Текст книги "Император Пограничья 21 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Пальцы правой руки снова сместились на руле, и левый большой палец прошёлся по костяшкам. Привычный жест, которого он, похоже, сам не замечал.

– Славка Петухов, – продолжил Федот. – Двадцать два года. За день до той битвы хвалился мне, что младший брат его, Мишка, лучшим в классе стал по оценкам. Сидел напротив, жрал кашу и улыбался, как дурак счастливый. Через сутки ему каменное копьё грудь разворотило.

Он замолчал, и молчание тянулось долго. Гудел мотор, стучали камни, покачивался свет фар.

– Я их вижу, – сказал Федот. – Каждую ночь. Закрываю глаза и вижу. Не бой вижу, а вот это: Лёха сапоги обсуждает, Матвей про чертёж придумывает, Славка про брата рассказывает. И они все… живые, княже. Во сне живые. Утром просыпаюсь, и на секунду не могу вспомнить, что их нет.

Я слушал. Сосны за окном сменились березняком, белые стволы мелькали в темноте, как частокол. Федот говорил ровно, как на докладе, без надрыва, без дрожи в голосе. Костяшки на руле побелели.

– Может, оно и прошло бы, – продолжил охотник после паузы. – Люди гибнут, война. Я понимаю. Только одно не отпускает.

Он снова замолчал. Я ждал.

– Они погибли, потому что ими командовал я.

Вот оно. Я не показал виду, что услышал именно то, чего ожидал, и продолжал молчать.

– Я не про конкретный приказ, – Федот покачал головой, не оборачиваясь. – Не могу ткнуть пальцем и сказать: вот тут ошибся. Может, и ошибся где-то, я не знаю. Дело в другом. Кузьмич, который сейчас в Стрельцах подполковником стал, двадцать лет отслужил. Кирьян из нового набора две войны прошёл. Севастьян в сапёрном деле такого навидался, что мне и не снилось. Любой из них на моём месте, может, принял бы другие решения. И эти семеро были бы живы. Я не знаю какие решения. В том и мука, Прохор Игнатьевич. Я не знаю, что именно нужно было сделать иначе. Знаю только, что деревенский охотник, который до встречи с тобой зайцев гонял и медвежьи следы читал, не должен командовать гвардией. Полгода в Перуне и пара лет рядом с тобой. Вот и весь мой послужной список, и его не хватает. Не хватает, м-мать его! – со злобой глухо завершил он.

Я видел, как подрагивала жилка у него на виске.

Потом Федот помолчал ещё несколько секунд и добавил тише:

– Ты тогда, в Угрюмихе, когда предлагал мне возглавить спецназ, сказал, что тебе нужен тот, кто видит обстановку целиком. Помнишь?

– Помню, – ответил я.

– Я не увидел. – Федот коротко мотнул головой. – Не увидел, на какой участок придётся главный удар. Не увидел, что людей там не хватает. Человек, который «видит обстановку целиком», не теряет за один бой семерых.

Я молчал. Узнал свои слова. Те самые, которыми полтора года назад помог Федоту поверить в себя, когда он стоял передо мной в Угрюмихе и говорил, что не умеет, дескать, читать, Гаврила шустрее, а Евсей ходит тише. Теперь этими же словами он выносил себе приговор. Формулировка, которая когда-то стала опорой, превратилась в кнут.

Я помолчал ещё несколько секунд, собирая мысли. Утешать не собирался. Сказать «ты не виноват» означало бы соврать: командир всегда виноват. И Федот этого не услышит. Он просто закроется.

– Помнишь тот разговор в деталях? – спросил я.

– Помню.

– Тогда вспомни, что я сказал кое что ещё. Что командира оценивают не по тому, сколько мечей он сломал в поединках, а по умению собрать нужных людей и направить их действия в единое русло. Ты сказал, что Гаврила шустрее, Евсей незаметнее, а Михаил сильнее. А я ответил, что именно ты способен использовать их сильные стороны. Помнишь?

Федот кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– И я говорил, что в Больших Островах, когда вы столкнулись с людьми Ракитина, ты принял решение об отступлении вместо бессмысленной стычки. Не стал рисковать людьми. И что это качество командира, а не рядового бойца.

