Текст книги "На золотом крыльце 5 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Тайна происхождения Михи Титова разгадана, отец нашелся, мать – тоже, но... Почему-то не потекли молочные реки с кисельными берегами, и жизнь совсем не стала проще. Миха не из тех, кто прогибается под обстоятельства, но если вместо учебы в колледже, решения жилищного вопроса, романтических прогулок с девушкой и чтения любимых книжечек внезапно начинает маячить перспектива решения государственных проблем, распутывания дворцовых интриг и предотвращения династических кризисов – здесь кто угодно задумается о смысле жизни и бренности бытия!

На золотом крыльце – 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

На золотом крыльце – 5

Глава 1

Снова в школу

У взрослого человека в организме содержится пять-шесть литров крови, по венам циркулирует примерно 60–70% от общего объема, то есть, грубо говоря – три с половиной литра. За один раз обычный, цивильный человек в качестве донора может сдать что-то около 50–80 грамм крови на 10 килограмм живого веса. В земских больницах желающих стать донорами приглашают в пункт переливания крови раз в два месяца, после пятой донации необходимо сделать перерыв не менее девяноста дней.

Я весил примерно восемьдесят пять килограммов – сложно сказать точнее после всей той дичи, что творилась на негаторной практике. Но, в любом случае, около шестисот грамм из меня нацедить за одну процедуру было вполне реально. И никакого перерыва в шестьдесят дней я делать не собирался, конечно. Я ведь не цивильный обыватель, в конце концов! Есть такая волшебная штука – зелье регенерации, кроме того, мне вполне по средствам усиленное питание: говядина, гранатовый сок, гречка, яблочки, вино, грецкие орехи, шпинат и все такое прочее, кроветворное. Пять дней, чтобы флёр от эликсира рассосался – и можно сдавать следующую порцию. Главное – хорошо спать и кушать.

Отчего спешка? Для мамы я был идеальным донором, вот и все.

Карлайл заразил ее, да, но отец очень быстро погрузил маму в стазис – яд содержался в крови, в сосудах, но не поразил весь организм. Если заменить ей всю циркулирующую кровь единовременно и ввести сыворотку, изготовленную индивидуально, на основе генетического материала носферату – то вероятность выздоровления будет крайне велика. Тут даже не выздоровление скорее, а экстракция заразы. Мама-то в упыря не обернулась благодаря тому, что Федор Иванович сработал оперативно и выбрал единственно верный вариант действий.

Сам принцип излечения от вампиризма, ну, или снятия проклятья гематофагии при помощи крови заразившего жертву упыря был известен и ранее, например, в восемнадцатом веке о нем Огюстен Кальме писал в своем трактате «О явлениях духов и о вампирах или оживших мертвецах в Венгрии, Моравии и т.д.» Эту книжку я еще в детстве на Лукоморье видал, у деда Кости была специфическая библиотека. Но у нас на дворе– не восемнадцатый век, вся передовая опричная наука к услугам его высочества, так что я был уверен – сыворотку сделают быстро и качественно. Где нужно – техника и фармакология подхватят эстафету у магии, и все получится.

У меня в голове еще не устаканилось понимание того, что младший цесаревич – мой отец, потому я в мыслях звал его по-всякому. Высочеством, Федором Иоанновичем, папашей, «Федей» и Поликлиниковым. А в лицо – никак не звал. По большому счету, он просто объяснил мне диспозицию с маминым лечением, показал фото, где она лежит в ванне с черной жидкостью – наверняка на основе мертвой и живой воды – и спросил, что я думаю по этому поводу.

– Буду сдавать кровь, – сказал тогда я. Ну, а какие еще были варианты? – А вы пока делайте эту самую сыворотку. Если нужно организовать доступ к организму Карлайла – мы с Элькой организуем, хоть прямо сейчас!

– Справимся сами, – серьезно кивнул Федор Иванович. Мне понравилась эта серьезность – он воспринимал нас не как вздорных детей, а как доказавших свою компетентность настоящих магов! – Значит, так: забор крови – каждые пять дней, в медблоке колледжа. У Боткиной хватит квалификации сохранить материал в состоянии, которое нам необходимо. Не части, не изматывай себя, это ни к чему. И вот что…

– … я не дурак, мне очевидные вещи объяснять не надо, – я сунул руки в карманы. – Я был и останусь Титовым. И Эля никому ничего не расскажет.

