. – Калибровочный набор хранится в определённой последовательности, нарушишь порядок, потом месяц восстанавливать.

Я оставил архивное крыло и поднялся наверх, к свету.

Вторая часть работы требовала другого подхода. Документы и оборудование – вещи, которые можно описать, упаковать и погрузить. С людьми всё сложнее.

Данила свёл меня с тремя старостами из минских деревень, и через них мы за два дня нашли двадцать шесть человек, когда-то работавших на заводах Бастиона до прихода Ордена. Самому младшему из них было за шестьдесят, самому старшему – восемьдесят три. Половина осталась в Минске при Ордене в роли прислуги: убирали казармы, чинили мебель, готовили еду. Рыцари использовали их как обычных слуг, даже не подозревая, что старик, моющий полы в трапезной, когда-то калибровал рунные контуры на тех самых генераторах, что стояли в подвале. Местные благоразумно умалчивали о своей квалификации, чтобы не попасть на костёр. Остальные переселились в окрестные деревни и тихо доживали свой век.

Большинство из них были слишком стары, чтобы стоять у станка по двенадцать часов. Руки тряслись, спины гнулись, глаза видели хуже, чем требовалось для точной работы. Я понимал это с первого взгляда на каждого из них, и они это понимали тоже. Один, бывший мастер литейного цеха, седой и высохший, с узловатыми пальцами, которые он прятал в карманы, сказал прямо: руки уже не те, тонкую работу не потяну. Я ответил, что мне нужны не его руки, а его голова. Старик посмотрел на меня долго, молча, потом спросил, что я имею в виду.

Ответ его вряд ли удивил. У меня имелись чертежи, образцы, оборудование. У меня были инженеры Дитриха с отличной теоретической подготовкой, но в узких областях и без опыта серийного производства. Чтобы запустить промышленность на моих территориях, требовались не десятки мастеров, а сотни. Обученных рабочих, техников, наладчиков, людей, способных прочесть чертёж и воспроизвести по нему деталь. Таких людей у меня не было. Их нужно было вырастить, и для этого нужны были учителя.

Техникумы. Ремесленные школы. Курсы подготовки, вечерние классы, ученичество при мастерских. Старики из Минска были живыми носителями знания, которое нельзя вычитать из чертежа: при какой температуре начинает капризничать этот конкретный сплав, как звучит турбина, когда подшипник разбит на десятую долю миллиметра, почему рунная полоса, нанесённая по одним и тем же чертежам, работает у одного мастера и не работает у другого. Практическое знание, впитанное за годы работы. Знание, которое передаётся только от человека к человеку, от руки к руке, а не через бумагу.

Семеро из двадцати шести передали ремесло детям, а трое – внукам. Не в виде формального обучения, а через то, что передаётся за обеденным столом, в мастерской, между делом: этот сплав плавится при такой-то температуре, эту руну наносят в таком порядке, этот инструмент держат вот так. Обрывки, фрагменты, осколки целой инженерной школы, разбитой полвека назад и рассыпанной по крестьянским избам.

Принудительно я никого не тащил. Предложение было конкретным: должность наставника в техническом училище, очень щедро жалованье, жильё за мой счёт. Для тех, кто ещё мог работать руками, – место мастера на производстве с правом набирать учеников. Для тех, кто уже не мог, – преподавательская ставка, класс, материалы и обязанность передать всё, что знают, следующему поколению. Полвека их знания не были нужны никому. Орден запрещал технологии, белорусские князья не имели ни средств, ни мощностей, чтобы эти знания применить. Старики хранили ремесло по инерции, по привычке, по упрямству, передавая детям то, что казалось бесполезным наследством мёртвой эпохи. Теперь кто-то пришёл и сказал: мне это нужно, и я за это заплачу на вес золота.

