Текст книги "Пышка для главврача (СИ)"
Автор книги: Эвелин Найт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Глава 7
Глава 7
После той ночи всё изменилось.
Нет, мы не начали держаться за ручки в коридорах больницы и целоваться на виду у медсестёр. Мы вообще очень старательно делали вид, что ничего не происходит. Но получалось, честно говоря, так себе. Потому что когда двое людей, которые безумно хотят друг друга, работают в одном здании, скрывать это практически невозможно. Искры летели во все стороны.
Это началось как-то само собой. Он заходил в ординаторскую, когда там была только я, закрывал дверь на щеколду – у него был ключ от всех кабинетов, всё-таки главврач – и просто подходил. Без слов. Брал моё лицо в ладони и целовал так, что у меня подкашивались колени и выпадали из рук все истории болезни. Его губы были требовательными и мягкими одновременно, язык проникал глубоко, а руки уже блуждали по моему телу под халатом.
Или я забегала к нему в кабинет под предлогом «подписать историю болезни» и задерживалась на полчаса. Сначала мы правда пытались говорить о работе – честное слово, пытались. Но через пять минут я уже сидела на краю его стола, а он стоял между моих разведённых коленей и целовал меня, пока мы оба не начинали задыхаться.
– Ты понимаешь, что у меня через десять минут обход? – шептала я, пока его губы скользили по моей шее, а пальцы уже расстёгивали верхние пуговицы блузки.
– Отменяется, – бормотал он, не отрываясь от моего плеча.
– Ты главврач, ты не можешь просто отменить обход!
– Могу. Я главврач. Скажу, что задержался на совещании.
– Ты невозможный.
– Зато ты меня всё равно хочешь.
И он был прав. Я хотела его постоянно, каждую минуту. Это было как наваждение, как зависимость, от которой невозможно избавиться. Я ловила себя на том, что думаю о нём во время осмотра пациентов, во время планёрок, во время ночных дежурств. Его лицо стояло у меня перед глазами, его голос звучал в ушах, его запах преследовал меня повсюду.
Обеденные перерывы стали моим персональным адом и раем одновременно. Он заказывал еду в кабинет – якобы для рабочего совещания, – и мы ели, сидя на его диване, касаясь друг друга коленями. А потом еда забывалась, и начиналось другое. Его руки везде, мои стоны в его ладонь, его горячий шёпот: «Тише, тише… за дверью люди ходят».
Однажды он просто встал передо мной на колени, пока я сидела на диване с недоеденным сэндвичем в одной руке. Я даже не успела ничего понять. Он задрал моё платье, стянул трусики – резко, нетерпеливо – и прижался ртом к самому чувствительному месту. Я выронила сэндвич. Буквально выронила, и он упал на дорогой ковёр главврача, оставляя масляное пятно.
– Артём! Дверь не заперта!
– Заперта. Я запер, когда вошёл.
– Сэндвич упал!
– К чёрту сэндвич. Я хочу тебя.
Его язык творил невероятные вещи – он знал, где надавить, где обвести, где втянуть в рот. Он изучал меня, как изучают сложную операцию: тщательно, методично, запоминая каждую реакцию. Мои пальцы впивались в диванные подушки, голова откинулась на спинку, из горла вырывались сдавленные стоны. Я кусала губы до боли, чтобы не закричать, потому что за дверью действительно ходили люди – медсёстры, врачи, пациенты.
– Не сдерживайся, – прошептал он, отрываясь на секунду. – Я хочу слышать, как тебе хорошо.
– Там… люди…
– Плевать. Кусай меня, если хочешь.
Он снова прижался ртом, и на этот раз его язык двигался быстрее, настойчивее, а два пальца вошли в меня глубоко и загнулись, находя ту самую точку. Я вцепилась зубами в собственное запястье и кончила – сильно, пульсирующе, с его именем на губах, которое так и не сорвалось в полноценный крик только потому, что я прокусила себе руку.
– Ты сумасшедший, – выдохнула я, когда он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Абсолютно сумасшедший. У тебя нет инстинкта самосохранения.
– Зато ты довольна. Доедай сэндвич. Или что от него осталось.
Я посмотрела на ковёр. Сэндвич лежал маслом вниз. Масляное пятно расползалось по дорогой ткани.