– Мог бы назваться Рюриковичем, – пожал он плечами, глядя на меня с одобрением. – Имеешь право.

– Титов – менее претенциозно, – откликнулся я. – Я думаю – потому и не Смарагдов? Хорошо, что не Смарагдов.

– Хм… – было видно, что отцу этот разговор по душе. – Мне показалось неправильным давать тебе фамилию Поликлиников – все-таки это дурацкая шутка, понятная очень немногим, да и звучит нелепо. А Смарагдов – очевидный официальный псевдоним. Бриллиантов, Изумрудов, Смарагдов – не годится, верно. А когда ты понял, почему – Титов?

– Сразу, как только узнал, кто я такой на самом деле. Тит-Смарагд-Иоанн – полное имя нашего державного предка, я об этом читал.

– Читал, ну-ну… – кивнул он, пряча улыбку. – Когда все будет готово к лечению – я заберу тебя. Ты имеешь право присутствовать, когда Даша… Мама… Очнется.

– Ей будет тяжело, – вот что пришло мне в голову. – Хорошо бы, чтобы она видела вокруг себя знакомых, привычные лица. Муж, постаревший лет на пятнадцать, взрослый сын, который пешком под стол ходил – так себе обстановочка для пробуждения после ужасного стресса, а?

Цесаревич ухватил себя за бороду, растерянно запустил руки в волосы…

– Ты думаешь? Нет, ну, резон есть… Омоложение? Ведь столько лет прошло… И Ремезовых пригласить, и их поправить… Да-да-да… – он хлопнул меня по плечу и тут же отдернул руку, как будто застеснявшись своего порыва. – Если еще что-то хочешь спросить – спрашивай. Время не ждет. Работы много!

– Меня уже не надо отдавать упырю? – вот что меня интересовало.

– Зачем? Он же неправоспособен! – удивился отец, а потом кивнул своим мыслям: – А, точно… Ты сумел сделать с ним ЭТО, но не можешь понять, что именно… Если в двух словах: с головой у него теперь все очень-очень плохо.

Вообще-то я точно знал: если внутри ментала запихать кому-то в пасть целый том Большой Российской Энциклопедии на букву «Г» – это не останется без последствий. В конце концов, когда я внутри чужих библиотек книжечки местами переставлял, порядок наводил, надписи писал и стихи читал – это прям сильно влияло. А тут – энциклопедией накормить! Просто упырь – это ведь упырь! Я понятия не имею, что в голове у Карлайла творится, как кровососы на такие экзекуции реагируют! И произошло все это внутри моей, а не его библиотеки…

– Он поехал, – вдруг сказал цесаревич как-то очень по-простому. – Кукухой. Все, фляга свистнула, и обратной дороги для него нет. Если искать аналогии со сложившейся ситуацией, то описать ее можно так: к примеру, я был должен кому-то пулемет, но этот кто-то манифестировался как шизофреник. И я тут совершенно ни при чем, так сложилось без моего прямого участия. Ни один суд – гражданский, военный, магический, церковный – не обяжет меня вручить откровенному психу пулемет! Это противоречит нашему законодательству, мировым правовым обычаям и здравому смыслу! Можно отдать долг ближайшим родственникам или душеприказчику, но Авалон от него отказался, в лице самого пресветлого величества, так что обойдутся эльдары без моего сына. Великий телекинетик – это куда как почище пулемета будет! А в качестве компенсации я позабочусь о том, чьим должником являюсь. Обеспечу ему до-о-о-олгую жизнь, насыщенную любопытными ощущениями!

Улыбка Федора Ивановича стала очень нехорошей, у меня аж мороз по коже прошел тогда. Аргументация была сомнительной на мой взгляд, но кто я такой, чтобы спорить? В конце концов – это не я должник упыря, а цесаревич, пусть разбирается… В общем, на том мы тогда разговор окончили, скомканно попрощавшись. Я понимал – он хочет скорее начать лечение мамы, да и вообще – работает Триумвиром! Страшно подумать: вице-царь фактически. Один из трех.