Двадцать один из двадцати шести согласились, не раздумывая. Трое попросили день на сборы и разговор с семьями. Двое отказались по здоровью, и я не настаивал. Помимо стариков, набралось ещё девятнадцать человек из числа их детей и внуков – молодых мужчин и женщин, у которых вместо дипломов была устная традиция и руки, привыкшие к инструменту. Эти могли и работать, и учиться одновременно. Через год-два лучшие из них сами станут наставниками.

Вечером, проверяя списки у себя в комнате, выделенной мне в жилом крыле Бастиона, я подвёл предварительный итог. Документация упакована и готова к отправке. Образцы инвентаризованы. Люди собраны. Оставалось ещё два-три дня: просеять остатки архива, забрать то, что Бирман обнаружит при окончательном осмотре четвёртой секции, и набрать ещё людей, если найдутся. Инженеры Дитриха, формально мёртвые уже несколько лет, они не числились ни в одном реестре, и в Минске их ничего не удерживало. Для них фон Ланцберг был единственным человеком, которому они доверяли и которому были обязаны жизнью. Когда маршал объявил им, что все члены Ордена переходят на службу ко мне, ни один не задал вопросов. Бирман только уточнил условия содержания.

Следующие три дня слились в однообразную, методичную работу. Карл завершил осмотр Бастиона, составил окончательную опись и передал мне два дополнительных ящика с образцами – на сей раз фрагменты рунных сплавов и комплект запасных деталей к измерительным приборам, которые невозможно было изготовить без специализированного оборудования. Озолс и Фишер фотографировали монтажные схемы, привязывая каждый снимок к точным координатам внутри Бастиона. Мои люди закончили выемку архива и перешли к упаковке: тубусы с чертежами укладывались в транспортировочные контейнеры, проложенные мягкой тканью, ящики с образцами опечатывались.

Параллельно я продолжал набор людей. Через старост и местных жителей нашлись ещё девять человек с техническими навыками: трое бывших заводских механиков, литейщик, двое электриков, женщина-чертёжница, работавшая на Бастионе ещё девчонкой, и два молодых парня, обученных отцами обращению с промышленным оборудованием. Всего, вместе с первой группой, набралось тридцать четыре человека, готовых ехать со мной. Негусто для перезапуска целой промышленной базы, но вместе с людьми Бирмана этого хватало, чтобы начать.

На четвёртый день, когда всё было упаковано, погружено и готово к отправке, мы с Данилой стояли у портальной арки. Бастион за нашими спинами жил непривычной жизнью: наверху стучали молотки, люди Рогволодова латали стену, по коридорам ходили белорусские дозорные, которые ещё не привыкли к тому, что это теперь их крепость. Ливонский корпус фон Штернберга был разбит и бежал за Западную Двину с потерями, после которых повторная попытка в ближайшие месяцы была бы безумием.

Метаморф стоял, заложив пальцы единственной руки за пояс. Обрубок второй, перевязанный чистыми бинтами, он держал прижатым к телу, не обращая на него внимания, словно потерянная конечность была мелкой бытовой неприятностью, о которой не стоило вспоминать.

– Казимир Адамович – теперь твоя проблема, – сказал я, глядя на арку. – И решить её стоит как можно скорее.

Данила чуть повернул голову. Тёмно-карие глаза смотрели на меня из-под коротко стриженных волос, в которых прибавилось седины за последнюю неделю.

– Корсак – живой свидетель, – добавил я. – Это козырь. Используй его, пока он не потерял полезность.

Рогволодов помолчал секунду, потом коротко наклонил голову.

– Дело ясное, Полоцкий ответит, – произнёс он ровно, без угрозы и без бравады. – Будь уверен.

Я не стал добавлять ничего. Советовать ему не требовалось, предлагать помощь было бы оскорблением. Его земля, его дело, его право предъявить счёт.

Несколько секунд мы молчали, глядя на то, как техники вводят координаты.

– Добра я не забываю, – сказал князь Минский, и это прозвучало не торжественно, а буднично, с простой уверенностью, которая стоит дороже любой клятвы. – Если враг когда-нибудь встанет у твоего порога, я отзовусь.

