Текст книги "Пышка для главврача (СИ)"
Автор книги: Эвелин Найт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава 5
Глава 5
Самое смешное – на следующий день я написала ему сообщение.
Серьёзно. Как последняя трусиха. Достала телефон, набрала текст, перечитала раз пять, исправила запятые и отправила. Сухое, официальное, как врачебное заключение о смерти: «То, что произошло вчера, было ошибкой. Стресс, адреналин, недосып. Давайте сделаем вид, что ничего не было и продолжим работать в нормальном режиме».
Ответ пришёл через полторы минуты. Одно слово: «Хорошо».
И всё. Ни «почему», ни «давай поговорим», ни «Кира, это была не ошибка». Просто «хорошо». Я смотрела на экран телефона, на это дурацкое «хорошо», и чувствовала себя полной дурой. Чего я ждала? Что он будет умолять меня? Что прибежит с цветами, конфетами и признаниями в вечной любви? Что напишет поэму о моих глазах? Это же Артём Волков – ледяной принц, скальпель в человеческом обличье, гений хирургии и мастер эмоциональной недоступности. Он не бегает за женщинами. Женщины бегают за ним. И я только что пополнила их ряды.
«Так даже лучше, – убеждала я себя, глядя в зеркало в ординаторской. – Так проще. Мы взрослые люди, коллеги, переспали после стрессовой ситуации, бывает. Гормоны, адреналин, эндорфины. Никто никому ничего не должен».
Зеркало смотрело на меня скептически.
Целых три дня мы идеально играли в «ничего не было». Это был театр двух актёров, достойный премии «Золотая маска». На планёрках он обращался ко мне исключительно «Мелихова» и только по рабочим вопросам. Я отвечала тем же – «Артём Сергеевич», «да, конечно», «будет сделано». Никаких лишних взглядов. Никаких случайных прикосновений. Даже в лифте, когда мы однажды оказались вдвоём, он стоял в противоположном углу и смотрел на табло с этажами так, будто там транслировали захватывающий блокбастер. Образцово-показательная субординация. Медсёстры, которые уже начали перешёптываться, разочарованно замолчали. Ирина Петровна смотрела на меня с сочувствием, но ничего не говорила.
А на четвёртый день он вызвал меня в архив.
Ну, не в подвал, конечно. В архив. Но это звучало немногим лучше. Архив находился в цокольном этаже – пыльное, полузаброшенное помещение с рядами металлических стеллажей, уходящих под самый потолок. Туда редко кто заходил, разве что стажёры, которых посылали поднимать старые истории болезней. Идеальное место, если хочешь спрятать труп. Или, скажем, вытрясти из подчинённой всю душу.
– Мелихова, зайдите в архив, – его голос по внутренней связи звучал абсолютно нейтрально. – Нужно поднять историю болезни пациентки Семёновой за две тысячи пятнадцатый год. Она может быть связана с текущим пациентом из четвёртой палаты – возможно, наследственная патология.
– А почему я? У вас что, нет стажёров для таких поручений?
– Потому что вы лучше всех разбираетесь в дифференциальной диагностике наследственных заболеваний. И потому что я попросил. Это проблема?
– Никак нет, Артём Сергеевич.
Я скрипнула зубами и пошла. В конце концов, он начальник, а я всё ещё врач, который дорожит своей работой и не хочет получить выговор за невыполнение распоряжения.
В архиве было тихо, пыльно и сумрачно. Единственная лампочка под потолком горела вполнакала, отбрасывая длинные тени от стеллажей. Пахло старой бумагой, книжной пылью и чем-то ещё – может, плесенью, может, временем. Я нашла нужный год, встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки. Чёртов рост, чёртовы полки, чёртов Волков со своими заданиями.
– Помочь?
Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Он стоял в проходе между стеллажами – руки в карманах белого халата, лицо абсолютно бесстрастное. Но глаза… У него были сумасшедшие глаза. Горящие, голодные, абсолютно не вяжущиеся с этим спокойным лицом.
– Я сама справлюсь.
– Да бросьте. Уроните всё на себя. Или на меня. И то и другое одинаково нежелательно.