Вспоминал я все это в медблоке колледжа, с катетером в вене, и теперь холодок по спине у меня тоже бегал, и голова кружилась. Но такое было и в первый раз, когда у меня взяли шестьсот граммов крови. Сейчас, едва я сел, как симптомы кровопотери дали о себе знать. Я покрепче ухватился руками за стену и край кушетки и сохранил равновесие.

– Я бы ограничилась тремястами миллилитрами, – Боткина хмурилась. – Не понимаю, откуда возникла такая спешка…

– Я – идеальный донор для одного очень-очень хорошего и важного для меня человека, – слова давались мне нелегко, голова была ватной. – И я бы очень хотел, чтобы… Ну, не могу я ждать, понимаете? Только с моей помощью человека можно из комы вывести! А для этого нужно заменить ей всю кровь.

– Ладно, – вздохнула Боткина. – Давай, помогу тебе выйти, там тебя уже твои дожидаются. Зелье выпей?

Зелье я выпил. От него щипало в носу, и глаза слезились, так что, когда я вышел из медблока – сразу лица Тинголова и Беземюллера не различил, но их голоса слышал даже чересчур отчетливо, могли бы так и не орать:

– Посмотри на него, Руа, какой бледный! Краше в гроб кладут! Айн лебендер тотер! – практически взвалил меня на плечо Ави.

– Вылитый Кощей! – подтвердил эльф, и они потащили меня в столовку.

А я не знал – плакать мне или смеяться. Я-то знал, как именно выглядит Кощей, и на меня он похож не был от слова совсем!

* * *

С одной стороны – сидеть на лекциях и заниматься начерталкой и алхимией после всего пережитого казалось слегка туповатым. С другой стороны, за эти две недели я прекрасно осознал свой уровень. Дед Костя, Воронцов, Вишневецкий, Бабай, Пепеляев, владычица Эссириэ и Ядвига Сигизмундовна, да и отец в конце концов – вот они были титанами. А я так – сопля паршивая типа того же Кузеньки. Просто у Кузеньки – камера, и ею он пользуется виртуозно и в пиар шарит, а у меня – магический дар, и им я могу только, как деревенский дурачок дубиной, размахивать.

По сути, единственное нормальное мое выступление состоялось, когда мы с Элькой закатали Карлайла в металлическое яйцо. Это было четко сработано! Остальное – так, метания и дичь. Обезьяна с гранатой – вот кем я являлся. Потому – учиться нужно было старательно, а еще – много читать и слушать, чего умные люди говорят. И ни в коем случае не лезть во всю эту высокую политику.

Ага, как же. Не влезешь тут, когда только о ней все вокруг и треплются:

– … Таким образом, невиданный за последние тридцать лет размах феодальных междоусобиц, который мы сейчас наблюдаем, имеет под собой вполне четкие основания, – Иван Ярославович Кузевич, наш историк, продемонстрировал нам указательный палец, символизирующий цифру «1»: – Первое: право абсолютного вето на любые юридические акты и право моратория на внутренние военные конфликты есть только у Государя. Государь до сих пор не пришел в себя, правит Триумвират – и в целом неплохо справляется, но… Но есть вторая причина: кланы задыхаются. Они заперты в юридиках и не имеют права посягать на земские территории. Варианты экспансии ограничены: выморочные земли, заграничные походы или отвоеванные у Хтони участки. Балканские войны аристократам ожидаемых выгод не принесли: на месте Федерации образовалось несколько дружественных нам государств, аннексию которых Государь счел неуместной. Остается Средняя Азия – с ее поясом Аномалий, а еще – Дальний Восток и Аляска. Сами понимаете…

Элька под партой стянула туфли и теперь трогала мою коленку ногой. Ей было весело, и вообще – она сильно радовалась, что мой зловещий отец отпустил меня обратно в колледж. Она так и говорила «твой зловещий родитель», чтобы не произносить имя цесаревича всуе. Почему именно «зловещий», объяснять отказывалась, но звучало действительно смешно и подходяще. Мы не возвращались с ней к теме моего происхождения и возможного совместного будущего, оставили все как есть – и это устраивало нас обоих. В конце концов – разберемся!

