Текст книги "Принцесса Володимирская"

Автор книги: Евгений Салиас-де-Турнемир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Если бы даже он мог видеть и знать ту борьбу, которая происходила в Алине, и ту бурю, которая подчас поднималась в ней, то Генрих не поверил бы сам себе. Его натура не способна была так же глубоко, порывисто и бурно жить и чувствовать. Природа Алины была неизмеримо выше, сложнее, а жизнь, полная самых странных приключений и превращений, еще более развила в ней некоторые черты характера и укрепила силу воли.

Первые месяцы – два или три – Генрих отлучался только в Андау, но затем он стал жаловаться, что дела у сестры идут плохо, что ему надо помогать ей, и стал отлучаться чаще. Алина все чаще оставалась одна, и мыслям ее о себе, о будущем был полный простор.

Единственный человек, который прежде часто бывал у них, был юный Дитрих; но и он за последнее время стал появляться реже. Он становился задумчивее и серьезнее, будто возмужал и из юноши сделался мужчиной. Наконец однажды случай очень важный, но не касавшийся непосредственно Алины, дал, однако, новый толчок и ее помыслам о себе.

Генрих, вернувшись раз из Андау, объявил жене новость. Видя, что сестра не может управлять заводом и имением, он, по его словам, только и думал последнее время, как бы найти сестре мужа, доброго и честного, который сделал бы ее счастливой и который достойным образом повел бы дела его отца.

Из всех молодых людей, которых знал Генрих, он по совести не мог выбрать ни одного; только один близкий друг его был, по его мнению, вполне достойным Фредерики, а именно – Дитрих. Вдобавок он очень нравился Фредерике, и с ее стороны к этому не было препятствия.

Генрих попросил совета у жены, но Алина ничего не могла ответить. Она пожала плечами и вымолвила:

– Право, не знаю.

Ей было до такой степени безразлично, за кого выйдет замуж неприятная ей Фредерика, что она не могла в этом случае дать никакого совета.

– Но у меня будет к тебе просьба, – сказал Шель. – Без тебя эта свадьба состояться не может.

Алина невольно изумилась.

– Да, тут есть одно препятствие, которое надо преодолеть. Дитрих сам колеблется; он говорит, что мужчины женятся только так, как я женился, то есть вследствие сильного чувства; а он хотя уже более двух лет знает Фредерику, но ничего не находит в себе к ней, кроме простого братского чувства. Ты имеешь на него большое влияние – большее, чем я. Если ты вмешаешься в это дело, уговоришь его, то я уверен, он согласится и будет счастлив.

Как ни странно показалось Алине устраивать счастье единственной личности на свете, которой она не любила и которая притом относилась к ней свысока, тем не менее она охотно согласилась.

Через несколько дней Дитрих явился к Шелю из Дрездена, и Генрих, заранее условившись с женой, оставил его с ней и уехал на два дня в Андау.

Алина осталась с Дитрихом, чтобы за это время устроить все, уговорить друга и по приезде мужа уже снаряжать его в Андау с предложением.

Занятая исключительно собою и своим новым положением, своим печальным будущим, Алина последнее время почти не обращала внимания на Дитриха. Теперь, к своему изумлению, она нашла в нем другого человека.

Как сама она за это время переменилась вполне, так же точно и Дитрих не был уже неглупым и наивным юношей, а был человеком с твердой волей, с ясным рассудком, на котором только лежал отпечаток грусти и недовольства жизнью.

Оставшись наедине с Дитрихом, Алина, привыкшая смотреть на него, как на юношу, прямо пошла к цели.

– Послушайте, – сказала она, – я хочу сделать доброе и умное дело. Хочу устроить вашу судьбу. Согласны ли вы?

– Я вас не понимаю, – отозвался Дитрих, и глаза его говорили, что он действительно удивлен словами Алины.

– Сейчас поймете… Скажите, что за глупую жизнь вы ведете… Так жить нельзя. Знаете ли вы, что я для вас придумала? Вы должны жениться!

