Текст книги "Просвещенные (СИ)"
Автор книги: Евгений Беляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Просвещенные.
Автор Беляков.
Глава 1.
Искупитель.
В подмосковном особняке Богдановых, давно уже ставшем штаб-квартирой и главным духовным центром Церкви новых назареев, сплотившейся вокруг юного пророка Логоса, шло собрание наиболее видных адептов.
– Так дело дальше не пойдет! – Павел Богданов, отец пророка, нервно мерил ногами зал. – Мы реально теряем темп. При максимально возможной лояльности власти, имея ретрансляторов уже буквально в каждом регионе, мы до сих пор и десятую часть населения оказались неспособны обратить к истине!
– А ты думаешь, остальным она так уж нужна? – Алексей Климонов, хранитель телесного здоровья пророка, традиционно решил выступить в роли скептика. – Насколько я помню мировую историю религиозных движений, те из них, которые охватывали целые народы, либо возникали во время пассионарных взрывов, как тот же ислам, либо насильственно насаждались властями, неизбежно при этом примитивизируясь и переставая отвечать своему исконному предназначению. Основная обывательская масса, если и обращается к религии, то ищет в ней не спасения души, а реальной материальной выгоды в тварном мире, или просто старается быть как все. Нам нужна такая профанация?
– Разумеется, не нужна, – отрезал Павел, – но и бесконечно вращаться в одном и том же интеллектуальном гетто – это тоже не дело. Логос воплощается на Земле уже далеко не в первый раз, трудно даже перечислить все способы, какие он испробовал, чтобы привести людей к истине, а положение лучше не становится. Стоит ему покинуть тварный мир, как все немедленно начинает идти наперекосяк. Верх в общине его последователей берут не самые просвещенные ее члены, а тупые фанатики, которые только отпугивают мирный люд, извращают суть проповедуемого ими же учения и делают его в итоге символом духовного насилия, а когда и они все складывают свои башки, им наследуют меркантильно настроенные обыватели, способные только формально исполнять определенный набор обрядов, уже совершенно не понимая и даже не желая понимать их сакрального смысла. В итоге все возвращается на круги своя, и Логосу приходится воплощаться заново и бороться с мертвыми догмами, в которые отлилось учение, что он сам же и проповедовал в своей прежней ипостаси. Можно, наконец, остановить это дурное колесо? Как он вообще сможет завершить свою земную миссию, если все его усилия пропадают втуне?
– Люди не поверят в рай, пока в нем не окажутся, – промолвил Карсавин, сидящий в кресле прямо рядом с помостом, на котором в позе лотоса разместился пророк, – но стоит им вновь воплотиться, как они тут же забывают, что сами когда-то в нем были, и принимают гниль и мерзость окружающей их действительности за естественное положение вещей. Детям еще можно как-то внушить веру в лучшую жизнь, но чтобы взрослым...
– А то, что они сами ходят за помощью к нашим ретрансляторам, их, что ли, ни в чем не убеждает? – недовольно спросил Павел.
– Да они точно так же к любым прохиндеям-прорицателям бежать готовы, – хмыкнул Карсавин. – А то, что те ошибаются на каждом шагу, ну, с кем не бывает! Сейчас даже и чудесами мало кого убедишь, слишком уж хорошо наши духовные конкуренты научились их фальсифицировать. За каждым чудом непременно станут искать мошенничество. Этих скептиков разве что Апокалипсис проймет!
– Не наш метод, – впервые включился в разговор сам Логос. – Я пришел в мир, чтобы просвещать, а не изводить людской род.
– Да их просвещай-не просвещай... Многие готовы уверовать, только самолично пообщавшись с пророком, да и то далеко не все.
– Тех, кто настолько погряз во лжи, что на белое будет всегда говорить «черное», убедят только из собственные беды при следующих перерождениях, – промолвил Логос. – Будем ориентироваться на тех, кто все же готов уверовать и в этой жизни. Ты сказал, что их может убедить встреча с пророком.
– Логос, если ты готов ездить по всему миру и собирать там интересующихся целыми стадионами, это, конечно, кого-то привлечет в нашу церковь, возможно, даже многих, но все же далеко не всех тех, о ком я говорил. Ты для них все равно останешься недосягаемым небожителем. Их убедило бы, если бы пророк жил с ними по соседству, если бы он сам вышел из низов общества, и тогда они смогли бы себя с ним ассоциировать. Но не можешь же ты одновременно проживать в каждом дворе?