– Кантемирова! – нахмурился Иван Ярославович. – Что вы там хихикаете? Хотите продолжить за меня? Ваш товарищ – Беземюллер – задал мне провокационный вопрос, с целью, похоже, сорвать тест по феодальным конфликтам на территории Государства Российского в конце двадцатого века…

Авигдор возмущенно запыхтел, делая вид, что протестует, хотя на самом деле так всё и было. А Кантемирова вскочила, тряхнула кудрями и с самым серьезным видом начала излагать:

– Простите, Иван Ярославович, что я отвлеклась. Но я все слушала! Вы про корпорации еще не сказали, это, наверняка, будет третья причина. Например, «Григорович» или «Яблочков» уже давно сравнялись по могуществу с крупными кланами и имеют в сервитутах очень большое влияние… «Метелица», «Илона» и «Сезам» тоже наступают на пятки аристократам. Говорят, некоторые из бедных дворян являются их клиентами и предоставляют корпорантам свои гербы и юридики в качестве прикрытия…

– Садитесь, Кантемирова, – сказал Кузевич. – Обычно девушки в гораздо меньшей степени интересуются политикой, но… Каждый из вас – маг, и все вы будете вовлечены в эти игрища, раньше или позже. Никому не удастся остаться в стороне, увы… Поэтому я могу только поприветствовать вашу осведомленность, это поможет вам сделать верный выбор.

Мы с Элькой переглянулись. Что у меня, что у нее выбора особенного не было. Точно так же, как Карлайлу было плевать, что я никогда не имел дела с Грозными, так и врагам Ермоловых будет феерически пофиг на то, что она – Кантемирова. Если, конечно, мы не поженимся, и она не возьмет мою фамилию.

Я аж подзавис от этой мысли.

– И что же – после того, как мы выйдем из колледжа, я и, например, Басманов и Кочубей с Адашевым будем вынуждены убивать друг друга? – спросил Макс Серебряный. – Плевал я…

Кузевич только грустно улыбнулся:

– На самом деле, выбор у вас один: или стать государевым человеком, уйти в опричнину, или – работать на благо родного клана. Перебежчиков нигде не любят. Так что да, возможно, вам придется убивать друг друга… Но! Это вовсе не значит, что вы должны превратиться в скотину, Серебряный. Только вы определяете, как себя вести в каждой конкретной ситуации, помните это… А еще помните: нынешняя наша ситуация уникальна тем, что у нас есть Государь, но он по объективным причинам своих обязанностей исполнять не может! Если бы он был в добром здоровье и твердой памяти, то, как это было не раз – остановил бы усобицу после месяца боев и назначил бы арбитраж. Но сейчас, несмотря на то, что Триумвират сосредоточил в своих руках всю полноту власти, покуситься на то, что происходит внутри юридик, царевичи не могут. Иначе они настроят против себя всю аристократию…

– А почему бы не… – подала голос Наталья Воротынская и тут же замолчала, как будто испугавшись своей мысли, а потом изменила реплику так, чтобы она прозвучала как вопрос: – Скажите, а бывало, чтобы Государь уходил с престола добровольно или – по болезни?

– Иван Четвертый удалился в Александровскую Слободу в 1575 году и отрекся от престола в пользу Симеона-Булата, – ответил Иван Ярославович. – Это самый известный случай. Правда, он потом вернулся по многочисленным просьбам аристократии и народа. Еще был Федор Третий – он передал власть своему единственному сыну и постригся в монахи. И нет, я не думаю, чтобы царевичи отстранили отца от власти из-за того, что он находится в несознательном состоянии.

– А почему? – спросила Воротынская, широко раскрыв глаза.

– Потому, Наталья, что мы на своем веку можем наблюдать удивительное политическое явление, какого Твердь не наблюдала пару сотен лет, не меньше: царственные братья дружны между собой и не имеют ни малейшего желания воевать друг с другом за престол! – отчеканил Кузевич. – А теперь берем в руки планшеты, открываем раздел «Тесты», находим тему «Феодальные усобицы»…

– Но десять минут до звонка-а-а-а-а! – взвыли студенты.