– Там пятно.
– У меня есть ещё ковры. Иди сюда.
Он сел на диван, притянул меня к себе и просто обнял. Мы сидели так несколько минут – я на его коленях, растрёпанная, раскрасневшаяся, с задранным платьем и без трусиков. Он – с влажными от меня губами и совершенно безумными глазами.
– Знаешь, – сказал он тихо, поглаживая моё бедро, – я ведь раньше никогда таким не был.
– Каким?
– Таким… одержимым. Я всегда был карьеристом. Работа, операции, конференции. Женщины – постольку-поскольку. А тут я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Это пугает.
– Меня тоже, – призналась я. – Я вообще не планировала влюбляться.
– Влюбляться? – он приподнял бровь, и в его глазах зажёгся опасный, тёплый огонёк. – Ты сказала «влюбляться»?
– Оговорилась.
– Нет, не оговорилась. Ты сказала «влюбляться». Это прогресс, Кира Александровна.
– Заткнись, Волков.
– Поцелуй меня, и заткнусь.
Я поцеловала. И он действительно заткнулся – на несколько минут.
В тот же вечер он позвонил мне после работы. Я как раз выходила из душа, замотанная в полотенце, и думала, что приготовить на ужин.
– Я заеду за тобой в семь, – сказал он без предисловий.
– В смысле – заедешь? Куда?
– В ресторан. Надень что-нибудь красивое. То синее платье, которое было на банкете. Мы идём на свидание.
– На свидание? – я чуть не выронила телефон. – Ты и я? Как обычные люди? Без халатов, без больницы, без субординации?
– Как обычная пара, Кира. Ты и я. Я заказал столик в итальянском ресторане на набережной. Скажешь «нет» – я всё равно приеду и буду ждать у подъезда.
– Ты невыносим.
– Я знаю. Так ты наденешь платье?
Я надела. Конечно, надела. И провела перед зеркалом на полчаса больше обычного. Распустила волосы – пусть вьются, как хотят. Накрасила ресницы. Подвела глаза тонкой стрелкой. На губы – прозрачный блеск с лёгким ванильным ароматом. Посмотрела в зеркало и вдруг поняла, что улыбаюсь. Не криво, не скептически – а просто счастливо. Как девчонка, которая идёт на первое свидание с парнем, в которого тайно влюблена весь семестр.
Он ждал меня у подъезда. Прислонившись к чёрной машине, в тёмном пальто, с букетом белых роз. Увидев меня, он замер. Просто замер и стоял, не двигаясь, пока я шла к нему по дорожке.
– Ты чего? – спросила я, подходя ближе. – Замёрз?
– Любуюсь. Ты такая красивая, что у меня дыхание перехватывает. Вот эти твои бёдра в этом платье… я даже не знаю, дойду ли до ресторана. Может, пропустим ужин и сразу ко мне?
– Нет уж. Я красилась почти час. Вези.
Ресторан был маленький, семейный, с живой музыкой и свечами на столах. Мы сидели у окна, за которым мерцали огни набережной, и говорили обо всём на свете. О его детстве в маленьком городке, где он решил стать врачом после того, как сельский фельдшер спас его младшую сестру от пневмонии. О моей учёбе в меде, где я вечно была самой громкой и самой толстой на курсе, но получала «отлично» по всем клиническим дисциплинам. О дурацких фильмах ужасов, которые мы оба любили, и о книгах, которые мы оба читали. О том, как он ненавидит больничную бюрократию, а я ненавижу, когда пациенты благодарят не меня, а «кого-то там сверху».
Он оказался неожиданно остроумным. Язвительным, как и я. Мы перебрасывались шутками, как теннисными мячиками, и я ловила себя на мысли, что с ним мне просто хорошо. Не просто страстно – хорошо. По-человечески. Уютно. Будто я знаю его всю жизнь.
После ресторана мы пошли гулять по набережной. Он держал меня за руку, и его ладонь была большой и тёплой. Осенний ветер шевелил мои волосы и его пальто. Я чувствовала себя героиней какого-то дурацкого романтического фильма – и, чёрт возьми, мне это нравилось.
А потом начался ливень.
