Текст книги "Пышка для главврача (СИ)"

Автор книги: Эвелин Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 3

Глава 3

Три дня. Я продержалась три дня.

Три дня я мастерски его избегала, используя все доступные приёмы конспирации. Передавала информацию о пациентах через Ирину Петровну и других медсестёр – мол, занята, не успеваю, пусть передадут. Исчезала из ординаторской при первых признаках его появления, как таракан при включении света. На планёрках садилась в самом дальнем углу, уткнувшись в планшет с таким сосредоточенным видом, будто решала уравнение теории струн. В столовую вообще перестала ходить – ела бутерброды на посту, как в старые добрые интернатурские времена. Игнорировать так игнорировать – у меня богатый опыт по этой части.

Он, казалось, принял правила игры. Не вызывал меня в кабинет, не пытался остаться наедине. На планёрках обращался исключительно по фамилии и только с профессиональными вопросами. Но его взгляды стали ещё более откровенными. Тяжёлыми. Голодными. Будто он вёл безмолвный счёт – сколько я ещё продержусь, прежде чем сорвусь и сама приду к нему.

Я срываться не собиралась. Я вообще собиралась жить дальше: работать, лечить людей, есть вкусную еду и не думать о том, как его губы чувствовались на моих. Не думать. Не думать!

Получалось отвратительно. Каждую ночь я ворочалась в постели, вспоминая этот поцелуй. Каждое утро просыпалась с мыслью о нём. Каждый раз, заходя в ординаторскую, ловила себя на том, что ищу его глазами.

На третий день я нашла на своём рабочем столе плитку шоколада. Хорошего, швейцарского, с цельным фундуком и карамельной крошкой – именно такой, какой я люблю, хотя никогда никому об этом не говорила. Под плиткой лежала маленькая записка, написанная размашистым мужским почерком на обрывке рецептурного бланка: «Для восстановления нейронных связей после тяжёлой смены. И просто так. А.В.»

Я прочитала. Покраснела. Потом рассмеялась в голос, напугав проходящую мимо медсестру Людочку, которая чуть не выронила лоток с пробирками.

– Кира Александровна, у вас всё в порядке?

– Всё отлично, Людочка. Просто коллега передал привет.

Господи, он ещё и с юмором. Вот за что мне это? Ну почему я не могла влюбиться в какого-нибудь скучного бухгалтера из налоговой, который пахнет офисной бумагой и говорит только о квартальных отчётах?

Шоколад я, конечно, съела. И записку не выбросила – аккуратно сложила и спрятала в карман халата. Для отчётности. Чтобы помнить, какой он коварный тип. И чтобы злиться на него, а не на себя.

В пятницу был больничный банкет. Юбилей нашего заведующего отделением – пятьдесят пять лет, дата круглая, пропустить нельзя. Я честно пыталась отмазаться, придумывая неотложные дела, но Ирина Петровна, наш ангел-хранитель во плоти, проработавшая в этой больнице тридцать лет и видевшая всё, сказала: «Кира, не дури. Иди. Платье красивое надень, туфли, а не эти твои кроксы, и будь человеком. Хватит уже в халате ходить, людей пугать».

Пришлось идти. Спорить с Ириной Петровной – всё равно что спорить с тектонической плитой. Бесполезно и чревато последствиями.

Я надела то самое платье. Тёмно-синее, почти чёрное при искусственном освещении, но при свете отливающее глубоким сапфировым оттенком. V-образный вырез – достаточно глубокий, чтобы намекать, но не настолько, чтобы кричать. Ткань мягко обнимала талию, скользила по бёдрам, спускалась чуть ниже колена. Никаких рюшей, никаких «балахонов для пышек» – просто хорошее платье, которое сидело так, будто его сшили специально для меня. Я покрутилась перед зеркалом, и вдруг – впервые за очень долгое время – подумала: «А я ничего». Не «сойдёт для моего размера». Не «лицо симпатичное, если не смотреть ниже». Просто – красивая женщина с формами, которые в этом платье выглядят чертовски аппетитно. Я даже подмигнула своему отражению и сказала: «Ну, Кира, давай покажем этому столичному снобу, что он теряет».