– Ничего-ничего. Я накину всем по баллу, – утешил нас молодой преподаватель. – Каникулы завершились неделю назад, пора заканчивать с раскачкой и включаться в работу!

Решать тест было странно, учитывая тот факт, что основными действующими лицами кровавых событий конца восьмидесятых – начала девяностых годов двадцатого века были деды и отцы тех, с кем я учился.

Коалиция Серебряных и Вяземских (Свет и Огонь) тогда враждовала с альянсом Демидовых (Земля) и Воротынских (Вода). Пожарские по старой памяти резались с Морозовыми, а Ермоловы в очередной раз схлестнулись с Ород-Равом, пытаясь потеснить сибирских лаэгрим. И это я только навскидку, ориентируясь на фамилии однокурсников, перечислил, замятня тридцать лет назад шла страшная, аристократы рубились повсюду – от Белостока до Владивостока! До двадцати войн за десять лет! А потом наш Государь вошел в силу и бардак прекратил. Нашел, куда направить силушку богатырскую своих буйных вассалов…

Эти – воевали, а в земщине в это время бушевали страшные дефициты, выдавали по килограмму сахара в одни руки, вонючая, с желтизной, скумбрия считалась деликатесом, веерные отключения электроэнергии были в порядке вещей, а зарплату заводчанам выдавали продукцией завода. Например – радиаторами. Или подшипниками.

А в сервитутах шла своя война всех против всех: банды, группировки и корпорации просто пилили имущество, денежные потоки и рынки сбыта, не глядя на попутные жертвы. Прямо скажем: богохранимое Отечество представляло собой тогда зловонную клоаку. Я этого не видел, я родился гораздо позже… Читал – много, это да. У деда Кости имелись подшивки прессы, и волосы дыбом вставали от этих газетных колонок, напечатанных убористым шрифтом на дрянной бумаге… Но Рус – он пережил нечто подобное. У них там на Земле тоже все было плохо в это время, пока человек, который взял власть, не стал действовать решительно и беспощадно. Королев помнил и эту чертову скумбрию, и макароны на завтрак, обед и ужин…

– Ты чего? – спросила Эля, когда мы вышли в коридор. – Не хмурься, смотреть страшно! Нормально зарешал все?

– Норма-а-ально, – откликнулся я и приобнял ее за талию. – Что у нас теперь?

– Алхимия! – сказала она, заглянув в расписание. – Лабораторная. Будем снова мучить алкагест. Вот же глупости, а? Ну, невозможно его создать в товарных количествах, это уже научно и магнаучно доказано! И в чем тогда смысл? Парацельс придумал, Бонавентура добыл пару капель, а нам теперь мучайся!

У меня в кармане завибрировал телефон, я достал его и глянул на экран.

– Ого! – сказал я.

– Что значит – ого?

– Для меня посылка от ИвАнова! Сигурд Эрикович пишет, мол, ему с курьером привезли.

– Это который Гутцайт? – прищурилась Элька. – А ИвАнов – из того красивого дома в Ингрии?

– Ага, – кивнул я. – Они.

– Слу-у-у-шай, а возьмешь меня с собой? – она сложили руки умоляюще и глянула на меня своими глазищами.

– О! – обрадовался я. – День перестает быть душным! Вечером погоним в Саарскую Мызу, за посылкой! И пожрем у Гутцайта…

– Ну, что значит «пожрем»? – обиделась она. – Я думала – свидание!

– Нет, Элька, ты просто пока не в курсе. Я закажу тебе библейскую похлебку, долму и сочни. И ты поймешь, что значит «пожрем!» А свидание у нас будет потом, когда мы возьмем кофе и поднимемся на второй этаж!

– Ага! – кивнула она и счастливо заулыбалась. – А что мне надеть?

Умеют же девушки озадачить! Откуда мне знать, что ей надеть?

– Надевай что хочешь, все равно – зима на дворе, на «Козодое» не поедем. Пошли, сначала с алкагестом разберемся, а там что-нибудь придумаем… – потащил ее в сторону лаборатории я.