– Жениться?!

– Да, жениться. Что вы так испугались? – усмехнулась Алина.

– Я действительно испугался. И по двум причинам. Во-первых, потому, что женитьба для меня вообще нечто невозможное, а во-вторых… и главным образом, потому я и испугался, что именно вы предлагаете мне жениться… Именно – вы!

– Так что же, что я?..

– Мне предлагает жениться… то самое существо, которое одно на свете мне дорого… Женщина, единственная в мире, которую я безумно люблю, боготворю… Да, не удивляйтесь и не сердитесь. Если вы посмели со мной начать речь о женитьбе, то дали мне право и смелость заговорить с вами о моем чувстве к вам…

И Дитрих горячо и страстно, увлекательно и бурно высказал все свои чувства.

Напрасно Алина усмехалась и пожимала плечами, старалась изобразить удивление и некоторое пренебрежение к словам молодого человека… Лицо ее, взгляд говорили другое. И Дитрих видел ясно, что слова его проникают ей в сердце, что все им высказанное произвело на Алину сильное впечатление. Когда он замолчал, Алина протянула ему руку и выговорила:

– Мой милый друг, благодарю вас. Я не стою такого чувства… Я женщина менее хорошая, нежели вы думаете. Вы любите и даже – верю – боготворите не меня, а идеальное существо, созданное вашей фантазией… Но теперь после того, как я выслушала вас, выслушайте и вы меня!..

И Алина тихо, кротко, ясно, с искренней дружбой, которая звучала во всяком ее слове, стала уговаривать Дитриха жениться на сестре его друга, которая любит его, богата, красива собой и девушка из хорошей семьи.

– Вы приказываете? – воскликнул Дитрих, когда Алина кончила и вопросительно смотрела ему в глаза.

– Да. Я приказываю! – дружелюбно смеясь, вымолвила она. – Я хочу вас сделать счастливым против вашей воли.

– Я согласен. Я не смею вас ослушаться!

Когда Генрих вернулся, то нашел Дитриха, спокойно и твердо решившегося на женитьбу. Он был в восторге, и наутро оба друга отправились в Андау.

Госпожа Шель, а равно и Фредерика, обе уже давно знали о намерении брата. Госпожа Шель была очень рада выдать дочь замуж за сына своего хорошего приятеля в молодости. Фредерика, насколько была только способна, чувствовала нечто вроде любви к красивому молодому человеку.

Все устроилось быстро и просто. День свадьбы отлагать никто не захотел, и через два месяца после того невеста с матерью поселились на время в Дрездене, где жило семейство Дитриха.

Фредерика будто нарочно, с целью подразнить Алину или из другого чувства – быть может, одного простого тщеславия – пожелала, чтоб ее свадьба была отпразднована надлежащим образом, со всякими вечерами и балами. И день ее свадьбы, благодаря большим суммам, истраченным на это, сделался праздничным днем для всего Дрездена.

На свадьбу был позван чуть не весь город.

Фредерика заставила свою мать унижаться; сама пошла на сделки со своим самолюбием и гордостью, и на ее свадьбе было несколько старинных дворянских семейств.

И здесь на этих празднествах, устроенных Фредерикой, случилось нечто совершенно неожиданное и противоположное тому, чего желала Фредерика.

Появившись на этих празднествах в первый раз на глазах дрезденского общества, молодая госпожа Шель, чужеземка, темного происхождения, вдруг произвела такое впечатление, что весь Дрезден заговорил о ней, и все, что видело ее, все, что познакомилось с ней за эти дни, все это было теперь у ее ног.

Генрих не был удивлен этим, а равно и Дитрих; они оба видели это поклонение прежде в различных городах Германии.

Госпожа Шель была счастлива тем, что жена сына как бы принята в члены столичного общества. Фредерика зато окончательно и уже глубоко возненавидела невестку, возненавидела настолько, что мстить ей стало для нее потребностью.