Не дождь – именно ливень. Стена воды, которая обрушилась с неба за три секунды, как будто кто-то наверху опрокинул гигантское ведро. Мы побежали к машине, хохоча как сумасшедшие, но добежали уже мокрые до нитки. Забрались внутрь, и я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Тушь потекла, причёска превратилась в мокрую мочалку, дорогое платье прилипло к телу.
– Отлично выгляжу, – констатировала я, пытаясь пальцами расчесать волосы. – Просто фотомодель. С обложки журнала «Мокрая кошка сегодня».
– Роскошно, – подтвердил он, отжимая волосы. – Как русалка, которую выбросило на берег. Загадывай желание.
– Хочу домой и сухую одежду.
– Это скучное желание. Загадай что-нибудь повеселее.
Он вдруг перестал смеяться. Посмотрел на меня – мокрую, растрёпанную, с размазанной тушью и прилипшими к щекам волосами, – и в его глазах зажёгся тот самый, уже знакомый мне опасный огонёк.
– Знаешь, что? – тихо сказал он.
– Что?
– Я обещал себе, что сегодня буду джентльменом. Только ужин, только разговоры, только прогулка. Никаких поползновений. Я хотел доказать тебе, что мне нужна не только твоя постель.
– И как, получается?
– Нет. Совершенно не получается. Ты сидишь мокрая, в этом чёртовом платье, которое облепило тебя так, что я вижу каждый изгиб, и я больше не могу притворяться джентльменом.
Он перегнулся через подлокотник и поцеловал меня. Мокрые волосы, мокрая одежда, запотевшие окна машины – всё это было нелепо и дико эротично одновременно. Я ответила на поцелуй, запуская руки под его мокрую рубашку. Мышцы перекатывались под моими ладонями, он дрожал – не от холода, нет.
– Джентльмены скучны, – прошептала я ему в губы, расстёгивая пуговицы рубашки. – Покажи мне плохого мальчика.
– Ты сама напросилась.
Дальше была борьба с мокрой одеждой. Платье липло к телу и не желало сниматься, его брюки намокли и застряли на щиколотках, мы смеялись, ругались, помогали друг другу и в процессе несколько раз стукались локтями и головами. Наконец мы кое-как перебрались на заднее сиденье – я сверху, он снизу, – и я оседлала его, упираясь коленями в кожаное сиденье.
– Доктор, – выдохнула я, начиная двигаться, медленно опускаясь на него, – кажется, у меня учащённое сердцебиение.
– Это взаимно, коллега, – его голос был хриплым, руки сжимали мои бёдра. – Но я настойчиво рекомендую продолжать терапию. Желательно без перерывов.
Я рассмеялась, но смех перешёл в стон, когда он притянул меня ближе и вошёл до конца. Я двигалась на нём – сначала медленно, дразняще, потом быстрее, чувствуя, как он заполняет меня, как его пальцы впиваются в мои ягодицы, как его дыхание сбивается.
Окна запотевали всё сильнее, создавая нам уютный кокон, отрезанный от всего мира. Дождь барабанил по крыше в каком-то диком ритме. Его губы нашли мою грудь – мокрое платье было спущено до талии, бюстгальтер куда-то исчез, – и он втянул сосок в рот. Я застонала громче, забыв, что мы на заднем сиденье машины, припаркованной на городской набережной.
– Тише, – выдохнул он, хотя сам дрожал и явно не мог контролировать громкость своих стонов. – Там люди… теоретически…
– Плевать, – ответила я его же словами. – Пусть смотрят.
Ритм нарастал. Я скакала на нём, упираясь ладонями в запотевшее стекло, оставляя на нём отпечатки. Он держал мои бёдра и встречал каждое движение, входя всё глубже. Кожа к мокрой коже. Его запах смешивался с моим, с запахом дождя и мокрой одежды.
А потом его рука скользнула между нашими телами, пальцы нашли клитор и нажали – ровно так, как нужно. Я выгнулась, закричала – уже не сдерживаясь, – и кончила так сильно, что перед глазами вспыхнули белые искры. Он кончил через несколько секунд, сжимая мои бёдра до синяков и рыча моё имя сквозь зубы.