А она и не сопротивлялась.

* * *

Глава 2

Борщ из старого петуха

В мире, где правит магия, а в Хтони бегают существа, сама жизнь которых противоречит здравому смыслу, пытаться рационально объяснить некоторые вещи – дохлое занятие. Я все думал о произошедшем в Лукоморье, о том, как глупо попался Карлайл, о своей над ним победе… Абсурд, чистой воды абсурд!

Похоже – его появление в моей Библиотеке стало результатом срабатывания активной ментальной защиты, чем-то вроде мгновенной контратаки. Он планировал это заранее, как удар последнего шанса. Но при этом – сюрпризом для упыря оказались мои методы взаимодействия с менталом и – мои особые отношения с книгами. Магия – это только на пятьдесят процентов наука. Вторая половина – это наитие, интуиция, воображение, что-то тонкое и неуловимое, не поддающееся логике сухих формул и графиков. Именно эта ее часть в мою пользу и сыграла.

Очень хотелось поговорить обо всем этом с кем-то умным и знающим, но Ян Амосович, кажется, избегал меня или просто был сильно занят, я никак не мог поймать его в кабинете без посторонних. Дед Костя – он даже попрощался со мной очень сухо, чем заставил задуматься о природе наших с ним отношений. Может быть – мое воспитание для него было просто отработкой долга, обязанностью, которую он на себя взвалил? Самым подходящим кандидатом казался отец, но… Но мне все еще хотелось дать ему в морду. Хотя, конечно, тем, что мама – жива, он меня купил.

Признаться честно – сейчас я испытывал к нему чувство определенной благодарности – хотя бы за то, что он просто оставил меня в покое на некоторое время. Я был благодарен своему отцу, да. Человеку, который засрал мне всю жизнь.

Я бы не простил его, если бы он оказался каким-нибудь опричным полковником, не простил бы, если бы он был Юсуповым, Гагариным, Белозерским или каким угодно другим аристократом. Но Грозный – это Грозный. Это самая сложная работа в мире – быть Грозным в Государстве Российском. Я же не дурак – требовать от одного из четырех самых влиятельных людей на одной шестой части суши, чтобы он нянькался со мной, играл в солдатики и за ручку на аттракционы водил… Хотелось бы, конечно, детства, как в фильмах про счастливые семьи: чтоб хлеб на костре жарить вместе и засыпать под сказки на ночь, но – мир в принципе штука несправедливая. У кого-то отец – алкаш, у другого – умер, у третьего – многоженец, у четвертого – великий писатель, который срать хотел на все, кроме своих книжечек. Мой родитель еще – не самый худший, получается. Заботился как мог, исходя из существующего положения дел. Пусть и чужими руками. В итоге-то я неплохо так устроился!

Грешно было жаловаться, сидя на заднем сидении офигительного электрокара в обнимку с шикарной девушкой.

Нас с Элей от ворот колледжа забрали Цубербюллеры на представительном внедорожнике. Не «Урса», конечно, а «Илона» – но бизнес-класса, с климат-контролем, мониторами повсюду и встроенным массажером под каждым сидением. Элька тут же стала тыкать во все кнопки и теперь жмурилась и ежилась, подставляя спину разогретым до оптимальной температуры валикам внутри обивки.

– Я давно спросить хотел, – я взял ее ладошку в свою руку. – Вот когда я тебе питахайю дарил – ты удивлялась, личи мы вместе кушали – для тебя это было в новинку, теперь ты от массажера балдеешь… Ты же дочка миллиардера! Ермоловы – это же ого-го! А ты вовсе никакая не изнеженная и не расфуфыренная, готовить умеешь, в походе не ноешь, с дробовиком обращаешься – загляденье…

– Сам ты зафуфы… нафуфы… Ай, ну тебя! – она ткнула меня кулачком в плечо. – Ты же видел моего отца! Он выглядит как сумасшедший злодей-профессор из глупых фильмов не потому, что не может иначе, а потому, что хочет! У меня была комната с черными стенами, стол, стул, кровать, книжки и завтрак, обед, ужин по расписанию. И ни минутки свободного времени! Я никогда не чувствовала себя принцессой в сказочном замке, все больше – загнанной поняшкой… Уроки, индивидуальные занятия, танцы, боевая подготовка, постоянные переезды. Какая тут питахайя? Какие массажные кресла? Так что отстань и дай расслабиться. А лучше…

Кантемирова потянулась через меня, нажала на какие-то кнопочки, валики заработали и внутри моего сидения. Блин, это было и вправду классно! Я откинул голову и шумно выдохнул, чувствуя, как постепенно превращаюсь в желе.