Это короткое пребывание Алины в Дрездене и в обществе, к несчастью, не прошло даром. Это время пронеслось для нее быстро, промелькнуло как мгновение. Она почувствовала себя на время счастливой и довольной, почувствовала себя в такой обстановке, в какой хотелось бы ей быть всегда.

Когда-то во время ее странствований ее окружали преимущественно только мужчины, старые и молодые, и она видела вокруг себя только одно волокитство, слышала только двусмысленные речи, часто оскорбительные; и тогда она невинно и наивно воображала себе, что вращаться в обществе – значит ставить себя в незавидное и беспокойное положение женщины, в которую все влюбляются.

Теперь Алина была совершенно в ином положении. В качестве жены всеми уважаемого негоцианта с ней уже обращались не так, как со странствующей артисткой.

Таким образом, Алина была не в первый раз в многочисленном обществе и в то же время была как бы в первый раз, потому что общество это относилось к ней совершенно иначе – с почтительным обожанием!

Когда свадьба была отпразднована и молодые Дитрихи выехали в Андау, а Алина с Генрихом на свою виллу, то какой-то ужас проник в сердце Алины.

Ее местопребывание, роскошный и красивый домик, с окружающим его садом, все это показалось теперь Алине какой-то могилой, в которую заживо ее хотят зарыть, а муж – простой, малообразованный, с самыми мелкими и мещанскими требованиями к жизни, – явился ей теперь совершенно в ином свете.

– Нет, так жить нельзя! Здесь! с ним! на всю жизнь?! Это невозможно! – решила Алина. – Это настолько невозможно, что этого и не будет, и чего бы это ни стоило и мне, и ему, я не отступлю. Я должна исправить, насколько возможно, свою ошибку, то есть свое замужество. Наконец, я просто хочу… жить полной, широкой жизнью! Иметь, взять все, что жизнь может дать!

XIX

Не прошел еще медовый месяц для Дитриха и его жены, как оказалось, что этот брак был большой ошибкой и может иметь самые фатальные последствия для всей семьи.

Действительно, между мужем и женой был вопрос, в котором соглашение было невозможно. Насколько Фредерика ненавидела и старалась презирать Алину, не имея к тому, конечно, ни малейшего повода, настолько Дитрих глубоко, искренне, всем своим пылким сердцем любил Алину.

Он надеялся, а равно и сама Алина думала, что вместе с браком пройдет и его страсть к ней. Вышло наоборот.

После искренней и горячей беседы, происшедшей между ними, чувство Дитриха стало еще серьезнее и глубже.

Вскоре после свадьбы начались несогласия между мужем и женой. Каждый раз, когда Фредерика заводила речь об Алине и резко отзывалась о ней, Дитрих глубоко страдал, и каждое слово Фредерики об этой женщине, которую он так любил и высоко ценил, было для него оскорблением и вдобавок унижало жену в его глазах. Наоборот, мысль, что муж вечно берет под свою защиту эту ненавистную Алину, раздражала Фредерику. Наконец она призадумалась и скоро не только догадалась, но ясно поняла, что муж был прежде страстно влюблен в эту Алину, а может быть, и теперь любит ее…

Подобного рода открытие для всякой женщины, даже для более доброй, чем Фредерика, действительно должно было иметь огромное значение.

Несогласия и споры, а затем вскоре и ссоры по поводу Алины между мужем и женой все учащались. Дитриху хотелось все чаще видеть зятя и Алину. Фредерика, напротив, не могла спокойно выносить присутствие невестки. Наконец однажды Фредерика дала себе слово молчать, соглашаться, не противоречить мужу, даже сделать вид, что она полюбила Алину; но все это было игрой. Она задумала отмщение. Она решила при первом удобном случае «раздавить», как она говорила, «эту фиглярку грязного происхождения».

Через два месяца после свадьбы наступил день рождения госпожи Шель; Фредерика готовила огромное празднество в Андау, какого еще никогда не бывало. Она снова разослала приглашения чуть ли не всему Дрездену. Даже Генрих удивился, почему сестра затевает праздновать рождение матери так пышно.