Надо ли говорить, что, когда я вошла в банкетный зал, первым, кого я увидела, был он.

Артём стоял у барной стойки с бокалом минеральной воды и разговаривал с начмедом. Тёмно-серый костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротом – без галстука, верхняя пуговица свободна, открывая ямочку между ключицами. Он что-то говорил, жестикулировал бокалом, но, заметив меня, замер на полуслове. Поставил бокал на стойку. Медленно, очень медленно обвёл меня взглядом – с головы до ног, – и я буквально увидела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Он извинился перед начмедом, даже не глядя на него, и пошёл ко мне. Целенаправленно. Как ракета, захватившая тепловую цель.

– Добрый вечер, Кира Александровна.

– Добрый вечер, Артём Сергеевич.

Он взял мою руку и поднёс к губам, но не поцеловал – задержал в своей, глядя на меня поверх моих костяшек.

– Вы сегодня… – он сделал паузу, подбирая слово. – Сногсшибательны. Я серьёзно. Я сейчас чуть не забыл, о чём говорил с Николаем Петровичем.

– Спасибо. Вы тоже выглядите неплохо для человека, который всю неделю спал по четыре часа и оперировал как проклятый.

– Вы следите за моим графиком?

– Я слежу за расписанием операционных. По долгу службы.

– Конечно. По долгу службы.

Мы обменялись ещё несколькими светскими фразами – о погоде, о больничных новостях, о юбиляре, – но это была лишь оболочка. Тонкая плёнка цивилизованности, под которой кипело что-то гораздо более горячее, тёмное и опасное. Весь вечер я чувствовала его взгляд на себе. Каждый раз, оборачиваясь, встречалась с ним глазами. Он не танцевал, хотя несколько женщин из персонала явно намекали. Не пил алкоголь – только минералку. Не флиртовал с молоденькими интернами, которые стайками кружили вокруг нового красивого начальника, как мотыльки вокруг лампы. Он просто стоял и смотрел на меня. Ждал.

Примерно через час я вышла на балкон подышать. Зал был душным, музыка слишком громкой, а мои мысли – слишком громкими, чтобы оставаться среди людей. Прохладный осенний ветерок приятно холодил разгорячённую кожу. Город внизу мерцал огнями – жёлтые окна домов, красные габариты машин, неоновая реклама супермаркета на углу. Я облокотилась на перила и глубоко вздохнула.

– Вы замёрзнете.

Я обернулась. Конечно, он. Кто же ещё. Никто другой не стал бы выходить за мной на холодный балкон.

– Я на минуту. Подышать.

– Я тоже.

Он встал рядом, облокотившись на перила так близко, что наши плечи почти соприкасались. Мы помолчали. Ветер шевелил его волосы, и я заметила, что они немного вьются, когда не зализаны гелем, – это делало его моложе и как-то… человечнее, что ли.

– Кира, – его голос стал ниже, интимнее, – хватит бегать.

– Я не бегаю.

– Бегаете. Три дня. Я считал. И я устал бегать за вами.

– Никто не просил вас бегать. Я вообще не просила вас ничего.

– Не просили. Но я всё равно бегаю. Как идиот.

Он шагнул ближе и прижал меня к холодным металлическим перилам, упираясь руками по обе стороны от моей талии. В клетку. В капкан. В ловушку, из которой невозможно выбраться, не коснувшись его. Я должна была возмутиться, оттолкнуть его, сказать что-то едкое, остроумное, уничтожающее. Вместо этого я просто смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как бешено колотится моё сердце.

– Я не на работе, – тихо сказал он. – Сейчас я не ваш главный врач. Сейчас я просто мужчина, который безумно, до потери сна, хочет одну невероятную женщину.

– Артём…

– Вы мне снитесь, Кира. Каждую ночь. Я просыпаюсь в три утра и не могу уснуть, потому что думаю о вас. О вашем голосе. О ваших глазах – они у вас серо-зелёные, как море перед штормом. О том, как вы кусаете губу, когда нервничаете или обдумываете сложный диагноз. Я так больше не могу. Я пробовал не думать – не получается. Пробовал думать о работе – ещё хуже, потому что на работе вы повсюду.