– Аллес гут, йа? – обернулся и радостно оскалился бородатый Ганс Цубербюллер. – Это мы сами сделали, своими лапками! Мы с Фрицем! Юные фройляйн такое любят, йа-йа! Они потом очень добрые к таким работягам, как мы.

Эля подозрительно на него уставилась, но потом лениво отмахнулась и продолжила наслаждаться механическим массажем. А я по-новому взглянул на двух братьев-бизнесменов. С гномами всегда так – непонятно, сколько им лет. Вообще-то Фриц и Ганс, похоже, едва-едва вступили в возраст кхазадской зрелости, по человеческим меркам им было бы лет тридцать. А по фактическим, гномским – может быть, сорок? Они вообще чуть медленнее взрослеют, кхазады. Молодые мужики, в общем. Так почему бы фигуристых фройляйн на тачке и не покатать?

– Это… – сказал второй брат – Фриц, который сидел за рулем. – Мин херц, я так понимаю, что Гутцайт будет тебе что-то предлагать. Мы хотим, чтобы ты знал: на кхазадов Ингерманландии ты можешь рассчитывать. Не только на Гутцайта.

Я вздохнул и выключил массажер. «Мин херц» – это они у Людвига Ароновича подхватили. Меня теперь все знакомые гномы так зовут.

– Значит, могу рассчитывать? – переспросил я. – И почему ты решил мне об этом заявить прямо сейчас?

– О! – глаза кхазада в зеркале заднего вида прищурились. – У меня есть наитие, что ты вырастешь в великого человека. Станешь личностью не меньшей величины, чем Сигурд Эрикович – среди кхазадов. Кажется, даже большей. Может быть, назначат тебя лет через десять замминистром или даже – министром… Ш-ш-ш-шайзе, то есть – думным дьяком! Или мэром Ингрии. Ш-ш-шайзе…

– Я понял, – я пристукнул кулаком по переднему сидению. – Аронович напел?

– Ты – талантливый, предприимчивый, перспективный волшебник. Все знают, как ты орудовал в Ингрии во время Инцидента. И Титов – не твоя настоящая фамилия, всякий, кто поглядит в твои глаза, это поймет… Как я раньше не видел, а? Дас ист фантастиш…

Вот это я от него и хотел услышать. Отвод глаз начал слетать всерьез, и мне следовало озаботиться его обновлением – пусть и не таким мощным, как получилось у Кощея. Снова нужно было учиться.

За окном замелькали уютные дома и засыпанные снегом скверы Саарской Мызы. Впереди виднелась громада Публичного дома культуры. Фриц Цубербюллер аккуратно припарковал машину у входа, я покинул салон первым, обежал «Илону» с тыла и открыл дверцу Эле.

Когда Эльвира уже поставила ножку в отороченном мехом сапожке на заснеженный тротуар, над нашей головой с гулом турбин прошествовало звено дирижаблей, сверкающих металлическими бортами и искрящееся самоцветами.

– О! – сказал Ганс. – Демидовы полетели Нарышкиным мозги вправлять.

На крыльцо вышел Сигурд Эрикович Гутцайт, задумчиво провожая взглядом дирижабли.

– Надо с Витебском связаться, по поводу льна договориться. Чувствую, подскочит в цене, – сказал он. – Нарышкиным – конец. Аллес вирд бренне, аллес вирд зешторт. Нечего было яблочникам продаваться. Жалко льнозавода, правда, лен – правильный материал…

Мы с Кантемировой переглянулись: вот и подтверждение догадкам Эльки! Гутцайт просто так про «яблочников» говорить бы не стал, не такой он мужик.