Ещё один кивок.

– Ничего не изменилось, Федот. Масштаб вырос. Вместо десятка бойцов – сотня, вместо Бздыхов в лесу – обученные рыцари Ордена, которых натаскивали с детства. Принцип тот же. Командир ошибается, командир теряет людей, командир не спит по ночам. А утром встаёт и ведёт оставшихся дальше. Потому что те, кто выжил, зависят от его решений.

Федот молчал, глядя в полосу света на дороге. Я продолжил:

– Ты считаешь, что Севастьян или Кузьмич не потеряли бы людей?

Пауза. Федот не ответил, и я не стал ждать ответа.

– Любой командир теряет людей. Разница между плохим и хорошим не в том, гибнут ли его бойцы. А в том, гибнут ли они зря. По-глупому. Те семеро погибли в бою с рыцарями Ордена Чистого Пламени, профессиональными воинами с многолетней подготовкой. Они удерживали фланг, без которого рухнула бы вся позиция. Если бы тот фланг посыпался, мы потеряли бы не семерых, а триста или пятьсот. Они погибли не зря. Они спасли множество жизней.

За окном березняк сменился тёмным ельником, и дорога сузилась. Федот аккуратно объехал выбоину, снизив скорость, и я отметил, что руки его на руле сработали машинально, с привычной точностью. Тело помнило, что делать, даже когда голова была занята другим.

– Ты говоришь, что человек, который видит обстановку целиком, не потерял бы семерых, – произнёс я. – А сколько их было бы, если бы не видел? Если бы на твоём месте стоял храбрый дурак, который бросил бы всех в лобовую атаку на укреплённые позиции? Или осторожный умник, который отступил бы и сдал фланг? Двадцать? Пятьдесят?

Федот не ответил, но я видел, как чуть дрогнули его плечи.

– «Видеть обстановку целиком» не означает видеть будущее. Это означает принимать решения, когда информации не хватает, времени нет и любой выбор кого-то убьёт. Ты это делал. В войне с Сабуровым, в Оранжерее, в Белоруссии… Семеро погибли не потому, что ты некомпетентен. А потому что любая война убивает людей, и никакой командир этого не отменит.

Я помолчал, давая ему время. Машина покачивалась на ухабах, и в зеркале заднего вида мерцали фары следующей машины колонны.

– Я встречал это раньше, – продолжил я. – Хорошие командиры после тяжёлых потерь начинают убеждать себя, что не заслуживают своей должности. Что кто угодно справился бы лучше. Что каждый погибший доказывает их некомпетентность. Знаешь, что это такое? И страх, и одновременно гордыня. Убеждённость, что всё на свете тебе подвластно и ты способен предотвратить любую смерть, если только будешь достаточно хорош. А раз не предотвратил, значит, недостаточно хорош. Замкнутый круг.

Федот потёр костяшки правой руки. Я заметил, что он делает это уже третий раз за последние минуты.

– Разница между плохим командиром и хорошим после потерь одна, – сказал я. – Плохой ищет оправдания. Хороший думает, какие уроки можно вынести, чтобы не допустить повторения. То, что ты не спишь по ночам, говорит о тебе больше, чем любой послужной список.

Дорога вильнула, обходя овраг, и в свете фар мелькнул покосившийся древний верстовой столб.

– Кузьмич – сильный офицер, – продолжил я, – как и Севастьян. В моей армии каждый на своём месте. Когда я выбирал, кому доверить гвардию, я искал то же, что искал тогда, в Угрюмихе, когда предложил тебе спецназ. Человека, за которым люди идут не по приказу, а по собственной воле. И это по-прежнему ты. Не потому что ты лучший тактик или самый опытный воин. А потому что твои люди знают: этот не бросит, не подставит, не отсидится за спинами. Этому нельзя научить в Перуне и нельзя получить за двадцать лет выслуги. Всему остальному научить можно.

Федот сглотнул. Коротко, едва заметно. Лицо осталось неподвижным, но пальцы на руле разжались чуть больше, чем минуту назад.