– Мое физическое тело не может. Но мое сознание способно слиться с каждым, кто готов его восприять.
– Я понимаю, что Дух Святой гуляет, где хочет, вот только где найти столько совершенных душ, способных на такое восприятие?
– Я рассчитываю не только на совершенные души, которых, ты прав, на Земле прискорбно мало, но и на тех, кто способен прийти к совершенству еще при этой жизни, если, конечно, захотят. Надо, чтобы захотели.
– Искренне раскаяться во всех своих грехах и отказаться ото всех мирских соблазнов? Да еще при этом умудриться как-то очистить карму? Многие ли на такое решатся? И что они обретут взамен?
– Ощущение постоянной своей связи с Богом, способность всегда отличить истину ото лжи, свободу от терзающих душу страстей и негативных эмоций, чистую совесть, наконец. По-твоему, этого мало? – вопросил Логос. – И это даже не будет требовать соблюдения аскезы или ухода от мира, ибо как золото не в состоянии испортить никакая грязь, так и людям духа не страшны никакие соблазны.
– По мне, так более чем достаточно, – поднял руки Карсавин, – но вот с чистой совестью, боюсь, у многих будут проблемы. Я помню, что даже разбойник сумел искренне раскаяться, но ведь уже вися на кресте.
– Да, перенесенные страдания очищают карму и дают возможность примириться со своей совестью, – произнес Логос, – стало быть, желающим достичь совершенства придется совершить некое искупление. Я полагаю все же, что найдется достаточно людей, которым не потребуется для этого пройти через мучительную смерть.
– Но искупать-то придется все равно. Как они смогут сделать это самостоятельно, даже осознав потребность в сем акте?
– А почему обязательно самостоятельно? Разве мы не в силах им помочь?
– Помочь каким именно образом?
– Вот кто бы спрашивал! Не ты ли завел на своем тропическом острове некую услугу для детей, желающих познакомиться с недоступными им физическими ощущениями?
– Ну да, оборудовал пару комнат для экзекуций и нанял двух наших верных последователей, которые неплохо умеют обращаться с соответствующими инструментами и, главное, разбираются в детской психологии.
– Ну так почему бы не задействовать кого-нибудь из них для более важного дела?
– Я, конечно, могу с ними поговорить, но они же привыкли работать без особой огласки.
– Да, без огласки тут точно не получится. Человек, помогающий людям со всей страны искупать их грехи, должен быть известен, как Иоанн Креститель, и обладать соответствующей репутацией. Но я надеюсь, что у одного из твоих людей хватит мужества выступить в роли такого неистового пророка. Пока там на твоем курорте не сезон, доставь их сюда для личной встречи со мной, – промолвил Логос.
На том, собственно, и порешили.
Уже через пару недель Петр Савельевич Анненков, штатный экзекутор Карсавинского лагеря «Детский рай», стоял перед пророком и держал экзамен.
– Итак, ты умеешь обращаться со всеми инструментами, которые только применялись в истории для наказания детей, – вещал Логос, – но теперь тебе придется работать в основном со взрослыми людьми. Процесс искупления грехов должен быть понятен самим кающимся, соответствовать их представлениям о тяжести наказания и быть достаточно единообразным, чтобы каждый, решившийся очистить свою карму, заранее мог оценить, что именно ему придется перенести. Выбери какое-нибудь одно орудие для этого дела и никогда с ним не расставайся.
– Пусть это будет ременная плеть, – поразмыслив, произнес Петр.
– Да будет так. Ты должен быть готов проповедовать на людях и публично совершать обряд искупления. Многие, пребывающие в плену собственных предрассудков, будут возмущены и даже начнут кричать о попрании норм общественной морали, но ни тебе, ни кающимся не должно быть никакого дела до их воплей, ибо ни фарисеям, невеждам и лжецам рассуждать о таких материях. Помните, что истина за вами. А я, в свою очередь, позабочусь, чтобы власти не мешали тебе в твоем деле. Кто из них в гордыне своей смешает Богово и кесарево, тот мгновенно утратит разум и погрузится в темные глубины собственного подсознания, и это станет их наказанием при жизни.
– Фанатики могут начать действовать, и не обращаясь за помощью к властям, – возразил Петр.