Его ладонь легла на мою талию – горячая, тяжёлая, уверенная. Большой палец погладил через тонкую ткань платья – медленно, чувственно, очерчивая изгиб от талии к бедру. Второй рукой он взял меня за подбородок и приподнял моё лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.

– Один поцелуй, – прошептал он. – Всего один. Настоящий, без дураков. Если после него ты скажешь «нет» – я отступлю. Честное слово. Клянусь.

Я ничего не успела ответить.

Его губы накрыли мои, и это было совсем не так, как в ординаторской. Медленно. Тягуче. Он целовал меня, будто пробовал на вкус дорогое вино, – смаковал, изучал, наслаждался. Его язык мягко скользнул по моей нижней губе – влажно, горячо, – и я приоткрыла рот, впуская его. Тихий, жалобный стон вырвался из моей груди, и я почувствовала, как он улыбнулся в поцелуй – удовлетворённо, по-мужски.

Его ладонь скользнула вверх по моему бедру, задирая подол платья. Пальцы коснулись обнажённой кожи над чулком – кружево, резинка, горячая плоть, – и меня будто током ударило. Я вцепилась в лацканы его пиджака, сминая дорогую ткань, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе. Он оторвался от моих губ и прочертил дорожку поцелуев по шее – вниз, к ключицам. Я запрокинула голову, подставляясь, и услышала его хриплый смешок.

– Твоя кожа пахнет ванилью и чем-то ещё – чем-то тёплым, твоим. Я схожу с ума, Кира.

– Артём, нас могут увидеть… – выдохнула я, но даже не попыталась отстраниться.

– Плевать. Пусть видят.

Его губы добрались до края выреза моего платья. Он поцеловал ложбинку между грудями – влажно, горячо, с нажимом языка, – и мой стон стал громче. Я чувствовала, как его пальцы сжимают моё бедро всё крепче, как его тело прижимается к моему – твёрдое, горячее, требовательное. Сквозь ткань его брюк я ощутила его возбуждение – твёрдая, настойчивая выпуклость, которая упиралась мне в низ живота. Это отрезвило. Не полностью – но достаточно, чтобы я поняла: ещё минута, и я отдамся ему прямо на балконе, на глазах у всего коллектива.

Он тоже это понял. Вдруг отстранился – резко, одним движением. Тяжело дыша, глядя на меня потемневшими, почти чёрными от расширенных зрачков глазами.

– Я хочу тебя всю, Кира. Целиком. Каждый изгиб, каждый сантиметр. Но не здесь. Не на балконе, как мальчишка, который не умеет себя контролировать. Когда ты перестанешь убегать – ты придёшь сама. И я заставлю тебя забыть все твои «я пышка» и «я не в твоём вкусе». Я покажу тебе, какой я тебя вижу.

Он отпустил меня и сделал шаг назад. Поправил пиджак, провёл ладонью по волосам, приводя их в порядок. Ни на секунду не отвёл от меня глаз.

– Спокойной ночи, Кира Александровна. Не задерживайтесь на балконе – действительно холодно.

И ушёл.

Я осталась одна – дрожащая, с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. Колени подкашивались. Внизу живота тлел жар, которого я не испытывала уже много лет. Трусики были влажными насквозь, и я была благодарна тёмной ткани платья, которая ничего не выдавала.

«Он играет со мной, – стучало в висках. – Это всё игра. Охота. Он просто хочет завоевать неприступную крепость и бросить, когда получит своё. Я для него – вызов, галочка в списке побед».

Но где-то глубоко внутри, там, где живут интуиция и глупое, наивное женское сердце, я знала: это не игра. По крайней мере, не для меня.

И самое страшное – я знала, что приду.

Рано или поздно.

Глава 4

Глава 4

Я пришла.

Не сразу, конечно. Ещё неделю я держалась из последних сил. Ходила на работу с каменным лицом, лечила пациентов, пила кофе в ординаторской и делала вид, что того разговора на балконе никогда не было. Артём, надо отдать ему должное, не давил. Вообще. Он вернулся к своей роли холодного, корректного начальника, и это бесило меня даже больше, чем его откровенные взгляды. Как будто ничего не было. Как будто он не прижимал меня к перилам, не шептал мне в ухо те самые слова, от которых у меня до сих пор всё переворачивалось внутри при одном воспоминании. Как будто он не целовал меня так, что я забыла собственное имя.