Я выждал паузу и добавил жёстче:

– Если ночные кошмары начнут лезть в дневные решения, тогда возникнет проблема. Не для тебя, а для людей, которые от тебя зависят. Командир, который сомневается в себе перед боем, опаснее для своих, чем враг. Днём всё это тебе мешает?

Федот не ответил сразу. Я видел, как он обдумывает вопрос честно, не на автомате, не пытаясь выдать ожидаемый ответ. Прошло несколько секунд.

– Нет, – сказал он. – Днём работаю. Расставляю людей, отдаю приказы, контролирую. Руки не дрожат. Только ночью.

– Хорошо, – кивнул я. – Полтора года назад мы уже вели эту беседу. Слово в слово. Сейчас ты командуешь гвардией в армии, которая разбила рыцарей Ордена Чистого Пламени. А сомнения те же. Разница в том, что тогда тебе хватило одного разговора. Сейчас не хватит, потому что груз тяжелее.

Я подался вперёд, опёршись локтем о спинку переднего сидения.

– Когда вернёмся, пойдёшь к Анфисе.

Федот повернул голову, впервые за весь разговор посмотрев на меня через стекло заднего вида.

– Я отправлял к ней Гаврилу после той истории со стрельбой в Смоленске. Ты знаешь, о чём я. Парень после нескольких бесед пришёл в себя. Анфиса – эмпат. Это её работа, она лечит душевные раны. Ты же к медику не боишься идти с пулевой дыркой в заднице?

Уголок губ Федота дрогнул. Не улыбка, но близко.

– Стыдного в этом ничего нет, – закончил я. – Стыдно, когда командир знает, что у него проблема, и молчит, пока она не убьёт кого-нибудь из его людей.

Федот кивнул. Коротко, по-военному. Без энтузиазма, без сопротивления. Он доверял мне достаточно, чтобы принять приказ, даже когда приказ касался вещей, о которых мужчины вроде него предпочитали не говорить.

Я откинулся на спинку сидения и перевёл разговор.

– Войн на нашем с тобой веку хватит. Так что нужно пополнить гвардию после потерь. Сколько проходящих улучшения человек из резерва ты считаешь готовыми?

Федот помолчал секунду, переключаясь, и я увидел, как меняется его лицо. Взгляд стал цепче, плечи расправились. Командир возвращался в привычную роль.

– Четверых могу взять прямо сейчас, – ответил он. – Ещё троих нужно дотянуть по физухе, недели две. Двоих пока рано, они на стрельбище ещё не добирают.

– Кого из четвёрки оценишь, как самого сильного?

– Макар – ответственный и башковитый. Катерина тоже готова, с ней проще, она образованная, схватывает команды с полуслова.

– Хорошо. На следующей неделе соберём совещание с Борисом, обсудим планы. Мне нужен от тебя список к среде: кто, куда, какое вооружение, какие пробелы закрыть.

– Сделаю, – сказал Федот, и голос его прозвучал иначе. Не прежний глухой тон, а что-то ближе к рабочему. Привычные задачи, привычные сроки, привычная ответственность.

Дорога пошла вниз, и за поворотом в темноте замерцали огни одной из деревень, что окружали Угрюм. Федот выпрямился в водительском кресле. Руки на руле расслабились, и я заметил, что он перестал потирать костяшки. Взгляд, упиравшийся в дорогу последние часы с тяжёлой неподвижностью, ожил, пробегая по знакомым огням за лобовым стеклом.

– Тёмка, наверное, уже спит, – произнёс Федот, убавляя скорость перед спуском. – А Марфа точно не ложилась. Каждый раз, когда возвращаюсь, говорит, что давно спала, а у самой на кухне самовар горячий стоит и похлёбка на столе.

Голос был другим. Не нормальным – до нормального было далеко. Камень на дне колодца никуда не делся. Ночью Федот снова увидит лица павших товарищей, и снова будет лежать в темноте, глядя в потолок. Один разговор этого не вылечит. Анфиса вылечит, если Федот позволит ей работать, а он позволит, потому что я ему приказал, а он привык выполнять мои приказы. И потому что он не дурак.