– Ну, пойдемте, пойдемте! – сделал гостеприимный жест «не такой мужик». – У нас тут уже и борщ поспел: из старого петуха с гречкой!

Эльвира умоляюще глянула на меня:

– Ты обещал долму! Я не хочу есть борщ с гречкой! Это какое-то извращение…

– Нет-нет-нет, фройляйн, у них тут потрясающие борщи! – принялись уверять Эльку Цубербюллеры. – Вчера у них был с медвежатиной и можжевельником, мы чуть бороды не сожрали! А извращение – это с вяленым инжиром, но тоже – вкусно, йа!

Из окна вдруг выглянула физиономия Людвига Ароновича. Он скорчил рожу, а потом стал манить нас к себе: это сломило волю девушки к сопротивлению, потому как Лейхенберга она любила искренне. И он ее – тоже, даже звал ее внучкой. А раньше пенял мне, что я, мол, зря с Ермоловой связался! А как узнал Эльку поближе – так в любой спорной ситуации не сторону «мин херца» выбирал, а за «внучу» впрягался и конфетками ее подкармливал. Вот и доверяй после этого старым друзьям… Переобулся в воздухе!

* * *

Стоило признать: борщ из старого петуха вышел офигенный. И пампушки с чесноком – просто объедение, и сметана – густейшая… Я подозревал, что это – особая гутцайтошная магия, превращать любой обед в обжираловку! Даже Элька сёрбала и вздыхала мечтательно. Раньше я за ней такого никогда не замечал.

– Михаил, можно вас на несколько минут? – привстал Сигурд Эрикович, и я тут же засобирался.

Он ко мне – со всем уважением, так что не вижу причин, почему я мог ему отказать. Я кивнул Эльке, и мы с кхазадом вышли из обеденного зала к лестнице, ведущей на второй этаж. Даже это чисто утилитарное пространство здесь было обставлено эклектично, но со вкусом: какие-то африканские маски, фигурки, мозаики, зеркала в золотых оправах – глаза разбегались от обилия любопытных и эстетичных деталей.

– Мин херц, – сказал Гутцайт. – Есть одна личная просьба. Понимаете, в последнее время у меня не жизнь, а светопреставление, множество мелких дел сыплются на меня, как из рога изобилия, и моя голова сильно болит. У меня мигрень, вот что. Как говорит мой доктор – на нервной почве… Таблеток я пить не хочу, к магам-целителям и тем более – к менталистам обращаться не могу. Пускать абы-кого в свою голову в моем положении – смерти подобно. Но вечерами болит страшно, вот я и подумал…

– Вы НАСТОЛЬКО мне доверяете? – поразился я.

– О… – Гутцайт поскреб лысину пальцами, которые были унизаны перстнями. – Да. Пожалуй – да. Вы ведь не станете болтать направо и налево… Да и куда не надо не полезете. Отзывы о ваших процедурах – самые положительные!

– Я согласен. Не сомневайтесь – буду исключительно деликатен. Поднимемся наверх? Мне нужно, чтобы вы были совершенно расслаблены.

Мы поднялись наверх, оказавшись среди в обширного пространства, которое Аронович в свое время обозвал «коровкингом». Люксовый такой коворкинг. Лепнина, зеленый бархат, иконы, картины, полки с книгами и произведениями искусства… Сигурд Эрикович подошел к большому секретеру, на котором стоял патефон, чем-то щелкнул, наложил пластинку, приладил иголку – торжественные аккорды загремели во всю мощь, Гутцайт уселся в одно из бархатных кресел и сказал:

– Приступайте.

Я встал за спинкой кресла, положил пальцы ему на виски и прикрыл глаза. Дверь была здесь: добротная, металлическая, с медной кованой ручкой. Я потянул за нее – и подался вперед, шагая внутрь сознания великого кхазада.

И тут же рассмеялся: Чертоги Разума Гутцайта представляли собой ни что иное, как Публичный дом культуры! Вот это да! Он в реальности создал себе точную копию своего внутреннего мира, или напротив – так свыкся со своей штаб-квартирой, что и память его визуализировалась таким занятным образом.