– Я сделаю так, чтобы физически никто из них не смог тебе помешать. Человек, чьей душой владеют демоны, не в состоянии стерпеть Божественного Света. И тот же самый Свет будет отталкивать тех, чьи грехи настолько велики, что их не искупить за один обряд, или стремления корыстны и неискренни. И пусть они сколько угодно возмущаются на расстоянии, если того хотят.
– Моральное давление тоже может сильно воздействовать на людей, – промолвил Петр. – Некоторые не решатся на проведение обряда только из-за одного этого.
– Тогда они еще не готовы стать совершенными душами, – произнес Логос. – Кандидат в пневматики обязан отринуть всякий стыд, и мнение невежд не должно иметь для него ни малейшего значения.
– Пусть будет так, – склонил голову Петр, – но меня терзает еще одно сомнение. Как мне определить, скольких ударов плети достаточно будет для очистки кармы каждого конкретного кандидата?
– Я дам тебе такое знание. И еще ты получишь способность излечивать нанесенные тобой раны наложением рук, чтобы будущие пророки не страдали больше, чем это необходимо, и смогли сразу после завершения обряда искупления перейти к исполнению своей миссии. Согласен ли ты стать орудием исполнения моей воли?
– Да, Господь! – Анненков опустился на колени перед Логосом.
– Тогда ты станешь скалой, на которой я воздвигну свою будущую Церковь. Отныне я нарекаю тебя Петром Искупителем. Встань и иди! И да будет на тебе мое благословение!
Петр встал, поклонился Логосу, и в ту же секунду засиял не очень ярким, но заметным в полутемном помещении светом. На душе его сразу стало невероятно легко, а решимость исполнить божественную волю сильно окрепла. Новоявленный пророк отправился исправлять грешный мир.
Глава 2.
Первопроходец.
Андрей Борисович Ратников никогда не считал себя способным на необдуманные поступки. Размеренная холостяцкая жизнь инженера одного из оборонных НИИ, двухкомнатная квартира, оставшаяся после смерти родителей в его единоличном владении, подмосковная дача, накопления, которых вполне хватит на безбедную старость, – чего еще, спрашивается, желать человеку, даже в юности не отличавшемуся никакими безумствами? Вот только, справив свой пятидесятилетний юбилей, Андрей обнаружил вдруг, что его тяготит такое существование. Ни одной родной души рядом, даже с дальними родственниками связь давно потеряна, стойкая репутация сухаря и чуть ли не аутиста среди сотрудников на работе, старые соседи по этажу все перемерли, а те, кто въехал им на смену, словно с другой планеты, и непонятно, о чем вообще с ними можно говорить? Свою работу Ратников уже давно не то чтобы презирал, но ясно осознавал, что никакой пользы для народа она не приносит, просто удовлетворяет чьи-то властные амбиции и попутно угрожает существованию жизни на Земле, если, не дай Бог, все, что они здесь разрабатывают, будет когда-нибудь пущено в ход каким-то дорвавшимся до власти параноиком. Вкладывать в это дело душу – ну уж, извините!
Андрей одновременно осознавал бессмысленность своего нынешнего существования и ощущал в себе огромный потенциал, который просто необходимо к чему-то приложить, пока еще есть силы, пока не стал он доживающим свои дни стариком, не интересующимся более ничем, кроме собственных болячек. Вот только не ошибиться бы с местом его приложения. Он уже не в том возрасте, чтобы безнаказанно заблуждаться, теперь один неверный шаг, и можно считать, что вся жизнь прошла впустую. Максимум, что он сейчас себе позволял, это финансировать на выборах различных оппозиционных деятелей, мстительно радуясь, что может тем самым тратить деньги, которые платит ему воровской режим, на демонтаж этого самого режима. Увы, поддержанные им кандидаты хронически проигрывали, режим все дальше бронзовел и явно намеревался пережить самого Ратникова.
В поисках выхода Андрей обратился к духовной литературе, проштудировал десятки томов богословских изысканий самых разных религиозных направлений и пришел к неутешительному выводу, что вся истина, похоже, неизвестна никому. Древние предрассудки, которые никто, кажется, и не пытался подвергать сомнению, бессмысленные запреты, ничем не прикрытая агрессия ко всем инакомыслящим, лицемерное благочестие – и вот это все объявляют необходимым для спасения его бессмертной души?! Нет уж, такое ему точно не по нутру, в это он поверить не готов, но где же все-таки тогда искать истину и суметь отличить ее ото лжи?