Огни Угрюма неотвратимо приближались, ещё четверть часа и будем дома.

Федот включил поворотник, сворачивая с тракта. Я смотрел на его затылок и думал о том, что полтора года назад перед мной сидел деревенский охотник, который считал себя недостойным командовать десятком бойцов. Сейчас он командовал гвардией, штурмовавшей настоящий Бастион, и считал себя недостойным этого. Масштаб вырос, сомнения остались. В следующий раз, когда масштаб вырастет снова, сомнения тоже вырастут. Такова природа людей, которые относятся к своему делу серьёзно. Моя задача заключалась в том, чтобы эти сомнения не сожрали его изнутри раньше, чем он научится с ними жить.

Глава 12

Я проснулся от тишины.

Это было странное ощущение. Последние недели меня будили то перекличка часовых, то стрельба на лодках, то хриплый голос дежурного офицера, то вой ветра в щелях полевого шатра. А здесь за окном негромко шелестел октябрьский дождь, и больше ничего. Сквозь неплотно задёрнутые шторы в спальню княжеского особняка просачивался серый рассвет, высвечивая знакомые контуры: платяной шкаф тёмного дерева у стены, письменный стол с аккуратной стопкой бумаг, кресло, на спинке которого висела блузка Ярославы.

Я повернул голову. Она спала, свернувшись на боку, лицом ко мне. Медно-рыжие волосы рассыпались по подушке, шрам через левую бровь выделялся тонкой белой полоской на загорелой коже. Дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Бешеная Волчица, наводившая ужас на врагов, сейчас выглядела мирно и совершенно беззащитно.

Я закрыл глаза и потянулся Воинской связью. Дар белорусского святилища откликнулся мгновенно, разворачиваясь внутри, подобно веерной антенне. Угрюм ощущался первым: привычная, устойчивая пульсация гарнизона, спокойная и размеренная, как сердцебиение здорового человека. Бойцы на стенах, патрули в предместьях, часовые у ворот. Я скользнул дальше. Владимир отозвался плотным, деловитым гулом. Муром, Ярославль, Кострома, Гаврилов Посад, каждый город давал свой оттенок: рабочее напряжение, сонная предутренняя вялость, ровная дисциплина. Ни всплесков тревоги, ни резких перемен. Шесть территорий под моей рукой, и все шесть спокойны.

Ощущение было непривычным, но уже естественным, вроде умения пошевелить пальцами. Месяц назад я ещё не мог отличить один гарнизон от другого; теперь каждый из них обладал собственным характером, который я считывал без усилия.

Я лежал пару минут, глядя в потолок и слушая дождь. После недель белорусской кампании эта тишина ощущалась почти физически. Не мёртвая тишина поля боя, засыпанного телами, а живая, мирная, наполненная мелкими звуками обычной жизни: скрипнула половица где-то этажом ниже, за окном прошуршали шаги часового, на кухне звякнула посуда в руках поварихи.

Ярослава шевельнулась. Серо-голубые глаза открылись, и несколько секунд она смотрела на меня с тем сонным выражением, которое знал только я, мягким и незащищённым, прежде чем привычная собранность вернулась на лицо.

– Давно не спишь? – спросила она хрипловатым со сна голосом.

Я качнул головой, и княгина потянулась, как кошка, перехватив мою руку. Прижала к своему животу, чуть ниже рёбер. Там, под тонкой тканью ночной рубашки, живот уже едва заметно округлился. Я ощутил ладонью тепло кожи, а потом слабое, едва уловимое движение изнутри, а, может быть, мне просто показалось, ведь срок был ещё не такой большой.

Ярослава наблюдала за моим лицом.

– Светов недавно осмотривал меня, – сообщила она. – Всё в порядке, развитие нормальное. Сердцебиение сильное.

Я не убирал руку. Под ладонью снова толкнулось, увереннее. Ребёнок, мой ребёнок… Наследник, для которого я собирал эту державу из осколков. Я мечтал построить систему, которая сможет работать и без меня. Ни одна империя не переживала второе поколение, если держалась на единственном человеке. Мне требовались не только солдаты и маги, но и законы, институты, школы, суды, экономика, которая кормит себя сама. Чтобы этот ребёнок, когда вырастет, получил не пороховую бочку, а государственную машину с исправными механизмами.