Я кивнул. Благодарить за такие слова не полагалось. Оба мы понимали, что это не вежливость и не ритуал, а договор между людьми, которые умеют держать данное слово. Рогволодов протянул мне руку, я пожал её.

Портал ожил с привычным низким гулом, руны выстроили цепь, серебряная плоскость встала между створками арки. Мои люди потянулись внутрь: первыми – гвардейцы, за ними солдаты, маги и контейнеры с документацией на тележках. Последним шёл я, оглянувшись напоследок на Данилу, стоявшего у стены с неподвижным лицом солдата, провожающего союзника.

Серебро портала сомкнулось за моей спиной, и Минск остался позади.

Глава 11

Полина остановилась у двери палаты, сжимая в руке кожаную сумку с кристаллами Эссенции. Через узкое окно в коридоре лечебницы «Тихая гавань» падал мутный свет октябрьского утра, и гидромантка ощущала влагу в стенах этого старого здания так отчётливо, словно касалась её пальцами. Ранг Магистра распахнул восприятие до пределов. Вода была повсюду: в трубопроводах за штукатуркой, в капиллярах охранника, стоявшего в конце коридора, в стакане на сестринском посту. И за дверью, в живом теле матери, кровь текла по сосудам, несла кислород к мозгу, питала в том числе то, что убивало Лидию Белозёрову изнутри.

Девушка толкнула дверь и вошла.

Палата выглядела скорее как номер в дорогой гостинице: мягкое кресло, письменный стол с лампой под зелёным абажуром, цветы на подоконнике, книжные полки у стены. Джованни Альбинони уже стоял у кровати, согнувшись над раскрытым медицинским саквояжем, и что-то бормотал по-итальянски, перебирая инструменты. Увидев Полину, он выпрямился, театрально развёл руками и громким шёпотом сообщил:

– Signorina, вы видели этот тонометр? Он помнит ещё правление прошлого князя. В Венеции подобный экспонат поместили бы в музей, а здесь им измеряют давление пациентам.

– Джованни, тонометр работает, – ответила Полина, опуская сумку на стол.

– Работает! – итальянец оскорблённо воздел палец к потолку. – Телега без колеса тоже работает, если её толкать с горы. Это ваше определение «работает»?

Полина не стала спорить. Она повернулась к креслу у окна и почувствовала, как перехватило горло.

Лидия сидела, откинувшись на подушку, подложенную кем-то из персонала. Некогда тёмные, ухоженные волосы теперь были тронуты широкими седыми прядями и просто заколоты на затылке, без былой тщательности. Домашнее платье висело на исхудавших плечах. Правая рука, лежавшая на подлокотнике, мелко подрагивала, и Лидия этого не замечала. Она смотрела в окно, где за стеклом качались мокрые ветви каштанов, и взгляд её был одновременно пустым и настороженным, как у человека, который давно перестал узнавать мир вокруг, но продолжает его бояться.

Доктор Загудаев, невысокий мужчина с ровным профессиональным голосом, встретил их ещё в коридоре, но вошёл следом и теперь тихо докладывал, стоя у двери:

– Опухоль выросла до размера грецкого ореха. Давление нестабильное: скачки до ста семидесяти по утрам, к вечеру падает до девяноста. Эпизоды спутанности сознания участились, последний был вчера вечером. Она не узнала санитарку, с которой видится каждый день, и пыталась выбраться через окно.

– Моторика? – спросила Полина, не отрывая взгляда от матери.

– Правая рука. Тремор усиливается. Неделю назад она уронила чашку, позавчера не смогла застегнуть пуговицу.

Загудаев замолчал, ожидая вопросов. Полина кивнула, и он покинул палату, аккуратно прикрыв дверь.

Времени почти не осталось. Белозёрова это понимала с той ясностью, от которой немеют руки и сохнет во рту. Ещё месяц, два, три, и лечить будет некого. Опухоль сожрёт всё, что делало Лидию Белозёрову собой: речь, память, способность узнавать дочь.