О том, что где-то в Подмосковье появился пророк, именующий себя Логосом и дающий правдивые ответы на все задаваемые ему вопросы, Ратников, разумеется, слышал, но не представлял себе, о чем ему спрашивать этого мальчишку? Там, небось, все посетители болезнями своими и своих близких обеспокоены, поисками потерявшихся родственников и украденного барахла, как он в таком окружении будет выглядеть со своими отвлеченными вопросами о смысле жизни? Так он и пребывал в сомнениях, пока газеты не разболтали, что на Пушкинской площади появился бородатый мужик с плетью в руках, якобы посланец того самого Логоса, призывающий прохожих искупить с его помощью все свои грехи и самим стать после этого посланниками Бога на Земле. Над мужиком все дружно потешались, и пока не слышно было, чтобы хоть кто-то польстился на его предложение. Андрея же неожиданно что-то торкнуло, и он решил, что стоит, по крайней мере, собственными глазами поглядеть, что же это за посланец такой и можно ли воспринимать его всерьез.
Мужик действительно обнаружился на указанном месте, и в руках у него и в самом деле была ременная плеть, кроме того из реквизита был в наличии деревянный столб со вделанными в него крюками, укрепленный нижним концом в массивной бетонной плите, и легкий пластмассовый стул, на котором мужик, видимо, время от времени отдыхал. Как все это позволили притащить на Пушкинскую площадь, для Ратникова было загадкой, но полиция претензий не высказывала, видимо, кто-то очень влиятельный и в самом деле дал разрешение на весь этот балаган. На некотором расстоянии от мужика толпились зеваки, активно его фотографируя и даже делая селфи на его фоне, но близко почему-то не подходя. Приглядевшись, Андрей обнаружил, что мужик вместе с его стулом и столбом накрыты чем-то напоминающим купол из светящегося воздуха. При ярком солнце это свечение было практически незаметным, но стоило набежать облакам, как мерцающий контур становился ясно видим.
Физическая природа сего странного явления очень заинтересовала Ратникова, и он подошел поближе, протиснулся через толпу зевак, под их насмешливыми взорами протянул руку к куполу, и та прошла сквозь него, не почувствовав ни малейшего сопротивления. Так и не поняв, как эта странная субстанция может кого-то сдерживать, Андрей решительно пересек мерцающий барьер. Взоры зевак из насмешливых мгновенно стали недоуменными и заинтересованными. Мужик с плетью тоже заметно оживился.
– Петр Савельевич Анненков, – представился он, протягивая руку Андрею. – Наш пророк, воплощенный Логос, поручил мне миссию помогать достойным людям искупать грехи этой и всех их предшествующих жизней, дабы они могли достигнуть просвещения. Вы, как я вижу, один из тех, кто может стать просвещенным уже в этом своем воплощении, иначе селекционный барьер вас просто не пропустил бы.
Ратников тоже назвал свое имя и выразил удивление, что других достойных что-то не видать.
– Вы первый, кто пришел, – вздохнул Петр, – Логос утверждает, что таких людей должно быть немало, но они, видимо, просто по природе склонны к скепсису и не доверяют сенсационным новостям. Но вас ведь что-то сюда потянуло?
– Поиски смысла жизни, – промолвил Андрей. – Что конкретно даст мне это самое просвещение?
– Возможность всегда отличить истину ото лжи, душевное спокойствие при жизни и нирвану после физической смерти, – ответил Петр. – Вполне достойное возмещение за любые перенесенные страдания, вам не кажется?
– За приобщение к истине можно и пострадать, – задумчиво произнес Ратников, глядя на плеть, – только в чем это страдание будет заключаться?
– В публичном бичевании и в воспоминаниях обо всех грехах, которые легли на вашу душу в этом и предшествующих ее воплощениях.
Предложение казалось совершенно безумным с позиций житейского здравого смысла, но Андрея уже настолько достала рутина привычного существования, что внутренне он был уже готов к пересечению границ.
– Допустим, я соглашусь, что мне надо будет для этого сделать?
– Раздеться догола и отдаться в мои руки. А все воспоминания в вас пробудит Логос.
– Эээ... вот прямо здесь, на глазах у толпы, которая с удовольствием все это заснимет и разнесет по всему интернету?!