– Светов обозначил какие-то ограничения? – уточнил я.

– Нет. Могу работать, если не перенапрягаться, – Ярослава села, откинув волосы за плечо. – Я и так провалялась вчера целый вечер. Ярославские рапорты скопились, Коршунов наверняка оставил мне отдельную папку, а Стремянников…

– Тебе не обязательно разрываться, – мягко заметил я. – У тебя есть помощники.

Засекина фыркнула. Характерная родинка на подбородке дрогнула от усмешки.

– Сидеть и вышивать крестиком? Это определённо не ко мне.

Я не стал спорить. Переубедить Ярославу, принявшую решение, было так же бесперспективно, как останавливать реку словами. Впрочем, она умела дозировать нагрузку лучше, чем показывала.

В столовую я спустился через двадцать минут. Длинный дубовый стол уже был накрыт, и за ним сидели четверо. Василиса Голицына расположилась рядом с Сигурдом, их плечи почти соприкасались. Княжна выглядела спокойной и собранной, и в её облике появилось то, чего не было раньше: та тихая цельность, которая приходит, когда найдено и своё место в жизни, и свой человек. Волосы убраны в аккуратный узел, на пальце поблёскивало тонкое серебряное кольцо, которого я прежде не замечал. Сигурд, похоже, окончательно прижился в Угрюме.

Шведский кронпринц перестал выделяться: простая льняная рубашка местного покроя, волосы стянуты кожаным шнурком на затылке. Если бы не рост и разворот плеч, его можно было бы принять за старшего сына местного боярина средней руки. Борис сидел напротив, загорелый до черноты, со свежим шрамом на левом предплечье, который уходил под закатанный рукав. Шрам был чистый, аккуратно залеченный, недельной давности. Рядом с Борисом молча ел кашу Игнатий Платонов. Отец тела, в котором я оказался. Человек, отдавший всё ради спасения сына.

Увидев меня, Игнатий поднялся. Шагнул навстречу и крепко обнял. Руки у старика были жилистые, хватка с годами не ослабла.

– Цел, – констатировал он, отстранившись и оглядев меня с головы до ног. – Слава Богу.

– Цел, – подтвердил я.

Завтракали плотно. Яичница с беконом, перловая каша, свежий хлеб, квашеная капуста, чай. После нескольких недель на армейском рационе обычная домашняя еда казалась пиршеством.

Василиса дождалась, пока я доем, и перешла к делу.

– Набор на новый курс Академии завершён, – доложила Голицына, подвинув к себе чашку с чаем. – Среди простолюдинов обнаружились три исключительных таланта. Одна девочка из Костромы, витамантка, уже показывает уровень Подмастерья, притом что ей четырнадцать лет. Карпов говорит, что за двадцать лет преподавания видел подобный потенциал дважды.

– Что о ней известно? – спросил я.

– Родом из деревни. Отец погиб от Бездушных, мать привезла её сама, пешком. Две недели шли.

Сигурд кивнул, подхватывая разговор:

– Я помогал вести тренировки по ближнему бою, пока тебя не было. Прогресс заметный. Когда я только сюда попал дворянские дети даже рядом не хотели стоять с крестьянскими. Сейчас работают в парах, и их уже не приходиться рассаживать их по разным углам. Новая система приживается.

Борис коротко отчитался по охоте. Три стаи Трухляков ликвидированы за время моего отсутствия, потерь среди охотников нет. Пограничье держалось стабильно.

– Появилась загвоздка, – добавил он, прожевав кусок хлеба. – Вольнонаёмные охотники из Гаврилова Посада начали лезть на территорию Суздаля. Путают границы, а может, и не путают. Князь Тюфякин прислал жалобу в вашу канцелярию. Блеял и мямлил – просил разобраться.

Я кивнул. Суздальский князь всегда предпочитал негромко роптать, а не решать проблемы. Придётся отправить к тем охотникам местного воеводу Молчанова с чётким предупреждением. Нет нужды портить отношения с Тюфякиным из-за десятка сорвиголов.