Поведение сестры со времени ее замужества удивляло Генриха; подчас ему казалось, что она не в своем уме. Ее постоянные противоречия и какая-то бесцельная, мелочная раздражительность – все это было загадкой для добродушного Генриха. Он воображал, что молодые совершенно счастливы.

Дитрих понимал, в чем дело, но, конечно, не ожидал, что Фредерика от слов перейдет к делу.

Алина тоже знала, как стала относиться к ней золовка, но отвечала на это с внутренним презрением. Она и не воображала, что эта мелкая, но злая натура способна на какое-нибудь тоже мелкое и глупое мщение.

Наступил, наконец, самый день празднества, и с полудня стали съезжаться отовсюду приглашенные. Скоро дом в Андау был полон гостей; некоторые были здесь в первый раз и сами были удивлены, зачем и почему их пригласили.

Алина явилась также одна из первых. Фредерика встретила ее особенно любезно, но не могла и не сумела скрыть своей ненависти к Алине, которая, казалось, овладела всем ее существом, дышала в каждом слове, обращенном к невестке.

Дитрих, заметив или, лучше сказать, почувствовав, как жена принимает ту женщину, выше которой для него ничего не было на свете, со своей стороны искренне, горячо встретил ее и с минуты появления ее в Андау почти ни на минуту не оставлял Алины одной. Для него все гости как бы не существовали; первая и самая дорогая гостья была Алина.

Между мужем и женой началось какое-то странное соперничество, которое тотчас же заметили все приглашенные. Насколько хозяйка Андау становилась с каждой минутой резче и невежливее с Алиной, настолько хозяин становился предупредительнее. Скоро самые простодушные гости и те заметили и перешептывались, передавали друг другу, что их, вероятно, пригласили участвовать перед словесным поединком между двумя родственницами. Алина сама тоже не ожидала, что Фредерика будет вести себя на этом празднестве настолько неуместно.

На все колкие замечания, придирки и остроты невестки Алина отвечала гордо, спокойно, в полном смысле слова, с высоты своего величия, и это еще более озлобляло решительную, но недалекую Фредерику.

За большим обедом хозяйка уже, казалось, не вполне владела собой. Среди общего разговора, довольно оживленного, хозяйка обратилась к невестке через стол и заметила громко во всеуслышание, что госпожа Алина Шель так громко разговаривает, что она сама не может расслышать то, что говорят ее соседи. Тотчас все замолчали, все переглянулись, и добрая половина гостей решила: или есть что-нибудь тайное, неизвестное для них в отношениях этих двух женщин, или госпожа Дитрих просто не в своем уме.

Алина была изумлена не менее других выходкой Фредерики, которая была настолько нелепа, бессмысленна и беспричинна, что даже не рассердила ее. Она пристально посмотрела на Фредерику, чтобы тоже убедиться, не сошла ли золовка с ума.

После нескольких мгновений неловкого общего молчания все пошло своим чередом, все как будто забыли или старались забыть происшедшее; но тотчас же после обеда готовилась развязка глупой комедии и начало драмы.

Едва все вышли из-за стола и разбрелись по дому, Генрих прямо пошел к сестре, позвал свою мать и стал просить сестру объяснить ему ее странное поведение, разъяснить причины, которые заставили ее оскорбить его жену.

С Фредерикой сделался нервный припадок; она объяснила матери и брату, что муж не любит ее, женился на ней ради состояния и без ума влюблен в Алину. Даже более того – пользуется взаимностью!..

На это госпожа Шель и Генрих ничего не могли отвечать; они отнеслись к Фредерике как к больной, расстроенной и посоветовали ей не выходить к гостям, а лечь в постель.

Генрих, улыбаясь и пожимая плечами при мысли, до каких безобразных подозрений могла дойти его сестра, вышел от нее и присоединился к остальным гостям, и всем, кого знал несколько ближе, он по очереди объяснил происшедший скандал болезнью сестры.