– Весь мир знает, как бичевали Христа, разве это чем-то его умаляет? И тот, кто стремится к спасению, должен отринуть телесный стыд и все прочие ханжеские предрассудки, осознать, что тело – это всего лишь инструмент для воспитания души, стыдиться надо не его, а тех дурных мыслей, что рождаются в голове. Когда вы достигнете просвещения, вам самому будет смешно, что вы когда-то стеснялись собственной наготы или боялись мнения невежественной толпы.
А, была-не была! Решив, что нельзя упускать единственный шанс что-то изменить в своей серой жизни, плюнув на все опасения, Андрей принялся разоблачаться, складывая одежду на услужливо подставленный Анненковым стул. Когда он остался нагишом, Петр попросил его протянуть руки, связал их в запястьях крепкой веревкой, затем сказал подойти к столбу и встать на цыпочки, сам же подставил стул и закрепил веревку на одном из вбитых в столб крюков. Андрей оказался практически в полуподвешенном состоянии, опираясь о бетонную плиту только пальцами ног.
Все это действо вызвало огромное оживление в толпе, сопровождаемое бешеной съемкой и вспышками блицев. Похоже, среди зевак затесались и штатные фотокорреспонденты. Затем раздался разъяренный крик, и какая-то старушенция, возмущенная столь наглым попранием общественной морали, попыталась прорваться сквозь светящийся купол, но внезапно завязла в нем, как муха в паутине, чуть подергалась, умолкла и была вынуждена сдать назад. Потом она объясняла товаркам, что, едва она достигла купола, ее ослепил настолько яркий свет, что кроме него уже ничего не было видно, в ушах взревели ангельские трубы, а все мысли из головы вдруг куда-то улетучились, и это было так страшно, что она просто не могла не покориться этой необоримой силе.
Отдельные зеваки, не менее дурные, но более трусливые, еще продолжали выкрикивать из толпы оскорбления, но Андрея весь этот шум уже больше не интересовал. Он приготовился терпеть не изведанную еще боль, и Петр не обманул его ожиданий. Первая плеть легла на спину Ратникова огненной полосой. Ощущение было, словно на кожу кипятком плеснули. За ней последовали вторая, третья, задевая уже и ягодицы, и бедра, захлестывая на бока, и вместе с болью пришли неприятные воспоминания, как он кого-то сознательно обманул, как в детстве кого-то незаслуженно ударил, как, дурак малолетний, изводил своими капризами мать, отца и бабушку. Потом все это казалось мелочью, а вот сейчас вдруг почему-то стало невыносимо стыдно, и только боль приносила облегчение страдающей душе. Затем антураж сменился, и пошли уже явно взрослые воспоминания, вот только из чьей жизни? В этой он таким точно не был и такого не совершал, но душа переживала это столь же болезненно, как и то, что он помнил из собственного детства, стало быть, это все же был он, только в каком-то из своих прежних воплощений. А потом на смену им пришли воспоминания из еще одной жизни, и еще, и еще...
Сколько все это длилось, Андрей вряд ли мог бы сказать, он потерял ощущение времени. Задняя часть его тела невыносимо пылала уже вся, от шеи до пяток, по спине явно струилась кровь, и когда он готов был уже провалиться в беспамятство, бичевание закончилось. Сняв кающегося с крюка, Петр приступил к его исцелению. Под его ладонями нанесенные плетью раны мгновенно переставали кровоточить, рубцевались на глазах, а потом короста отпадала, оставляя лишь розовые полосы новой кожи. Зеваки взирали на это чудо, разинув рты. Еще больше их потрясло то, что тело Андрея само начало светиться практически все, но особенно яркое свечение было вокруг головы, создавая впечатление нимба.
Когда ему развязали руки, новоявленный просвещенный трижды облобызался с Искупителем и неторопливо стал одеваться. Мог бы, конечно, пойти и так, взгляды обывателей на мораль его теперь не трогали совершенно, но не хотелось создавать излишний ажиотаж. Боли он больше не чувствовал совершенно, да и вообще тела своего не ощущал, как в детстве, когда нет еще никаких возрастных болячек и каждый мускул просто пышет энергией. Распрощавшись с Петром, Андрей пересек светящийся контур и двинулся по улице, сопровождаемый толпой зевак и назойливых журналистов, мечтающих взять у него интервью. Он даже что-то отвечал, вот только вопросы были сплошь глупыми и никак не соотносимыми с тем, что он только что пережил. Наконец, среди всей этой своры газетных писак и акул телеэкрана он выделил наиболее вменяемого и пообещал ему эксклюзивное интервью, но, разумеется, с уже более продуманными вопросами и в более спокойной обстановке. Остальные журналюги, услышав об обещанном эксклюзиве, разошлись, недовольно бурча. Многие из них, впрочем, подались обратно на площадь в надежде, что еще кто-то решится подвергнуться бичеванию. Желающие действительно обнаружились почти сразу, но ни одного из них купол не пропустил.