Он подошёл ближе – неумолимо, как ледокол, – легко достал нужную папку с верхней полки, но не отдал её мне. Вместо этого положил на соседний стеллаж и встал прямо передо мной. Близко. Неприлично, невозможно, умопомрачительно близко. Я чувствовала тепло его тела, запах его парфюма – всё тот же древесный, с горьковатой нотой, – и моё предательское сердце снова пустилось вскачь.
– Ошибку не замять, Кира, – тихо сказал он, и от звука моего имени, произнесённого этим низким голосом, у меня по позвоночнику побежали мурашки. – Я чувствую, как ты дрожишь, когда я просто прохожу мимо. Как у тебя сбивается дыхание, когда мы встречаемся в коридоре. Как ты сжимаешь руки в кулаки, чтобы не коснуться меня.
– Не дрожу. И не сжимаю.
– Дрожишь. Сжимаешь. Вот как сейчас.
Он не прикасался ко мне. Вообще. Только стоял и говорил, но его голос – низкий, обволакивающий, интимный – делал с моим телом невероятные, постыдные вещи. Я чувствовала, как соски твердеют под блузкой, как низ живота наливается знакомой горячей тяжестью, как между ног становится влажно. Он стоял в полуметре от меня, даже не касаясь, а я уже была готова кончить от одного его голоса.
– Я помню вкус твоей кожи, – продолжал он, не отводя от меня своих серых глаз. – Помню, как ты пахнешь ванилью, даже когда моешься больничным мылом. Помню, какие звуки ты издаёшь, когда я вхожу в тебя глубоко – вот такой тихий, горловой стон, будто тебе больно и хорошо одновременно. Помню, как ты сжимаешься вокруг меня, когда кончаешь. Я не могу это забыть, Кира. Я пробовал – не получается. Ты думаешь, я могу просто сделать вид, что ничего не было?
– Артём Сергеевич…
– Артём. Когда мы одни, я Артём. Никакого Сергеевича. И я хочу тебя снова. Сейчас. Прямо здесь.
Его пальцы наконец коснулись меня – легко, почти невесомо, провели по моей руке от запястья до локтя, оставляя за собой дорожку мурашек и горящей кожи. Я стояла, парализованная его голосом, его близостью, его запахом, и не могла пошевелиться.
– Я хочу изучить тебя всю, Кира. Каждый изгиб, каждую родинку, каждую складочку. Хочу попробовать тебя на вкус – медленно, не торопясь, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться, потому что больше не можешь терпеть. Хочу, чтобы ты забыла слова своего бывшего придурка. Хочу, чтобы ты смотрела на себя моими глазами.
– Я не… – голос сорвался на шёпот.
– Будешь. Ещё как будешь.
Его ладонь легла на моё бедро, смяла ткань халата и платья под ним. Большой палец нащупал резинку чулка, скользнул под неё – к обнажённой, горячей коже, – и погладил. Мои колени подогнулись.
– Волков, у вас пунктик на пышках? – выпалила я, хватаясь за сарказм как за спасательный круг. – Или это какой-то синдром спасателя в терминальной стадии? Вас в детстве обидела худая девочка?
Он вдруг рассмеялся. Искренне, с хрипотцой, запрокинув голову. Его пальцы всё ещё лежали на моём бедре, чуть поглаживая.
– У меня пунктик на тебе, Кира. Только на тебе. И ты это прекрасно знаешь. Весь этот сарказм, весь этот «Артём Сергеевич», всё это «я пышка и не в вашем вкусе» – это просто стена, которой ты от меня загораживаешься. Но стена уже рухнула. И мы оба знаем, что ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.
Он убрал руку с моего бедра. Отступил на шаг. Взял с полки папку и протянул мне.
– История болезни Семёновой. Иди работай. Но помни – я не отступлю.
И ушёл. Просто повернулся и ушёл, оставив меня в пыльном архиве – с дрожащими коленями, горящими щеками, сбитым дыханием и абсолютно, позорно мокрыми трусиками. Я стояла, прижимая к груди дурацкую папку, и смотрела на дверь, за которой он исчез. В голове билась только одна мысль: «Он сведёт меня с ума. Просто сведёт с ума. И я, кажется, не против».
Глава 6
Глава 6
Я заболела.