А потом случилась та самая ночь.

Тяжелейшая авария на трассе – фура вылетела на встречку, смяла легковушку и микроавтобус. Пять пострадавших, трое в реанимацию в критическом состоянии. Мы работали почти восемь часов без перерыва. Я, Артём, ещё двое хирургов и бригада из трёх медсестёр. В операционной было жарко, душно, пахло кровью, антисептиком и адреналином – этот запах ни с чем не спутаешь, он въедается в кожу и волосы, и ты чувствуешь его ещё несколько дней. Мы с ним ассистировали друг другу, передавали инструменты, перебрасывались короткими фразами – «зажим», «отсос», «тампон», «давление падает, добавьте дофамин» – и я вдруг поняла, что мы работаем как единый организм. Как будто всегда так было. Как будто наши руки знали друг друга задолго до этого дня, до этой больницы, до этой операционной.

Когда последнего пациента – молодого парня двадцати трёх лет с разрывом селезёнки и внутренним кровотечением – перевели в палату интенсивной терапии, стрелки на часах показывали начало пятого утра. За окном уже серело – тот самый предрассветный час, когда мир замирает перед новым днём. Я вышла из операционной, стянула маску, шапочку, сдёрнула бахилы и просто прислонилась спиной к холодной кафельной стене, чувствуя, как гудят ноги и дрожат руки. Адреналин уходил, оставляя после себя звенящую пустоту и дикую, нечеловеческую усталость, которая накатывала волнами.

– Кофе? – раздался над ухом знакомый низкий голос.

Я повернула голову. Артём стоял рядом – такой же вымотанный, с тёмными кругами под глазами, в хирургическом костюме, который облеплял его плечи и грудь. Волосы взлохмачены после шапочки, на лбу – красная полоса от хирургической маски. И всё равно он был невозможно, до скрежета зубовного красив в этом своём измотанном виде.

– Кофе, – выдохнула я, чувствуя, что голос сел. – И, может быть, сразу цианистый калий. Для полного счастья.

Он тихо рассмеялся – устало, но искренне, – и кивнул в сторону своего кабинета:

– Пойдём. У меня есть нормальный кофе, не та бурда из автомата, которую вы тут пьёте.

Надо было сказать «нет». Надо было пойти в ординаторскую, выпить растворимой гадости, принять душ и поехать домой отсыпаться. Но я слишком устала, чтобы бороться. Слишком устала, чтобы притворяться, что я не хочу пойти с ним. Что я не хочу его. Что я всё ещё могу сопротивляться.

В кабинете было темно – только настольная лампа горела жёлтым пятном на полированной столешнице. Он включил кофемашину, и комната наполнилась горьковатым, уютным ароматом свежемолотых зёрен. Я опустилась на кожаный диван у стены, вытянула гудящие ноги в белых больничных кроксах и закрыла глаза. Господи, как же я устала. Каждая мышца ныла, веки были свинцовыми, в голове стоял туман.

– Держи.

Он протянул мне чашку – из хорошего фарфора, а не из пластикового стаканчика. Кофе был чёрный, без сахара, именно такой, какой я люблю. Я не помнила, чтобы говорила ему об этом. Наши пальцы соприкоснулись на ручке чашки, и по моей руке пробежала дрожь – не от холода, от него. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Не как начальник. Не как коллега. Как мужчина, который устал ждать и больше не намерен.

– Кира, – тихо сказал он, забирая у меня чашку и ставя её на стол. – Иди ко мне.

Это не было приказом. Это была просьба. И я сама сделала шаг. Поставила чашку, подошла к нему вплотную, встала на цыпочки – он был выше меня почти на голову, – обвила руками его шею и прижалась губами к его губам.

– К чёрту, – выдохнула я ему в рот. – К чёрту всё. Я больше не могу. Я хочу тебя.