Явившись в понедельник на работу и поняв, что стал здесь звездой (ну да, ролики о его публичном бичевании уже сотворили фурор в интернете!), Ратников вынужден был объяснять всем любопытствующим, ради чего он на это пошел, и что ему это дало. Объявление, что теперь он точно знает, когда ему лгут, заставило некоторых заметно стушеваться. Самого же Андрея донимали мысли, в что он здесь делает вообще? От работы человечеству один только вред, всех денег не заработаешь, а того, что он уже накопил, хватит ему при его скромных потребностях до конца жизни. Решив податься в проповедники, Ратников не стал тянуть и написал заявление об увольнении по собственному желанию. Его пытались удержать как ценного специалиста, но он сходу заявил директору, что знает теперь обо всех его финансовых махинациях и покрывать не станет, если его вдруг об этом спросят, а курирующему организацию эфэсбэшнику высказал все, что думает о деятельности его преступной организации и о нем лично, предсказав очень скверное перерождение в последующей жизни, если этот эфэсбэшник немедленно не раскается и не примется замаливать все, что успел натворить. Оба обличенных решили, что от этого новоявленного проповедника со светящимся нимбом вокруг головы лучше держаться подальше, а то вдруг и в самом деле начнет выдавать всяческие секреты, и что ты с ним тогда сделаешь? В психушку не засунешь, он же последователь Логоса, а тот сейчас огромную силу набрал, в суд не подашь, ибо тогда разразится немыслимый скандал, и можно заранее предугадать, что народ поверит именно этому светящемуся. Так что уволиться Андрею удалось в кратчайший срок по соглашению сторон. Ну, оно и к лучшему. Он теперь стоял на пороге совсем новой жизни.
Глава 3.
Учительница.
Ирина Владимировна Насонова давно уже утратила надежду изменить свою участь старой девы. В педколлективе ее московской школы холостых мужчин не было совсем, такие даже и на родительские собрания не ходили, а в какие-нибудь еще приличные места, где можно подыскать себе спутника жизни, ей попадать не доводилось. В молодости подруги несколько раз затаскивали ее на дружеские вечеринки, но уровень присутствовавших там «кавалеров» был на взгляд Ирины ниже плинтуса, и она с содроганием вспоминала их пьяный треп. Хотелось если не большой и чистой любви, то хотя бы понимающего тебя собеседника, но и это желание оказалось невыполнимым. Ну что ж, раз суждено ей прожить жизнь «синим чулком», значит так тому и быть.
Утешение Ирина находила в книгах и в какой-то мере в учениках. Последние, правда, с каждым годом все больше поражали ее своим расчетливым цинизмом и открытым пренебрежением к ее урокам литературы. Да читают ли они вообще, кроме как из-под палки, или только и знают, что сидеть в своих дурацких соцсетях? Но на общем сером фоне, к счастью, попадались отдельные яркие экземпляры, и вот в них Ирина готова была вкладывать всю свою душу.
Этого мальчика она заприметила еще год назад, когда он учился в пятом классе. Родители соригинальничали, дав своему первенцу библейское имя Никодим, но в сверстники в школе сократили его просто до Димы, и частенько случалось, что и кто-то из взрослых ошибался, называя паренька Дмитрием. Никодим, впрочем, не обижался, равно как и никогда не реагировал на поддразнивания. Он вообще казался не от мира сего, и Ирина с удивлением признавалась самой себе, что впервые за много лет встречает подростка, который на переменах сидит, уткнувшись в книгу, и даже если его выгоняют в коридор, продолжает читать и там. Читал Дима в основном беллетристику и, разумеется, не по программе. В этом году он признался ей, что одолел на каникулах полное собрание сочинений Чехова из родительской библиотеки. Ирина, при всей ее любви к русской классике, не могла себе представить, чтобы в его возрасте была готова на подобный подвиг, но у Никодима все шло не так. Ко всему прочему, он оказался единственным блондинчиком в своем классе, что просто идеально соответствовало сложившейся у него репутации «белой вороны». Удивительно, что Никодим не предпринимал ни малейших попыток выйти из этого образа, хотя ему порою крепко доставалось от всяких малолетних гопников, особенно тех, что плохо были с ним знакомы. Те, что учились с ним в одном классе, давно махнули на Диму рукой: что, мол, взять с блаженного! Сама Ирина называла про себя Никодима «светлым мальчиком».