Дитрих, со своей стороны, тотчас после обеда предложил руку Алине и увел ее в сад, чтобы объясниться с ней.

Алина не была оскорблена нисколько, а только презрительно усмехалась.

Дитрих был более всех возмущен поступком своей жены, но он не стал извиняться перед ней за жену или успокаивать ее; сердечный порыв увлек его далее. Он прямо стал обвинять Алину в том, что она поступила с ним как с игрушкой, заставила его жениться на личности, которую он не любил и не любит… Личность эта, к тому же, ненавидит ту единственную женщину, которая ему дороже всего на свете… за которую он готов хоть умереть!

И все, что говорил Дитрих, было смесью упреков, жалоб и новых признаний в любви. И на этот раз за эту беседу случилось нечто, что должно было иметь роковое последствие для всей семьи… На этот раз, бог весть почему, бурная страсть, которая бушевала в Дитрихе, коснулась сердца Алины.

За это время Дитрих еще более переменился: это был далеко не тот молодой человек, которого Алина видела в Берлине. Его чувство к Алине, которое, вместо того чтобы утихнуть, все росло; его неудачный, несчастный брак; наконец, поведение Фредерики относительно Алины – все вместе заставляло его ежедневно мучиться, страдать и, сильно влияя на него, заставляло как бы перерождаться.

Еще недавно он казался моложе и наивнее Генриха, теперь же он был несравненно старше его.

Благодаря воспитанию, которое он получил, Дитрих был много образованнее, и теперь, возмужавши и выстрадав, он был выше Генриха и как бы ближе к Алине.

Покуда Дитрих проклинал свою судьбу и страстно уверял Алину в своем неизменном к ней чувстве, от которого он никогда не излечится, Алина передумывала все то, что приходило ей на ум. Она мысленно сознавалась теперь, что ее муж ей не пара, а Дитрих – выше Генриха умственно и нравственно и имеет с ней более общего, нежели муж.

Незаметно для обоих, беседуя, они долго просидели наедине в глубине большого сада. Дом уже давно осветился огнями, музыканты были на своих местах. Гости готовились закончить день танцами, а между тем хозяйка еще не выходила из своей уборной.

Фредерика, одетая по-бальному, ожидала мужа; она знала, что он ушел вместе с Алиной. Она мучилась и терзалась, горя как на огне, в ожидании возвращения мужа, считала минуты и, казалось, окончательно теряла голову, чувствовала себя способной на все. Ревность совершенно затемняла ее рассудок!

Когда, не дождавшись мужа, она вышла в залу просить гостей начать танцы, все заметили ее болезненно-возбужденное состояние.

Музыка заиграла; все поднялись с мест, и молодежь весело пустилась танцевать. Эти же первые звуки оркестра как бы пробудили Дитриха и Алину; они будто очнулись и теперь только вспомнили, что там, в доме, их ждут и что это отсутствие может повести к еще худшим последствиям.

Они тихо направились к дому. Дитрих хотел войти после Алины и сделать вид, что он был не с ней, а где-либо хлопотал в доме, но Алина, по странному чувству, которое она сама не могла объяснить, заставила Дитриха не только войти вместе, но даже подать ей руку. И чего надо было ожидать, то и случилось.

Генрих первый встретил их на пороге залы и с изумлением в глазах, – будто искра подозрения уже запала в его душу, – спросил Алину с упреком, куда она исчезла.

Многие из гостей невольно, из любопытства, приблизились к вошедшим. В ту же минуту Фредерика, будто почуяв что-то, догадавшись по взволнованному лицу мужа, какого рода беседа происходила между ним и Алиной, быстрыми шагами подошла к Алине. Все глядевшие на нее ожидали чего-нибудь особенного. Действительно, Фредерика, бледная и дрожащая, остановилась перед Алиной и выговорила громко:

– Милостивая государыня, я прошу вас немедленно удалиться из этого дома и чтоб нога ваша никогда не была в нем. Хотя вы и жена моего брата, но для меня вы были и останетесь все той же бездарной музыкантшей и авантюристкой.