Неделя сумасшедших смен, стресс, недосып, нервное напряжение и это дурацкое метание между «хочу его» и «нельзя» сделали своё чёрное дело. В понедельник утром я проснулась с температурой тридцать восемь и пять, больным горлом, ломотой во всём теле и полным отсутствием желания жить. Даже любимый кофе пах как отрава. Я позвонила Ирине Петровне, прохрипела в трубку, что беру больничный, и провалилась обратно в подушку, как в спасительную бездну.
Весь день я спала урывками, пила чай с лимоном и мёдом, глотала парацетамол и смотрела какие-то дурацкие сериалы по телевизору, не вникая в сюжет. Где-то в середине дня поняла, что забыла заказать лекарства и еду, но сил вставать и идти в аптеку не было. К вечеру температура немного спала – до тридцати семи и шести, – но я всё равно чувствовала себя развалиной. Растрёпанные волосы, красный распухший нос, старая пижама с единорогами, которая помнила ещё мои студенческие времена, – то ещё зрелище. Смотреть на себя в зеркало было страшно, поэтому я просто не смотрела.
В дверь позвонили около восьми вечера.
Я, честно говоря, подумала, что это доставка из аптеки – я всё-таки нашла в себе силы сделать онлайн-заказ примерно час назад. Поэтому, не глядя в глазок и не накидывая халат, распахнула дверь – и замерла с открытым ртом.
На пороге стоял Артём.
В гражданской одежде. Тёмно-синие джинсы, серый свитер крупной вязки под горло, кожаная куртка нараспашку. В одной руке – объёмный пакет из аптеки, в другой – пакет из супермаркета, из которого торчали апельсины и какой-то хлеб. И смотрит на меня этим своим фирменным взглядом – цепким, оценивающим, но теперь с явной примесью беспокойства.
– Ты? – тупо спросила я, шмыгая носом.
– Я. Впустишь? Или так и будем стоять на сквозняке?
– Откуда ты знаешь мой адрес?
– Ирина Петровна сказала. Я позвонил ей утром, спросил, почему мой лучший врач не на работе. Она сказала, что ты слегла с температурой, и дала адрес – на случай, если нужно будет что-то привезти. Я решил, что нужно.
– Ты позвонил старшей медсестре, чтобы узнать мой адрес?
– Да. И купил лекарства. И еду. И апельсины – в них витамин С. Ты впустишь меня или мне стоять тут и читать лекцию о пользе цитрусовых через порог?
Я отступила, пропуская его. Он вошёл в мою маленькую прихожую, огляделся – вешалка с пальто, стопка книг на тумбочке, пара моих любимых ботанических принтов на стенах – и хмыкнул:
– Мило. Уютно. Примерно так я и представлял.
– Не наглей, Волков. Я не при параде и вообще тебя не приглашала.
Он развернулся ко мне и внимательно, очень внимательно осмотрел с головы до ног. Красный распухший нос. Растрёпанный пучок на макушке, из которого во все стороны торчали волосы. Старая пижама с выцветшими единорогами и надписью «I believe in magic». Пушистые тапочки в виде кроликов. И улыбнулся – так, как никогда не улыбался в больнице. Тепло. По-домашнему. Нежно.
– Ты прекрасна, – сказал он тихо, но абсолютно серьёзно.
– У тебя, видимо, тоже температура поднялась. Или проблемы со зрением. Это вообще-то грипп, а не гламурная фотосессия.
– Температура у тебя. У меня зрение в полном порядке. И я вижу перед собой красивую женщину, которая болеет и нуждается в заботе. Иди на диван, я сейчас всё сделаю.
Он по-хозяйски прошёл на кухню, и я услышала, как он гремит чайником, открывает шкафчики, что-то достаёт. Я была так вымотана, что не стала спорить. Просто заползла обратно под плед на диване, свернулась калачиком и закрыла глаза.
Через пятнадцать минут он принёс мне большую кружку с чаем – там была малина, лимон, мёд и, кажется, ещё что-то, может, имбирь. Чай был идеальной температуры – горячий, но не обжигающий. Он сел рядом на диван, и я почувствовала, как прогнулись пружины под его весом. Его прохладная ладонь легла на мой лоб – профессионально, как врач врачу.