Об остальном я думал, намазывая хлеб маслом и слушая негромкий разговор за столом. Коршунов встретил меня ещё вчера ночью, на крыльце, с папкой под мышкой. Разведывательная обстановка, доложил он, стабильная. Безбородко в Муроме справлялся, Екатерина ему помогала, и из этого тандема получалось на удивление работоспособное управление. Ярославу в Ярославле приняли хорошо, приданные ей помощники помогли навести порядок в делах. Кострома оставалась самым проблемным участком: старая знать сопротивлялась любым реформам, а Потёмкин продолжал прощупывать оборону, засылая людей. Коршунов зафиксировал подозрительные телодвижения от троих бояр, ранее скомпрометированных Тимуром. Кроме того, Родион обмолвился о каких-то «неприятных новостях из Москвы», пообещав подробности утром.

Крылов прислал письменный рапорт ещё до моего возвращения. Судебная реформа на новых территориях шла тяжелее всего. Людей катастрофически не хватало: в Муроме на три района приходился один толковый следователь, в Ярославле местные судьи саботировали новый общий процессуальный кодекс. Начальник стражи просил разрешения набрать дополнительных следователей и судей из числа проверенных.

Артём Стремянников передал экономическую сводку. Доходы от торговли Сумеречной сталью и Реликтами росли, промышленность Угрюма набирала обороты. Одновременно расходы на масштабные реформы четырёх территорий подтачивали профицит. Каждая новая дорога, каждая ремонтная бригада, каждый чиновник требовал денег. Нужны были дополнительные источники.

Я обобщил для себя картину, глядя, как слуга подливает чай Игнатию. Система работала. Территории не разваливались, гарнизоны стояли на местах, экономика дышала. Люди справлялись. Это было хорошей новостью. Плохая заключалась в том, что всё держалось на пределе. Каждый ключевой человек тянул за троих, каждая новая территория требовала не столько денег, сколько кадров, а кадров хронически не хватало. Это была не война, где я мог выйти на поле и решить проблему лично. Это было администрирование, а тут Фимбулвинтром и магией не обойдёшься.

От мрачных мыслей меня отвлекло забавное воспоминание. Вчера, перечисляя мелкие дела, Стремянников упомянул, что некий крупный производитель мужских костюмов предложил мне прорекламировать их товар, причём в формате так называемой «джинсы». Стремянников объяснил термин: подразумевается скрытая реклама, замаскированная под личную рекомендацию. Бренд хотел, чтобы я как бы невзначай появился в их костюме на публике, а потом похвалил его в Эфирнете, словно это был мой собственный выбор.

Я рассмеялся. Ещё два года назад я был никому не известным воеводой из Пограничья. А теперь ко мне приходили с рекламными предложениями, как к столичной знаменитости. Стремянникову я велел передать, что если производителю нужна честная реклама, я готов обсудить условия за пятьдесят тысяч рублей. Если же им нужен манекен для «джинсы», пусть ищут кого-нибудь другого.

После завтрака я поднялся к себе в кабинет на втором этаже. Коршунов и Стремянников уже ждали: разведчик сидел в кресле у окна, разложив на столе веером несколько листов бумаги, а глава Аудиторского приказа устроился напротив, положив на колени закрытую папку.

Родион выглядел так, словно не ложился. Щетина на его жёстком обветренном лице отросла чуть сильнее обычного, а под глазами залегли тени. Впрочем, взгляд оставался цепким, и пальцы, постукивавшие по подлокотнику, двигались с привычной нервной точностью. Стремянников, напротив, был свеж и аккуратен: костюм отглажен, волосы зализаны назад, очки сидели ровно. Педант до мозга костей.

– Давай с неприятного, – сказал я, опускаясь в кресло за столом.

Коршунов подвинул ко мне первый лист. Перехваченное донесение, копия, сделанная его людьми.

– Воронья стая над падалью кружит, Прохор Игнатьевич, – начал он. – По Бастионам пошла волна. Все в курсе, что вы участвовали в освобождении Минска, и что оттуда уехали не с пустыми руками.