Минуту мы просто сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь отдышаться. Дождь продолжал барабанить по крыше. В машине пахло нами и мокрой шерстью его пальто.
– Знаешь, – сказала я, уткнувшись носом в его плечо, – если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду трахаться с главврачом в машине под дождём, я бы покрутила пальцем у виска и вызвала санитаров.
– А теперь?
– А теперь я думаю – почему я не сделала этого раньше? Мы потеряли столько времени на эту дурацкую субординацию.
Он засмеялся и поцеловал меня в макушку.
– Поехали домой, русалка. К нам. Тебе надо высушиться, иначе опять заболеешь, а я этого не переживу.
– К тебе или ко мне?
– К нам. Теперь это «к нам».
Глава 8
Глава 8
Конечно, долго скрываться мы не могли.
В больнице слухи распространяются быстрее, чем внутрибольничная инфекция. Достаточно одного косого взгляда, одного случайно подслушанного разговора, одной слишком долгой задержки в кабинете главврача – и механизм запущен. Он работает безотказно, как часы, и разрушает репутации быстрее, чем некачественный антибиотик разрушает микрофлору кишечника.
Первой ко мне подошла Ирина Петровна. Наша старшая медсестра, ангел во плоти, женщина, которая проработала в этой больнице тридцать лет и видела всё – рождения, смерти, любови, разводы, скандалы, драки пьяных пациентов в приёмном покое и рождение новой жизни в лифте. Она просто села рядом в ординаторской, взяла мою руку в свои тёплые, сухие ладони и сказала:
– Кирочка, я всё знаю. И я за тебя очень рада. Ты заслужила хорошего мужчину. Но будь осторожна. Люди злые. Особенно те, кому не досталось.
Я не стала отпираться. Просто кивнула.
– Спасибо, Ирина Петровна.
– Он хороший, – добавила она тихо. – Я видела многих главврачей за эти годы. Этот – хороший. И он смотрит на тебя так, как мой покойный муж смотрел на меня. Держись за него.
Через три дня грянул гром.
Вернее, не гром – мерзкий, липкий шёпот за спиной. Кто-то из коллег – я до сих пор не знаю точно, кто именно, хотя у меня есть подозрения на одну даму из терапии, которая всегда слишком сладко мне улыбалась, – заметил нас вместе и разнёс сплетню по всей больнице. «Мелихова спит с Волковым». «Понятно теперь, почему её на все сложные случаи ставят – через постель карьеру делает». «Спальня до ординаторской довезёт». «Смотреть противно – такая корова, а туда же, прыгнула на начальника».
Я узнала об этом в женском туалете. Две медсестры обсуждали меня, стоя у раковин и поправляя макияж, не подозревая, что я сижу в кабинке и слышу каждое слово.
– Ты видела её? Такая толстая, а туда же – главврача охмурила. Видно, умеет что-то особенное, чего мы не знаем.
– Да брось, просто он в нашем городе недавно. На безрыбье, сама понимаешь, и рак рыба. Найдёт себе кого-нибудь поприличнее и бросит эту пышку.
Я вышла из кабинки. Медленно, спокойно. Подошла к раковине, вымыла руки с мылом, старательно, как перед операцией. Потом подняла глаза и посмотрела на них в зеркало. Они замерли, побледнев так, что даже тональный крем не скрывал.
– Девочки, – сказала я ровным, спокойным голосом, который дался мне огромным трудом. – Если у вас есть вопросы по моей квалификации – приходите на планёрку. Обсудим. Я покажу вам статистику выживаемости моих пациентов. Если есть вопросы по моим назначениям – подойдите, разберём. А если вопросы только по моей личной жизни и содержимому моей постели – оставьте их при себе. Или обсуждайте громче, чтобы я точно услышала. Хорошо?
Они что-то пролепетали и вылетели из туалета быстрее, чем пациент с диареей. Я осталась одна. Посмотрела на себя в зеркало – лицо спокойное, только желваки ходят. В душе была буря. Не от их слов – к словам я привыкла за много лет. От несправедливости. От того, что мой профессионализм, мои годы учёбы, мои бессонные ночи над пациентами, мои спасённые жизни – всё это перечёркивается одним-единственным фактом: я сплю с начальником. Как будто всё остальное не имеет значения. Как будто я – не врач, а просто «толстая баба, которая прыгнула на главврача».