Альбинони перехватил её взгляд и на мгновение перестал суетиться. Лицо итальянца стало серьёзным.

– Полина, – произнёс он негромко, без обычной театральности, – я буду страховать по хирургической части и слежу за витальными показателями. Давление, пульс, зрачки. Если что-то пойдёт не так, я вмешаюсь. В Венеции для подобной операции собирали бы целый консилиум, а у вас тут… – он осёкся, увидев, как Полина сжала челюсти. – Ладно. Основная работа на вас, cara mia. Я рядом.

Гидромантка кивнула и начала расставлять всё необходимое. Четыре крупных кристалла Эссенции легли на салфетку рядом с креслом матери. Медицинские инструменты Альбинони заняли место на столике у кровати. Из сумки выглянул край макета черепа с разноцветными проволочками – она взяла его по привычке, но доставать не стала. За последние месяцы Полина изучила сосудистую сеть в голове матери настолько подробно, что любой макет казался ей грубой карикатурой.

Прикрыв глаза, Белозёрова положила ладонь на запястье Лидии и направила гидромантическое чутьё внутрь. Ощущение было знакомым: живое тело открывалось перед ней, как трёхмерная карта. Сердце толкало кровь в аорту, потоки разбегались по артериям, поднимались к голове, разветвлялись до тончайших капилляров. И там, в лобных долях, сидело уплотнение размером с грецкий орех, оплетённое паутиной сосудов, четыре из которых были основными. Вокруг тела Лидии мерцала защитная аура, видимая лишь внутренним зрением мага, полупрозрачное сияние магического ядра, реагирующее на любое чужое вмешательство.

Полина открыла глаза и присела на стул напротив графини. Взяла её за обе руки. Ладони Лидии были сухими и холодными.

– Мама, – позвала она тихо.

Та не пошевелилась. Она смотрела сквозь дочь так, словно та была частью мебели.

– Мама, послушай меня, – Полина говорила ровно, мягко, как учили на целительских курсах. – Я нашла причину твоей болезни. Я могу тебя вылечить. Мне нужно, чтобы ты просто не сопротивлялась. Просто позволила мне помочь.

Лидия моргнула. Зрачки сместились, сфокусировались на лице Полины, и на секунду девушка увидела в глазах матери проблеск узнавания.

– Мама, это я. Полли, – добавила она, используя детское прозвище, от которого всегда щемило сердце.

Лидия вздрогнула. Рот приоткрылся, губы задвигались, словно она искала слово, которое не могла вспомнить. Потом глаза расширились, и в них плеснулся страх.

– Нет, – сдавленно прошептала Лидия и отдёрнула руки. – Нет. Ты… – она отодвинулась вглубь кресла, прижимая ладони к груди. – Тебя подослали. Демоны подослали. Моя девочка не… не…

– Мама, никаких демонов нет. Больна не душа, а тело. У тебя в голове опухоль. Она давит на мозг, поэтому тебе кажется…

– Предательница! – визгливо выкрикнула Лидия, вжимаясь в спинку кресла. – Хотят отравить! Все хотят отравить!

Она начала раскачиваться, закрывая уши ладонями. Подрагивающая правая рука прижималась к виску неуверенно, словно не слушалась до конца.

Полина попробовала ещё раз. Наклонилась вперёд, заговорила медленнее:

– Мама. Настоящая ты всё ещё заперта внутри. Болезнь мешает тебе быть собой. Я пришла, чтобы это исправить. Просто позволь мне.

Лидия не слышала. Она раскачивалась, бормоча что-то бессвязное, и взгляд снова остекленел, утратив фокус. Уговоры не работали.

Альбинони за спиной Полины тяжело вздохнул, промокая лоб платком.

Девушка стиснула зубы, выпрямилась и приняла решение.