На уроках физкультуры слабосильный Дима становился всеобщим посмешищем, да и вообще во всех занятиях, где надо было что-то делать руками, особых успехов не имел, точными науками занимался без особого энтузиазма, но ниже четверок не опускался никогда, зато когда дело касалось литературного творчества, равных ему не было во всей школе. Читая его сочинения, Ирина ловила себя на мысли, что пятиклассник так писать не может. Вот в девятом – десятом классах, там да! Но и то только самые продвинутые ученики. Разумеется, Ирина стала поощрять мальчика писать как можно больше, по каждой прочитанной им книге и просто по каждому полученному им яркому впечатлению. Просматривая на досуге его еженедельные эссе, она натурально кайфовала.
Однажды Никодим проговорился ей, что он еще и стихи пишет, причем с четвертого класса. Ирина, конечно же, тут же на него насела и не отставала, пока он ни притащил ей тоненькую тетрадочку со своими виршами, которые, оказывается, не показывал до сих пор даже своим родителям. Димины стихи были еще по-детски простенькими, но явно было видно, что автор их – человек вдумчивый и легких путей не ищет. Самые вдохновенные строки оказались почему-то посвящены Луне. Кажется, ее холодность, спокойствие и отстраненность от мирских дел мальчик соотносил со своим собственным характером, а свое одиночество среди не понимающих его сверстников ассоциировал с ее положением в окружении многочисленных звезд. Внимательно все прочитав, Ирина кое-что похвалила, кое-что осторожно покритиковала, кое-где дала дельные советы и вскоре получила в дар оду, посвященную лично ей. Вот таких подарков Насоновой не делал еще никто и никогда, и он был для нее дороже даже хрустального сервиза, полученного некогда за победу на конкурсе профессионального мастерства. Жаль, обнародовать эту оду они так и не решились по причине природной скромности и одаряющей, и одаряемой стороны.
Надеясь, что и следующие пять лет пройдут в тесном общении с любимым талантливым учеником, Ирина не сетовала на свою судьбу, хотя и свербила ее мыслишка, что все в этом мире преходяще. Вырастет ведь в итоге Никодим, закончит школу, явит свой талант всему миру, а ей останется роль ракеты, выведшей спутник на высокую орбиту и, оказавшись в разрыве с ним, обреченной сгореть в плотных слоях атмосферы. Да и за минуты нынешнего счастья приходилось платить долгими часами возни с юными пофигистами и тупицами, в которых надо хоть как-то вбить хотя бы базовые представления о великой русской литературе, а если и это не получится, то, по крайней мере, научить их писать мало-мальски грамотно.
Весь этот сизифов труд требовал какой-то отдушины, и ее Насонова нашла в мистике. Она последовательно прошла через увлечение теософией, буддизмом, учением Ошо, летала даже на отпуск в Гоа и пыталась попасть там в какой-то ашрам, но полного удовлетворения не находила нигде. Возможно, все духовные практики, предполагающие уединение и углубленное самосозерцание, не для нее, и ее истинная миссия – жить в миру и наставлять других? Но много ли желающих видеть ее наставницей, и что, кроме общеизвестных банальностей, она может им дать?
Разумеется, при таком душевном настрое мимо нее не могли пройти слухи о появлении в Подмосковье юного пророка Логоса. Верила ли она во все, что о нем говорят? Скорее всего, не очень, хотя верить почему-то хотелось. Потом вдруг газеты растрезвонили весть о бородатом мужике, косящем под Иоанна Крестителя и обещающим людям спасение души, но почему-то только для избранных и непременно при помощи плетки. Удивительно, но кто-то на эти проповеди повелся, был жестоко высечен прямо посреди людной площади, тут же волшебным образом исцелился и, по слухам, сам после этого бросил прежнюю работу и подался в проповедники. Многие асы журналистики жалели, что не стали лично свидетелями сего уникального события, и выражали надежду, что оно еще с кем-нибудь повторится.