Ожидаемо.

– Откуда утечка? – спросил я.

– Чешу репу, – Коршунов почесал переносицу. – Два варианта. Либо правитель Рижского княжества счёл нужным это озвучить, что немудрено, учитывая разгром его армии. Либо кто-то из белорусских князей поделился информацией с союзниками, и дальше полетели слухи. Скорее первое, потому что белорусам невыгодно светить детали. Так или иначе, на днях о ваших «приобретениях» узнали все, кому положено знать, и ещё столько же тех, кому не положено.

– Конкретика?

– Пришли сигналы из трёх Бастионов, – Родион разложил листы в ряд. – Первый. Михаил Посадник, Великий Новгород. Личное письмо, доставленное фельдъегерем.

Я взял лист и пробежал глазами. Посадник писал витиевато, по купеческой привычке заворачивая мысль в три слоя вежливости, прежде чем дойти до сути. Между строк читалось отчётливо: «Я понимаю, зачем ты это сделал. Я даже, возможно, одобряю. Однако ты поставил меня в сложное положение. Мне задают вопросы, на которые я не могу отвечать ложью вечно. Будь аккуратен». Посадник не предавал, но весьма недвумысленно обозначал границу. Демонстрировал, что его дружба имеет цену, и цена эта не включала самопожертвование ради чужих амбиций. Разумный человек. Я бы на его месте написал примерно то же самое.

– Второй, – продолжил Коршунов. – Потёмкин. Через Суворина, полуофициально.

Я прочёл второе письмо, чей тон разительно отличался от первого послания. Смоленский князь не утруждал себя вежливостью. Суворин, его придворный журналист и рупор, излагал позицию хозяина сухо: Смоленску известно о «приобретениях» князя Платонова в Белоруссии. Если я попытаюсь создать собственный Бастион, последствия будут серьёзными. Полная экономическая блокада, коллективный ответ, вплоть до военного вмешательства.

Я хмыкнул. Потёмкин грозил блокадой, которая фактически уже действовала. Мои мастерские месяцами не могли получить станки, оптику и реактивы из Бастионов. Каждая заявка отклонялась под формальным предлогом. Смоленский князь грозил оружием, которое давно нанесло по мне удар.

– И третий, – Коршунов подвинул последний лист. – Вот этот меня удивил. Артур Светлояров, Новосибирск.

Записка была короткой, в две строки. «Слышал о ваших приключениях на западе. Советую действовать крайне аккуратно».

Я перечитал записку дважды. Светлояров в последние полгода перестал быть сторонним наблюдателем. Предупреждение о зашифрованной переписке Терехова, которая вылилась в теракты в Угрюме, совместная работа по дронам, сделка с магофонами. Между нами сложился негласный альянс, скреплённый взаимной выгодой. Глава Сибирского Меридиана ни разу не обозначал это вслух, и я тоже не торопился навешивать ярлыки, однако факт оставался фактом: мы обменивались информацией, закрывали друг другу бреши и действовали в параллельных интересах. Если Артур, при всём этом, счёл нужным прислать отдельную записку с предостережением, значит, волнение среди Бастионов достигло уровня, где даже наше негласное партнёрство могло оказаться под ударом. Значит, на Светлоярова давили, и он давал мне понять, что его возможности прикрывать меня не безграничны.

Отложив листы, я откинулся в кресле и посмотрел в потолок. За окном продолжал шелестеть дождь. Стремянников молчал, ожидая своей очереди. Коршунов тоже не спешил нарушать тишину, наблюдая за мной.

Ситуация была следующей. Минский Бастион передан белорусам. Это факт, который работал в мою пользу: я ничего не присвоил, я помог союзникам вернуть утраченное. Документацию и специалистов я забрал. Это тоже факт, и скрыть его невозможно. Однако между словами «забрал документацию» и «строит Бастион» лежала огромная пропасть. Документация сама по себе являлась бумагой. Инженеры Бирмана и нанятые в Минске белорусы были людьми, которые могли работать над чем угодно: ремонтировать станки, чинить генераторы, проектировать мастерские. Пока я не заложил фундамент высокотехнологичного производственного комплекса, обвинить меня было не в чем. Принцип нераспространения технологий, священная корова мировой системы, формально оставался нетронутым.