Порыв злобы был слишком силен, и Фредерика, произнеся эти несколько слов, зашаталась. Если бы ближайшие гости не поспешили к ней, не поддержали ее, она упала бы на пол.

Произошло общее смятение; хозяйку в обмороке перенесли в спальню.

Алина спокойно, без гнева, как если бы ничего не случилось, первая вышла из залы и велела подавать свой экипаж. Вслед за ней стали разъезжаться и остальные гости, кто – досадуя, что праздник расстроился вследствие каприза хозяйки, а кто уезжал в полном убеждении, что в семье Шель и Дитрих есть начало драмы.

XX

Со дня празднества в Андау прошло около месяца, но отношения Дитрихов и Шелей изменились настолько, как если бы прошли годы.

Дитрих сначала часто бывал у друзей, а с женой был в холодных отношениях. Генрих, со своей стороны, думал сначала, что еще возможно примирение с сестрой; нарочно был у нее раза два, чтобы заставить ее просить извинения у Алины, но, вместо того чтобы убедить ее, он был сам смущен словами Фредерики. Ревность, которая душила ее, сообщалась и Генриху; он тоже стал почти подозревать Алину и ревновать к Дитриху.

Генрих был вполне уверен в поведении жены, но ему сдавалось, что Алина относится к Дитриху иначе, чем прежде. Ему чудилось, что она или любит, или способна полюбить его.

Вдумываясь в свои с ней отношения, Генрих ясно видел, что Алина с ним уже не та, какой была прежде. Раза два подстерег он ее взгляд на себе, который был слишком красноречив. Она смотрела на него как-то свысока, надменно и презрительно.

Разумеется, отношения его с другом тоже изменились, и скоро Дитрих понял, что он уже не может бывать у Шелей запросто, как прежде. Генрих почти намекнул ему, что его частые посещения неприятны. Дитрих был поражен в самое сердце; он на первых порах понял, что чувство его к Алине такого рода, что он не может жить без нее; видеть ее стало для него потребностью жизни.

Необходимость разлуки, как всегда бывает, подействовала на Дитриха и Алину равно. Его чувство, казалось, удвоилось, и он был готов на все, хотя бы на смерть, ради Алины. Она же сама, не зная, что волнует ее, – упрямый каприз или начало нового, серьезного чувства, – сознавалась сама себе, что без Дитриха жизнь ее становится окончательно невыносимой.

Не прошло недели в разлуке с Дитрихом и в странных, натянутых отношениях с мужем, как Алина решилась на роковой шаг, который должен был иметь влияние на всю ее жизнь.

Дитрих в отсутствие Шеля, отлучившегося в Дрезден, приехал верхом в соседнюю деревушку и послал крестьянку вызвать госпожу Шель под каким-либо предлогом.

Свидание в маленьком домике этой деревушки поставило обоих в совершенно иные условия. Это было уже тайное, любовное свидание.

Общественное положение Алины, как бы выброшенной из обыденной жизненной колеи, ее прежняя бродячая жизнь и привычка к бездомному существованию, ее одаренная и пылкая натура, требовавшая более затейливой и широкой жизни, чем жизнь вдвоем с Генрихом среди пустынного берега Эльбы, – все это вместе сказалось сразу и принесло свои плоды. Бросить мужа, сделать из его друга своего любовника, вдобавок так недавно женатого на золовке, конечно, было бы невозможно для всякой женщины. Но в Алине, со времени ее замужества, проснулась какая-то новая женщина, которая будто забыла самоё себя прежних дней, забыла Людовику Краковскую и Алину Франк.

– Я хочу жить, а это не жизнь, – сотни раз в день повторяла она.