– Тридцать семь и шесть. Уже лучше. Утром было выше?
– Тридцать восемь и пять. Сейчас получше.
– Жаропонижающее пила?
– Парацетамол. В шесть вечера.
– Хорошо. Давай ещё чай, и я сделаю тебе нормальный ужин. Что ты ела сегодня?
Я попыталась вспомнить. Кажется, в обед был бульон из кубика. Или это было вчера?
– Не помню.
– Ясно. Значит, ничего.
Он поднялся и ушёл на кухню. Через полчаса передо мной стояла тарелка с куриным бульоном – настоящим, домашним, с морковкой, вермишелью и зеленью. Я не знаю, где он взял курицу в восемь вечера, но подозреваю, что в пакете из супермаркета было не только это.
– Ты умеешь готовить? – спросила я, пробуя бульон. Он был идеальным.
– Я хирург. Работа с ножом – моя специальность.
– Это даже смешно. Ты шутишь. Великий и ужасный Артём Волков шутит.
– Я много чего умею, Кира. Ты просто ещё не всё знаешь.
Повисла пауза. Я доела бульон, он забрал тарелку, вернулся и снова сел рядом. Ближе, чем нужно. Ближе, чем позволяют правила приличий. Я чувствовала тепло его бедра, касающегося моего, и моё сердце снова начало ускоряться – но теперь уже не от температуры.
– Зачем ты пришёл? – спросила я тихо. – Честно. Не про Ирину Петровну.
Он помолчал, глядя на меня. Потом ответил:
– Беспокоился.
– О персонале? О статистике посещаемости?
– О тебе. Только о тебе. Ты не «персонал», Кира. Ты – женщина, которую я не могу выкинуть из головы. Когда Петровна сказала, что ты болеешь, я чуть с ума не сошёл. Представлял тебя здесь одну, с температурой, без еды. Я не мог не приехать.
Он взял у меня кружку, поставил на столик. Потом медленно наклонился и поцеловал меня – нежно, осторожно, едва касаясь, будто спрашивая разрешения. Я не оттолкнула. У меня не было ни сил, ни желания. Я хотела этого поцелуя с того самого момента, как увидела его на пороге с дурацким пакетом апельсинов.
– Сейчас ты скажешь, что я не в твоём вкусе, – прошептал он, оторвавшись от моих губ. – Я знаю эту твою мантру наизусть. Выучил за все эти недели.
– А разве нет? – мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.
Вместо ответа он начал меня раздевать.
Медленно. Очень медленно. Так медленно, что я чувствовала каждое прикосновение его пальцев как отдельную ласку. Сначала он отбросил плед в сторону. Потом взялся за верхнюю пуговицу моей пижамной кофты – расстегнул, глядя мне в глаза. Вторую. Третью. Его пальцы были уверенными, не дрожали – пальцы хирурга. Я не двигалась. Просто смотрела, как он справляется с пуговицами, и чувствовала, как внутри что-то разжимается – какой-то старый, тугой узел, который я завязала много лет назад после ухода Серёжи.
Кофта упала на пол. Я осталась в одном бюстгальтере – простом, хлопковом, без кружев. Инстинктивно попыталась прикрыться руками, но он перехватил мои запястья.
– Нет. Не прячься.
Наклонился и поцеловал моё плечо – туда, где начинается изгиб шеи. Потом ключицу. Потом ложбинку между грудями, которая виднелась над чашечками бюстгальтера. Его губы были тёплыми, мягкими и невероятно нежными. Он не спешил – он исследовал моё тело так, как обещал: медленно, смакуя каждый сантиметр, будто пробовал редкое блюдо.
– Потрясающая грудь, – прошептал он, расстёгивая застёжку бюстгальтера. Она поддалась не сразу, и он тихо выругался, а я улыбнулась. Чашечки упали, освобождая меня, и я услышала его судорожный, резкий вдох. – Тяжёлая, полная, с такими тёмными сосками… Я мечтал попробовать её с того самого дня, как увидел тебя в этом платье на банкете.