Артёму, конечно, тоже досталось. Кто-то из заведующих отделениями – кажется, хирург Левченко, который сам метил на место главврача, – намекнул на «неэтичное поведение». Кто-то позвонил в минздрав с анонимной жалобой. Я видела, как Артём ходит мрачнее тучи, как сжимает челюсти, читая какие-то письма на компьютере.
– Я их уволю, – сказал он мне в тот же вечер, когда мы встретились у него в кабинете. – Всех, кто это начал. Вычислю и уволю к чёртовой матери.
– Не надо, – я взяла его за руку и почувствовала, как напряжены его мышцы. – Это ничего не решит. Уволишь одних – придут другие. Люди всегда будут говорить. Так устроен мир. Особенно мир женщин, которые работают в замкнутом коллективе.
– Я не позволю им поливать тебя грязью.
– А я и не в грязи, Артём. Я в белом халате. И я сама разберусь. Дай мне слово, что не будешь вмешиваться.
Он смотрел на меня недоверчиво, но я уже знала, что делать. У меня созрел план – безумный, отчаянный, но единственно возможный.
Через два дня было общее собрание коллектива. Явились все – врачи, медсёстры, административный персонал, даже санитарки, которых обычно на собрания не звали. Артём сидел во главе длинного стола – напряжённый, как натянутая струна, с каменным лицом. Я специально попросила слова в самом конце, когда основные вопросы уже обсудили и все начали потихоньку собираться.
Встала. Оглядела собравшихся. Человек сорок, не меньше. Сердце колотилось где-то в горле, но голос, когда я заговорила, звучал ровно и спокойно.
– Коллеги, я знаю, что обо мне говорят. Знаю, что обсуждают мою личную жизнь вместо моей работы. Поэтому давайте сразу – по фактам и без недомолвок.
В комнате повисла мёртвая тишина. Даже лампа перестала жужжать – или мне так показалось.
– Да, я сплю с Артёмом Сергеевичем. И да, это единственное, что не касается моей работы. Мой профессионализм не зависит от того, с кем я делю постель. Мои диагнозы не становятся хуже от того, что я счастлива. Мои пациенты не умирают чаще от того, что я женщина, которая нравится мужчине и которая нравится ему в ответ.
Я перевела дыхание и продолжила, глядя прямо на тех двух медсестёр из туалета, которые сидели в заднем ряду и пытались слиться со стульями:
– Если у кого-то есть вопросы к моим назначениям – давайте обсудим. К моим обходам – давайте разберём. К моей квалификации – приходите, покажу диплом, сертификаты, статистику выздоровлений. Но если вопросы только к моей юбке и её содержимому – то это не ко мне. Это к вам, к вашей воспитанности, к вашему профессионализму и к вашей совести. Спасибо за внимание.
Я села. Тишина стояла такая, что было слышно, как пищит чей-то кардиомонитор в коридоре.
А потом раздались аплодисменты. Первой захлопала Ирина Петровна – сидела в первом ряду со слезами на глазах и хлопала так, будто от этого зависела её жизнь. За ней – молоденький интерн из реанимации, Дима, который вечно меня боялся. Потом ещё несколько человек. Через минуту аплодировала добрая половина зала. Кто-то даже свистнул.
Артём смотрел на меня. Его лицо всё ещё ничего не выражало, но глаза… Глаза сияли. Гордостью. Восхищением. И такой любовью, что у меня перехватило дыхание.
Вечером он ждал меня у выхода из больницы. Молча взял за руку, усадил в машину и повёз к себе. Всю дорогу мы не разговаривали. Я чувствовала, как от него исходят волны напряжения – не злого, а какого-то лихорадочного, нетерпеливого, почти сексуального.
Когда дверь его квартиры захлопнулась за нами, он прижал меня к стене. Без предисловий. Без нежностей.
– Я чуть с ума не сошёл, – выдохнул он мне прямо в губы. – Слушая, как ты там стоишь одна против всех. Слушая, как они о тебе говорили за эти дни. Я хотел убить их всех, Кира. Каждого, кто посмел раскрыть рот.