Она подошла к креслу, осторожно положила обе ладони на виски матери и потянулась гидромантическим чутьём внутрь. Тончайшие нити магической энергии коснулись внешнего слоя ауры, и Полина ощутила, как они пытаются нащупать дорогу к капиллярам крови – к тем самым инструментам, с которыми она тренировалась на свиных мозгах и мёртвой ткани.

Аура вспыхнула.

Защитный кокон обжёг нити Полины, как раскалённая проволока. Лидия вскрикнула. Всё тело дёрнулось, голова мотнулась в сторону, и гидромантку отбросило так, словно она сунула руки в электрический разряд. Пальцы онемели.

Полина отступила на полшага, тряхнула кистями и попробовала иначе – мягче, осторожнее. Вместо прямого проникновения она искала бреши в ауре, пыталась просочиться тонкими потоками через уязвимые участки у основания черепа, где защита должна была быть слабее. Аура реагировала на каждое прикосновение мгновенно, сворачиваясь и ощетиниваясь иголками, как ёж. Полина нащупала зазор у затылка, протянула туда едва ощутимую нить – аура захлопнулась, сдавив нить, и Лидия захрипела. Это была не сознательная защита. Тело мага защищало себя от чужого вмешательства на уровне древнего инстинкта, глубже любых мыслей и решений. Даже наоборот: тело, лишённое контроля сознания, реагировало на чужую магию острее и агрессивнее.

Белозёрова усилила нажим. По вискам потёк пот, волосы прилипли к лбу. Она давила на ауру, подводя больше энергии, чем следовало, и чувствовала, как защита начинает прогибаться – чуть-чуть, но заметно. Лидия хрипела, пульс частил.

Ладонь Альбинони легла ей на плечо и сжала так, что Полина поморщилась.

– Давление сто девяносто на сто десять, – отчеканил итальянец, и в его голосе не осталось ни тени обычной театральности. – Пульс сто тридцать. Мне не нужен рентген, чтобы знать, что сосуды в зоне опухоли расширяются. Ещё немного, и произойдёт кровоизлияние. Прекращайте.

Полина отпустила нити. Сердце колотилось так, что отдавало в уши. Она отступила, обошла кресло и попробовала снова – через затылочную область, обходя основные узлы ауры. Кокон среагировал ещё быстрее, чем в прошлый раз. Третья попытка – через глазничные артерии, самый деликатный из всех путей. Полина вела нить с ювелирной точностью, миллиметр за миллиметром, ощущая упругое сопротивление ауры кончиками пальцев. Нить проскользнула на полсантиметра глубже, чем раньше, и Полина на мгновение почувствовала тёплый ток крови по цилиарными артериям. Потом аура ударила – резко, больно, как удар хлыста по обнажённому нерву. Лидия закричала. Крик оборвался хрипом.

– Basta! – Альбинони развернул Полину за плечи, заставив отойти от кресла. Глаза итальянца горели. – Хватит! Я здесь не для того, чтобы наблюдать, как вы убиваете пациентку! Давление двести! Вы понимаете, что это значит?

Белозёрова стояла в двух шагах от кресла, опустив руки. Пальцы тряслись. Губы дрожали. Она потратила около трети магического резерва, и всё это ушло на борьбу с аурой. До опухоли она даже не добралась.

Замкнутый круг. Мягкого воздействия аура не пропускала. Сильное давление грозило убить мать раньше, чем удастся добраться до цели. Недели тренировок, операции на свиных мозгах, макет из папье-маше с разноцветными проволочками, изнурительная «Малая смерть» ради ранга Магистра, и всё это упёрлось в одну проклятую стену, которую нельзя ни пробить, ни обойти.

В палате стало тихо.

Лидия, обессиленная, откинулась в кресле. Голова чуть запрокинулась, губы шевелились беззвучно. Правая рука на подлокотнике подрагивала сильнее обычного.

Полина стояла перед ней, стиснув зубы до хруста в челюстях. Глаза жгло, но слёз не было. Вместо отчаяния внутри поднималось что-то другое, горячее и тёмное. Ярость. На болезнь, которая украла мать. На месяцы, потраченные впустую, пока Лидия гнила в этой красивой клетке. На собственную беспомощность.