Его губы сомкнулись вокруг моего соска, и я выгнулась, застонав. Он ласкал языком – круговыми движениями, медленно, потом быстрее, потом снова медленно, – посасывал, легонько покусывал, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то глубоко внизу живота. Вторая его рука уже гладила мой живот, спускаясь ниже, к резинке пижамных штанов. Пальцы скользнули под неё, нащупали влажные, горячие складочки, и он глухо застонал мне прямо в грудь:
– Ты уже мокрая… вся мокрая… и это только от того, что я целую твою грудь…
– Артём… – я уже не говорила, а хрипела. – Пожалуйста…
– Что «пожалуйста»? Скажи. Я хочу услышать.
– Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, возьми меня.
Он стянул с меня пижамные штаны вместе с трусиками – одним движением, резко, контрастируя с предыдущей нежностью. Я осталась полностью обнажённой на диване – раскрасневшаяся от температуры и возбуждения, с блестящими глазами и припухшими от поцелуев губами. А он всё ещё был одет – в свитер и джинсы, – и это было несправедливо. Я потянулась к нему, схватилась за край свитера.
– Сними. Я тоже хочу тебя видеть.
Он помог мне – стянул свитер через голову, потом футболку. Я снова увидела его торс, который помнила с той ночи, и провела ладонями по груди, по животу, по этим твёрдым мышцам, которые дрожали под моими прикосновениями. Добралась до ремня на джинсах – расстегнула сама, дрожащими пальцами, чувствуя, как он смотрит на меня сверху вниз, тяжело дыша. Джинсы полетели на пол, боксеры – туда же.
Он лёг рядом, притянул меня к себе. Кожа к коже. Горячий, твёрдый – везде. Его эрекция упиралась мне в живот, и от одного ощущения этой твёрдой, пульсирующей тяжести у меня перехватило дыхание.
– Посмотри на меня, Кира.
Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. В нём было столько желания, столько нежности, столько какого-то почти болезненного обожания, что у меня защипало в глазах.
– Ты сводишь меня с ума. Вся. Твои бёдра, твой живот, твоя грудь, твои чёртовы ямочки на щеках, твой острый язык, твой смех. Ты самая желанная женщина, которую я когда-либо встречал. Ты понимаешь это?
– Артём…
– Нет. Не перебивай. Я хочу, чтобы ты услышала. Чтобы запомнила. Ты не «пышка». Не «не в моём вкусе». Ты – красивая, умная, сексуальная женщина, и я хочу тебя постоянно, каждую минуту. На работе, дома, во сне, наяву. Ты поселилась в моей голове и не выходишь.
Я не ответила словами. Вместо этого притянула его к себе и поцеловала – глубоко, жадно, с языком, кусая его губы так же, как он кусал мои. Он застонал мне в рот и опустился ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по моему телу.
Сначала грудь – одну, потом другую, тщательно, не пропуская ни сантиметра. Потом живот – его язык обвёл мой пупок, и я дёрнулась, засмеявшись. Потом ниже – бёдра, внутренняя сторона, колени. Он целовал меня везде, не торопясь, и к тому моменту, когда его плечи раздвинули мои ноги, я уже дрожала и всхлипывала от желания.
– Артём, не надо… я там… я не…
– Надо. И ты прекрасна. Везде.
Его горячее дыхание обожгло самую чувствительную точку. А потом – его язык. Господи, его язык. Первое прикосновение было лёгким, почти невесомым, как вопрос. Потом увереннее – широкое движение снизу вверх, собирающее мою влагу. Он застонал, и я почувствовала вибрацию его стона внутри себя.
– У тебя потрясающий вкус, – прошептал он, отрываясь на секунду. – Я могу заниматься этим часами.
И продолжил. Он вылизывал меня – медленно, методично, чередуя широкие движения языка с точечными, обводя клитор по кругу, посасывая его, слегка покусывая. Мои пальцы вцепились в его волосы, бёдра дрожали, из горла вырывались абсолютно бессвязные звуки – какие-то всхлипы, стоны, обрывки его имени. Я была на грани – так близко, что перед глазами плыли цветные пятна.