– Я сама, – прошептала я, обхватывая его лицо ладонями. – Я должна была сама. Понимаешь? Иначе я бы никогда себя не простила.
– Ты невероятная. Ты самая сильная женщина, которую я когда-либо знал. И ты моя. Слышишь? Моя.
Его поцелуй был жадным, почти агрессивным. Он срывал с меня одежду – не играя, не дразня, не спрашивая разрешения. Утверждая права. Заявляя на меня свои права перед всем миром. Блузка полетела на пол, юбка – туда же, чулки – в разные стороны. Я отвечала тем же: расстёгивала его рубашку так, что пуговицы брызнули во все стороны, кусала его плечо, царапала спину ногтями, оставляя красные полосы.
Мы переместились в спальню, не разрывая поцелуя, натыкаясь на стены и мебель, и рухнули на кровать. Я оказалась сверху – и воспользовалась этим. Оседлала его, прижала его запястья к подушке над головой.
– Моя очередь, – выдохнула я. – Ты всё время был сверху. Теперь я.
Я целовала его – шею, грудь, живот, – спускаясь всё ниже. Его мышцы дрожали под моими губами, дыхание сбивалось, он стонал, когда я втягивала в рот его сосок, когда проводила языком по дорожке волос на животе. Когда мои губы сомкнулись вокруг него, он выгнулся и вцепился пальцами в простыни.
– Кира… чёрт…
– Нравится? – спросила я, отрываясь на секунду.
– Ты ещё спрашиваешь…
Я продолжила – медленно, дразняще, используя язык и губы так, как он учил меня все эти недели. Он был солёным на вкус, горячим, пульсирующим, и я чувствовала, как он теряет контроль – его бёдра двигались мне навстречу, пальцы запутались в моих волосах, из горла вырывались хриплые, гортанные стоны.
– Я сейчас кончу, – выдохнул он. – Кира, остановись, я хочу быть внутри тебя…
Я отпустила его и поднялась выше. Он перевернул нас одним движением – снова оказался сверху, – и вошёл в меня так глубоко, что я вскрикнула. Мы двигались яростно, почти жестоко, будто пытаясь впечатать друг друга в саму вечность. Его пальцы сжимали мои бёдра так, что завтра будут синяки. Мои ногти оставляли следы на его спине. Кровать скрипела и билась изголовьем о стену в каком-то бешеном ритме.
– Я люблю тебя, – сказал он вдруг. Громко. Чётко. Глядя мне прямо в глаза и не прекращая двигаться. – Я люблю тебя, Кира Мелихова. И мне плевать, кто что скажет. Ты моя. Навсегда.
– Я тоже тебя люблю, – ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Дурака такого. Главврача невыносимого.
Он засмеялся и поцеловал меня. Оргазм накрыл нас почти одновременно – мощный, оглушительный, сотрясающий всё тело. Я выкрикнула его имя, не сдерживаясь, и он крикнул моё в ответ, вжимаясь в меня до последнего миллиметра и дрожа всем телом.
Потом мы лежали, переплетённые, мокрые, счастливые до какого-то щенячьего восторга. Я положила голову ему на грудь и слушала, как бьётся его сердце – часто, сильно, надёжно.
– Я уволюсь, – сказал он вдруг.
– Что? – я приподнялась и посмотрела на него. – Ты с ума сошёл?
– Из больницы. Уволюсь. Так будет правильно. Ты останешься, будешь строить карьеру, ты это заслужила. А я найду другое место. Без сплетен. Без субординации. Без всего этого дерьма.
– Но ты же главврач… Ты всего полтора месяца как вступил в должность…
– Я хирург в первую очередь. А не чиновник. Найду клинику, где нужен хороший хирург. Или открою свою. Неважно. Важно, чтобы ты была спокойна и счастлива. Чтобы никто не смел говорить о тебе гадости. Чтобы ты могла работать и спать по ночам, не думая, кто там что шепчет за спиной.
– Артём…
– Что?
– Ты точно невыносимый.
– Зато твой, – он поцеловал меня в макушку. – Навсегда твой. И хватит спорить. Я всё решил.
Я прижалась к нему крепче и закрыла глаза. По щекам текли слёзы – счастливые, тёплые. Он гладил меня по спине и молчал.