Гидромантка медленно опустилась на колени перед креслом. Взяла руки матери в свои. Подрагивающие пальцы Лидии были ледяными.

– Мама, – произнесла Полина тихо.

Лидия не отреагировала. Она бормотала что-то, глядя мимо дочери.

– Я скучаю по тебе несмотря на всё, – сказала Белозёрова. Голос сел, и она откашлялась. – Я помню, как ты заплетала мне косы в детстве. Помню, как обожглась о противень, когда доставала пирог, а потом ругалась на весь дом. Помню, как ты подарила мне рубиновое колье на совершеннолетие. Я до сих пор его храню.

Лидия моргнула. Бормотание стихло. Зрачки чуть сместились – к лицу дочери, которая стояла на коленях перед ней.

– Тимур скоро сделает мне предложение, – продолжала Полина. Голос окреп. – Мне нужна мама на свадьбе. Я хочу, чтобы ты увидела меня в белом платье. Хочу, чтобы ты стояла рядом и плакала, как все мамы на свадьбах. Когда-нибудь у меня будут дети. И им нужна бабушка. Настоящая бабушка, которая будет баловать их и рассказывать, какой ужасной маленькой девочкой была их мама. Настоящая, а не женщина с пустыми глазами в запертой комнате.

Она замолчала, сглотнув. Горло перехватило. Пальцы стиснули руки матери сильнее.

– Это несправедливо, – прошептала Полина. – Ты столько всего мне сделала в детстве. Столько боли причинила. Ну так вот, меньшее, что ты можешь для меня сейчас сделать, – не сопротивляться. Борись, мама. Помоги мне тебя спасти.

Лидия смотрела на дочь. Губы подёргивались, лицо менялось каждую секунду: страх, непонимание, проблеск чего-то живого и снова муть безумия.

Полина почувствовала, как у неё ломается голос.

– Мне нужна моя мама на свадьбе! – выкрикнула она, и крик отразился от стен палаты. – Слышишь⁈ Твоим внукам нужна бабушка!

Аура Лидии вздрогнула. Полина ощутила это всем телом – тонкий, едва уловимый трепет защитного кокона, как задержка дыхания перед вдохом. Сияние замерло, перестало пульсировать.

Глаза Лидии изменились. Мутная плёнка безумия, застилавшая их минуту назад, подёрнулась рябью, и из-под неё проступило что-то другое. Живое. Знакомое. На лице матери отразилась борьба: одна сила тянула сознание обратно в тёмный колодец, а другая, древнее и сильнее любой магии, держала его на краю.

Лидия вздрогнула всем телом. Плечи поднялись и опали. Губы шевельнулись, и из них вышел звук – надтреснутый и слабый:

– Полли…

Так она называла дочь в детстве. Тем самым голосом – мягким, без безумия, без страха. Голосом, который Полина помнила с тех времён, когда мир ещё не сломался.

Аура опала. Полина ощутила это мгновенно: защитный кокон размягчился, утратил упругость, осел, как тесто. Ослаб – не полностью, но достаточно.

Руки Белозёровой перестали дрожать.

Она подняла ладони к вискам матери и ввела гидромантические нити через ослабевшую защиту. Нити скользнули внутрь без сопротивления, нащупали тёплый ток крови в височных артериях, поднялись к разветвлению, обогнули основную артерию и пошли к опухоли. Контроль ранга Магистра давал точность, о которой полгода назад она могла только мечтать: десятые доли миллиметра, каждый сосуд ощущался отдельно, каждую стенку она чувствовала так же ясно, как собственные пальцы.

Первый питающий сосуд. Полина обхватила его водяным жгутом и начала сужать, медленно, равномерно, по четверти миллиметра за раз. Стенки сомкнулись. Ток крови к опухоли по этому каналу прекратился.