Решимость ее была настолько велика, что она часто думала уже о том, как начать эту новую жизнь. Предлога не было. Иногда она серьезно думала объясниться с мужем, уговорить его отпустить ее, чтобы начать снова свою музыкальную карьеру. Но она понимала всю бессмысленность такого предложения; Генрих никогда не согласится на это, а если в течение года она сумеет уговорить его, то, конечно, он сам тоже последует за ней.

А между тем Алина чувствовала, что муж, к которому она совершенно охладела, будет для нее только обузой.

И вот теперь предлог этот подавала ей сама судьба. Дитрих был готов на все; он сам по первому намеку Алины предложил ей бегство, хотя бы на край света. Ему нечего было терять или оставлять с сожалением; он всей душой стремился вырваться из Андау, из ненавистных ласк глупой и нелюбимой жены.

Алину не очень страшил этот первый шаг; она сознавала, что стоит у преддверия новой, бурной, широкой жизни, которая может дать ей все, быть может, все то, что она потеряла в день убийства ее отца. Дитрих подаст ей руку и введет ее в этот новый мир, а затем бог весть что будет!.. И с ним соединится она не навеки, и он когда-нибудь будет ее жертвой точно так же, как Генрих теперь.

Но странное чувство увлекало Алину, толкало, заставляло взирать со спокойным духом на все то, что пугает людей, живущих простой, мирной жизнью, с мирными, обыденными потребностями.

У Алины явилось какое-то страстное и твердое желание как бы завоевать тот мир, который представлялся ей в радужном свете за пределами Дрездена и Саксонии.

Для всех окружающих ее лиц, для того же Генриха или Фредерики весь мир заключался только в Саксонской Швейцарии. Для Алины же не было пределов на свете: она уже знала Германию, познакомившись с ней во время своих странствований; она встречала немало иностранцев, и рассказы про Лондон, Париж, Мадрид или Италию всегда пленяли ее.

И влюбленная чета решила самый ужасный вопрос совершенно спокойно: Дитрих – под влиянием поглощавшей все его существо безумной страсти, а Алина – холодно и рассудочно.

Если она была страстно влюблена, то не в Дитриха, а в тот мир, который манил ее и в который броситься на первых порах одной ей казалось возможным, но трудным.

Он поможет ей вступить на этот новый путь, а затем отстанет ли он или погибнет среди того людского моря, в который она бросается, готовая на все, – об этом она не думала.

XXI

По возвращении своем Генрих нашел жену в совершенно ином настроении духа. Она была, как всегда, горделива, спокойна, но веселее, оживленнее. Генрих невольно удивился; он не мог доискаться причины этой перемены: ничего особенно хорошего в последнее время не было; за его краткое отсутствие, очевидно, тоже ничего не случилось отрадного. Никаких особенно хороших вестей жена его получить не могла, так как она ни с кем не переписывалась и вообще никаких сношений с внешним миром у нее не было. Только изредка получала она деньги с кратким уведомлением о их посылке, всегда не подписанным никем. Сумма эта была, с точки зрения богатого Шеля, не очень велика, и Алина получала их всегда холодно, так как деньги эти были ей почти не нужны.

Появление этих денег каждый раз, однако, смущало Шеля, и каждый раз он расспрашивал жену, умолял признаться, откуда она получает эти деньги; но Алина всегда отшучивалась и всегда выдумывала что-нибудь, иногда же обещала назвать источник со временем.

Так как за последнее время денег в доме было меньше, то Генриху пришла мысль, что новое получение этих тайных сумм могло подействовать на настроение духа Алины. Справившись тайком от жены, Генрих узнал, что во время его отсутствия никаких получений с почты не было.

На другой и на третий день Алина по-прежнему удивляла мужа своим веселым настроением.

Оживленное лицо ее было еще красивее, но горящий взгляд, довольная и веселая улыбка имели в себе как будто что-то зловещее. По мере того как Алина с каждым днем, будто в ожидании чего-то, делалась все веселее, как будто счастливее, Генрих невольно призадумывался все более. Простой факт смущал его. Счастье, которым дышало все существо Алины, было как будто ее собственным, особенным, которое она и не старалась заставить Генриха разделить. Это счастье не было их обоюдным; оно как будто его не касалось.