– Пожалуйста… Артём… пожалуйста… я сейчас…
Он ввёл в меня два пальца – глубоко, до упора, – и нажал на точку внутри, о существовании которой я даже не подозревала. Его язык продолжал ласкать клитор, пальцы двигались внутри меня, и этого сочетания оказалось достаточно. Оргазм взорвался внутри – яркий, ослепительный, оглушительный. Я выкрикнула его имя, выгибаясь дугой, впиваясь пятками в диван, а он продолжал ласкать меня, продлевая удовольствие, пока я не рухнула обратно на подушки, дрожа, всхлипывая и пытаясь поймать воздух ртом.
– Иди сюда, – выдохнула я, притягивая его к себе. – Пожалуйста, иди сюда, я хочу тебя внутри.
Он поднялся выше, и я попробовала свой вкус на его губах – терпкий, солоноватый. Он вошёл в меня – медленно, давая почувствовать каждый сантиметр. Мы смотрели друг другу в глаза. Это было не траханье у стены, как в прошлый раз. Это было соединение. Слияние. Я обхватила его бёдра ногами, притягивая глубже, и он застонал, уткнувшись лицом в мою шею.
– Кира… ты невероятная… такая узкая, такая горячая…
– Двигайся. Пожалуйста, Артём. Трахни меня.
Он начал двигаться – сначала медленно, растягивая удовольствие. Но я хотела больше. Я вцепилась ногтями в его ягодицы, притягивая ближе, насаживаясь глубже, и он понял. Ускорился. Его толчки стали резче, жёстче, глубже. Диван скрипел под нами в каком-то диком ритме. Мои стоны становились громче, и он зажимал мне рот поцелуем – не потому, что боялся, что кто-то услышит, а потому, что хотел проглотить каждый мой звук.
Второй оргазм подкрался незаметно – не взрывной, как первый, а тягучий, глубокий, волнами расходящийся от низа живота. Я выгнулась, застонала ему в губы, и он кончил следом – с моим именем на губах, вжимаясь в меня до упора, дрожа всем телом.
Потом мы лежали молча. Моя голова покоилась на его плече, его пальцы лениво перебирали мои спутанные волосы. За окном шёл дождь – тихий, уютный. В комнате было тепло и пахло чаем с малиной, нами и чем-то ещё – может, счастьем.
– Я, кажется, влюбился, – сказал он вдруг, глядя в потолок.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
– Что?
– То, что слышала. Я влюбился в тебя, Кира Мелихова. В твои ямочки на щеках, в твой острый язык, в твои дурацкие принципы «не спать с начальством», в твою пижаму с единорогами и в то, как ты пахнешь ванилью, даже когда болеешь. Я люблю тебя.
– Это просто секс, – прошептала я. – Просто гормоны, адреналин, окситоцин. Ты просто… это после оргазма. Все так говорят.
– Это не просто секс, Кира. Это не просто секс уже очень давно. С того самого дня, как ты начала спорить со мной на планёрке. Я тогда вышел и понял, что пропал. Полностью. Ты сама знаешь.
Я закрыла глаза. Знала. Конечно, знала. С самого первого взгляда, с самого первого спора, с самого первого поцелуя в ординаторской, который я так безуспешно пыталась забыть.
– Я боюсь, Артём. Честно. Боюсь, что ты наиграешься и уйдёшь. Что однажды проснёшься утром, посмотришь на меня и поймёшь, что я – не то, что тебе нужно. Что ты достоин кого-то более… более подходящего. Более соответствующего твоему статусу. Более красивой, более стройной, более…
Он приподнялся на локте и посмотрел на меня серьёзно, без тени улыбки. Его пальцы легли на мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.
– Кира, мне тридцать пять лет. Я не мальчик. Я знаю, чего хочу. Я видел достаточно женщин – и стройных, и модельных, и каких угодно. Мне не нужна «подходящая». Мне нужна ты. Конкретно ты. С твоими формами, с твоим смехом, с твоими ямочками и с твоим невыносимым характером. Ты – та женщина, которую я искал. Понимаешь?
Я не ответила. Просто прижалась к нему крепче и закрыла глаза. За окном шумел дождь, а внутри, под всеми слоями страха, неуверенности и старых обид, распускалось что-то тёплое. Что-то, чего я не чувствовала уже много лет. Что-то очень похожее на надежду.
И на любовь.