– Давление сто тридцать на восемьдесят пять. Пульс семьдесят шесть. Стабильно, – доложил Альбинони откуда-то справа. Голос его звучал напряжённо, но ровно.

Второй сосуд. Тоньше первого, проходил в двух миллиметрах от зоны, отвечающей за речь. Полина подвела жгут, зафиксировала, сузила. Руки горели от расхода энергии. Резерв таял.

– Кристалл, – произнесла она, не отнимая левой руки от виска матери.

Альбинони поднёс ближе Эссенцию, и тёплая волна магической энергии хлынула в каналы, восполняя потраченное.

Третий сосуд. Самый глубокий, к нему нужно было подвести нить через плотное переплетение капилляров, не задев ни одного. Полина задержала дыхание, сосредоточилась до звона в ушах и провела жгут. Сосуд закрылся.

Четвёртый. Последний. Он питал опухоль снизу, и подобраться к нему было труднее всего, потому что рядом проходила цилиарные артерии. Один миллиметр в сторону. Полина вела жгут с такой осторожностью, будто разминировала бомбу. Секунды текли. Альбинони диктовал показатели – давление, пульс, частоту дыхания.

Жгут лёг на сосуд. Полина сжала его.

Последний канал, питавший опухоль, закрылся. Чужеродная ткань, лишённая крови, начала медленно умирать. Этот процесс займёт время, но он уже пошёл.

Белозёрова разжала нити и откинулась назад. Колени подкосились, и она бы упала, если бы Альбинони не подхватил её за плечо, одновременно наклоняясь к Лидии и проверяя зрачки фонариком.

– Стабильно, – сообщил он после паузы. Фонарик щёлкнул, погас. – Давление сто двадцать на семьдесят пять. Пульс шестьдесят восемь. Зрачки реагируют. – Ещё одна пауза. – Dio mio, она это сделала.

Последнюю фразу он произнёс почти шёпотом.

Полина сидела на полу, привалившись спиной к ножке кровати. Тело онемело от макушки до пяток. Резерв был почти пуст. Перед глазами плыли тёмные пятна.

Всё это время Лидия держала дочь за руку. Хватка была слабой, пальцы подрагивали, но она не отпускала. Из уголка закрытого глаза скатилась слеза, прочертив дорожку по щеке. Лидия лежала неподвижно в кресле. Она не сопротивлялась и не кричала. Раненое животное, не до конца понимающее, что с ним происходит, держалось за единственное знакомое, любимое существо и храбрилось от его близости.

Потом Лидия открыла глаза.

Полина замерла. Она увидела то, чего не видела годами. Взгляд матери был ясным. Не мутным, не пустым, не настороженным. Ясным. Зрачки медленно обвели палату – кресло, стол, цветы на подоконнике, силуэт Альбинони у окна, – и остановились на лице дочери, сидящей на полу у кровати.

Лидия попыталась что-то сказать. Губы двигались, но голос не слушался – слишком долго она была не собой. Из горла вышел хрип, потом тихий звук, похожий на начало слова «дочка».

Полина понимала: опухоль ещё не мертва. Ткань будет отмирать дни, может быть, недели, и только после этого давление на мозг начнёт ослабевать по-настоящему. То, что она видела сейчас, было не исцелением, а вспышкой – короткое окно ясности, пробившееся сквозь болезнь, как луч через грозовые облака. Окно, которое захлопнется. И откроется снова. И с каждым разом будет оставаться открытым чуть дольше, пока однажды не останется открытым насовсем.

Девушка поднялась на колени и обняла мать. Лидия замерла в её руках, хрупкая и лёгкая, как высохший лист. Потом её здоровая левая рука медленно поднялась и легла дочери на спину.

Альбинони отвернулся к окну. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя на мокрые ветки деревьев за стеклом. Потом извлёк из кармана платок, шумно высморкался и принялся изучать показания тонометра с преувеличенным вниманием, хотя цифры на шкале расплывались у него перед глазами.