Холодность их отношений за последнее время вдруг перешла в отношения фальшивые, странные и именно зловещие.

Алина была веселее, живее с мужем, весело предупредительна, весело кокетлива. Она замечала, очевидно, его грустное настроение, его постоянные вопросительные взгляды, недоумевающие и тоскующие, и не спрашивала его ни о чем, делала вид, что ничего не замечает, и продолжала с каким-то злобным наслаждением двусмысленно улыбаться. Со стороны казалось, что это была игра между палачом и его жертвой, игра кошки с мышкой.

Многое передумал Генрих, но до настоящей причины, конечно, не додумался. Его душа была слишком ребячески чиста, чтобы иметь возможность предполагать и заподозрить то, что готовила ему судьба.

Прошло дней десять. Генрих по неожиданному делу собрался снова в Дрезден. В этот раз сердце сжималось у него как будто предчувствием; он неохотно собирался в путь и рад бы был внутренне малейшему поводу, чтобы остаться. Он надеялся, что Алина скажет хотя слово и даст ему предлог не ездить, а вместо поездки объясниться откровенно с женой. Эта беседа, думал он, поведет к миру, и надолго. Но вместо того чтобы просить мужа остаться, Алина вдруг попросила взять ее с собой.

Ей хотелось – говорила она – снова подышать городским воздухом, поглядеть на людей.

Генрих, конечно, согласился с радостью.

Дорогой и в день прибытия в Дрезден Алина еще более оживилась.

На другой же день после их приезда Алина, выйдя поутру из гостиницы, где они остановились, чтобы прогуляться немножко, вскоре вернулась и объявила мужу, что у нее есть к нему большая просьба.

Генрих изумленными глазами встретил жену: не вопрос этот поразил его, а новое выражение лица ее и взгляда; более чем когда-либо читал он в глазах жены что-то зловещее для себя, что-то демонское, какую-то злобную радость.

Для него не оставалось никакого сомнения, что Алина коварно играет с ним, затевает что-то и даже наслаждается его неведением.

Алина заявила, что просьба ее очень серьезна, но что исполнение ее будет для Генриха очень легко.

– Изволь, с удовольствием, – отвечал Шель, – тем более если это легко сделать. Я для тебя готов на все на свете. Я все тот же, что и прежде. Ты изменилась.

Но Алина искусным образом прервала объяснение, которого всегда избегала, и начала маленькое предисловие о том, что Генрих, находясь под влиянием своей сестры и ее бессмысленных грез и сумасшедших поступков, поступал сам за последнее время более или менее странно и нелепо.

– Просьба моя самая пустая, – с каким-то веселым злорадством произнесла Алина – Я прошу тебя помириться с Дитрихом.

Шель невольно удивился; он ожидал совершенно иного. Это предложение помириться с прежним другом показалось ему особенно странным, неуместным, несвоевременным. Почему здесь, непременно в Дрездене, а не у себя в Андау?

Ко всей загадке, то есть к поведению Алины и ее веселому настроению духа, присоединилось теперь имя Дитриха, и на одно мгновение в голове Шеля мелькнуло подозрение. Как будто все становилось ясным в этой загадке…

Но это ревнивое чувство было недостойно его. Подозрение длилось одно мгновение. Генрих подумал минуту и выговорил чистосердечно, с чувством в голосе:

– Да, прежде под влиянием глупых подозрений сестры я разошелся с моим лучшим и единственным другом. Глупое чувство ревности заставило меня поступить с ним бессмысленно; я и сам уже думал об этом не раз, но только не хотел заговорить с тобой. Теперь же я считаю долгом как обидчик просить у Дитриха прощения. Тотчас по возвращении домой я поеду в Андау.

– Это лишнее, – с особенным блеском в глазах вымолвила Алина. – Дитрих здесь, в Дрездене.