Мне нужно было время. И нужно было отвести от себя подозрения, хотя бы на время, чтобы выгадать поле для манёвра.

– Я запишу публичное обращение, – произнёс я, – где сообщу, что Угрюм не станет Бастионом.

Коршунов приподнял бровь. Стремянников поправил очки и уточнил:

– А как же?..

– Угрюм и не станет, – добавил я с кривой улыбкой, поймав взгляд Артёма. – Это чистая правда.

Родион, слушавший наш диалог, медленно кивнул. Он понял сразу. Бастионом станет совершенной иной город, а Угрюм останется тем, чем является сейчас: центром власти, академическим городом, военной базой. Я прикидывал эту схему ещё до Минска, и белорусская кампания лишь дала недостающие инструменты: инженеров, чертежи, понимание того, как устроена производственная цепочка Бастиона изнутри.

Мой замысел сводился к агломерации с разделением функций. Владимир – торговля: экономический центр, купеческие представительства, таможня, внешние связи. Угрюм – княжеская власть, администрация и магическое образование. Третьей недостающей частью становилась промышленность: производственные мощности, переработка Реликтов, всё то, что делает Бастион таковым. И для этой цели я выбрал… Гаврилов Посад.

Почему именно этот населённый пункт, а не Угрюм, я определил для себя давно. Несложно было вспомнить, как тяжело жители Угрюма переживали превращение острога в город. Конфликты между старожилами и переселенцами, ломка уклада, болезненная адаптация людей, привыкших к тихому укладу Пограничья. Втащить крестьян с их частным сектором, огородами и привычным бытом в эпоху литейных цехов, промышленных корпусов и алхимических лабораторий означало бы породить новые столкновения на ровном месте.

Гаврилов Посад представлял собой чистый лист, город без постоянного гражданского населения: только переселенцы-добровольцы и охотники, знавшие, на что шли. К тому же производство неизбежно загрязняет окружающую среду, а я не собирался превращать Угрюм, где дети со всего Содружества учатся магии, в заводской район.

И наконец, мне претило складывать все яйца в одну корзину. Если противник ударит по одному из трёх городов, два других продолжат работать. Угрюм без Бастиона останется крепостью и центром управления. Бастион без Угрюма продолжит производить. Владимир без обоих продолжит торговать и кормить.

Всё это, впрочем, требовало детальной проработки в узком кругу. Сейчас главным было не спугнуть многочисленных недоброжелателей.

– Я предприму кое-какие меры, – закончил я.

Коршунов кивнул повторно, собирая листы со стола. Разведчик не задавал лишних вопросов. За это я его и ценил.

– Хорошо, – я повернулся к Стремянникову. – Артём, зови Лопухину. Второй вопрос по повестке.

Через минуту в кабинет вошла невысокая, подтянутая женщина лет тридцати пяти с гладко зачёсанными тёмными волосами и внимательными карими глазами за стёклами узких очков. Ксения Дмитриевна Лопухина, бывший инспектор Учебного ведомства Смоленского Бастиона, уволенная за попытку продавить дотационную программу обучения для простолюдинов. Коршунов нашёл её полгода назад, Крылов тщательно проверил, и я назначил её главой нового Учебного приказа. Женщина оказалась из породы тихих фанатиков: внешне сдержанная, ровная в голосе, зато в глазах горел упрямый огонь. За свои убеждения она готова была отчаянно драться.

Лопухина села, положила на стол аккуратную папку и открыла её.

– По школам для простонародья, – начала она без предисловий. – Три школы уже открыты: две во Владимире, одна в Ярославле. Ещё две на стадии ремонта помещений, одна в Муроме, другая в Костроме. По Костроме проблема: здание оказалось в значительно худшем состоянии, чем следовало из отчёта местной управы. Перекрытия второго этажа сгнили, фундамент просел. Ремонт обойдётся вдвое дороже первоначальной сметы.