* * *

Фары высвечивали двадцать метров грунтовки перед капотом, и дальше начиналась темнота. Колонна из множества грузовых машин шла с интервалом в сорок метров, габаритные огни передней мерцали в зеркале заднего вида тусклыми красными точками. Вокруг нас, почти невидимая в ночи, лежала дорога на Владимир, не доезжая до которого, мы свернём на Угрюм.

Я сидел на заднем сидении Муромца, привалившись правым плечом к двери, и смотрел на затылок Федота. Обычно в дороге он вёл себя иначе. Бормотал что-то себе под нос, поправлял зеркало, спрашивал, далеко ли до следующей остановки, или уточнял порядок колонны. Привычки человека, который привык заполнять тишину мелкими действиями, потому что тишина на марше означает неприятности.

Сейчас он молчал. Руки лежали на руле ровно, без суеты, взгляд упирался в полосу света впереди, челюсти были сжаты так, что на скулах проступали желваки. Через Воинскую связь я ощущал его состояние: не страх, не острая душевная боль, а что-то тяжёлое и плотное, лежащее на дне, как камень в колодце. Так ощущается человек, который носит внутри груз, к которому привык, но от которого не может избавиться.

Ещё я заметил, что Федот время от времени потирал костяшки правой руки, лежавшей на руле. Большим пальцем левой проводил по суставам, словно разминая ушиб, которого не было. Раньше я за ним такого не наблюдал. Появилось в последнем походе.

– Дорогу после дождей развезло, – произнёс я. – После Собинки придётся аккуратнее.

– Угу, – отозвался Федот, не поворачивая головы.

– Родион говорил, что мост у Крутояка тоже подмыло.

– Угу.

Односложный ответ, и снова тишина, нарушаемая гулом мотора и стуком мелких камней по днищу. Я не стал продолжать. Подождал минуту, другую, глядя на лес за окном, на чёрные силуэты елей, проплывающие мимо. Федот молчал. Привычных бытовых вопросов не последовало. Он даже не заметил, что наша скорость начала постепенно падать, что сокращало дистанцию до идущего сзади грузовика, пока тот не побибикал, и тогда охотник спохватился и прибавил газу.

Вывести его на разговор не получится. Федот умел молчать. Когда ему было хорошо, он молчал спокойно. Когда плохо, молчал упрямо. В этом упрямом молчании мог просидеть неделю, месяц, год, пока ему не прижмёт настолько, что деваться некуда. Ждать, пока прижмёт, я не собирался.

– Ты с Белоруссии сам не свой, – сказал я. – Что случилось?

Боец не ответил. Пальцы на руле чуть сместились, перехватили его плотнее. Прошло секунд пять.

– Всё нормально, княже, – произнёс он ровным голосом. – Устал просто. Поход долгий был.

Я промолчал. Не стал спорить, не стал переспрашивать, не стал кивать. Просто молчал. И Федот почувствовал, что не прокатило. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: когда я задаю прямой вопрос и получаю отмазку, я не забываю вопрос. Я жду.

Тишина длилась минуту. Потом ещё одну. Машина покачивалась на ухабах, свет фар прыгал по неровной дороге. Федот смотрел вперёд, и я видел, как он несколько раз открывал рот и закрывал, не произнеся ни слова.

Потом заговорил. Глухо, не отрывая глаз от дороги.

– Семерых потеряли, – сказал он. – За один бой. Семерых ребят.

Я не перебивал. Он говорил медленно, подбирая каждое слово, будто каждое из них было острой галькой, что резала рот.

– Лёха Сотников. У него жена, Дарья. На четвёртом месяце. Он перед выходом из Угрюма сапоги ей новые заказал в магазине, просил у сынка Степана-мельника, чтобы к возвращению были готовы. Говорил, ноги у неё от беременности отекают, а старые жмут, – Федот помолчал. – Матвей Ильин. Обещал матери новый дом построить. Говорил, что самого Штайнера уломает ему чертёж нарисовать. Чтоб два этажа было, да с каменным подвалом.