Дальше всё было как во вспышке – яркой, горячей, ослепительной. Он подхватил меня под бёдра, легко, будто я ничего не весила, прижал спиной к стене, и я обхватила его ногами, чувствуя, как его ладони скользят под свободную хирургическую футболку. Его пальцы легли на мою голую спину – горячие, жадные, чуть шершавые от постоянного мытья и антисептиков. Мы мешали друг другу, путались в завязках хирургических штанов, смеялись и ругались шёпотом, сталкиваясь носами и зубами.

– Чёртовы больничные тряпки, – прорычал он, дёргая завязку на моих штанах. – Кто вообще придумал эти дурацкие завязки?

– Сам такой, – огрызнулась я, пытаясь стянуть его футболку через голову. Он помог – дёрнул её сам, отбросил куда-то в угол, – и я наконец увидела его торс. Без рубашки, без халата, просто мужчина. Широкие плечи, рельефная грудь с тёмными сосками, которые тут же напряглись под моим взглядом, плоский живот с дорожкой тёмных волос, уходящей под резинку хирургических штанов. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как перекатываются мышцы, как бьётся его сердце – часто, сильно, в унисон с моим. Мои пальцы нащупали маленький шрам у него на боку, и он вздрогнул.

– Аппендицит, – выдохнул он. – В детстве.

– Боевое ранение.

– Ага. Схватка с аппендиксом.

Я засмеялась, но смех перешёл в стон, когда его руки наконец справились с завязками моих хирургических штанов. Ткань упала к моим щиколоткам, за ней – простые хлопковые трусики. Его ладонь легла на моё обнажённое бедро – горячая, широкая, требовательная – и сжала, потянула вверх, задирая мою ногу выше. Пальцы скользнули между ног, и он застонал сквозь зубы.

– Ты мокрая… вся мокрая… я чувствую даже сквозь перчатки… подожди…

Он сдёрнул перчатки, отбросил их, и его обнажённые пальцы коснулись меня там. Я вскрикнула – слишком громко, слишком откровенно, – и он зажал мне рот поцелуем, глуша этот крик. Его пальцы скользили по моим складочкам, раздвигая их, поглаживая, а большой палец нашёл клитор и начал рисовать по нему круги – медленно, с нажимом. Я кусала его плечо, чтобы не заорать на всю больницу.

– Я хочу быть внутри тебя, – его голос дрожал и срывался. – Сейчас. Сейчас же. Я больше не могу ждать.

Он рывком спустил свои штаны и боксеры, и я наконец увидела его полностью. Горячий, твёрдый, пульсирующий – он был большим, но не пугающе, а именно так, как нужно, чтобы заполнить меня целиком. Я облизнула губы, и он поймал этот мой взгляд, застонал.

Одним глубоким движением он вошёл в меня до самого конца. Я вскрикнула – громко, не сдерживаясь, – и он поймал мой крик губами, проглатывая его. Заполнил меня так плотно, что дыхание перехватило, и на секунду замер, давая привыкнуть. Я чувствовала каждую его вену, каждую пульсацию внутри себя. Мои мышцы сжались вокруг него, и он выдохнул сквозь зубы:

– Кира… ты невероятная… такая узкая, такая горячая…

– Двигайся, – выдохнула я, впиваясь ногтями в его плечи. – Пожалуйста, двигайся.

И он начал двигаться.

Никакой нежности. Никаких медленных прелюдий. Только жадная, животная, дикая страсть, копившаяся все эти недели. Он вколачивал меня в стену – резко, глубоко, сильно, – и каждый толчок отдавался электричеством во всём теле, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Его пальцы сжимали мои бёдра так, что наверняка останутся синяки, но мне было плевать. Я хотела, чтобы остались. Хотела носить его метки.

– Тише… – выдохнула я, когда где-то за дверью послышались шаги и приглушённые голоса. Ранняя смена начала подтягиваться. – Тише, нас услышат…

– Плевать, – прорычал он, даже не сбавив темп. – Пусть слышат. Пусть все слышат, что ты моя.

Он наклонился и втянул в рот мой сосок – прямо через тонкую ткань хирургической футболки. Мокрое пятно расползлось по ткани, его язык кружил по набухшей вершинке, и я застонала, запрокидывая голову. Ощущения наслаивались друг на друга – его член внутри меня, его рот на моей груди, его пальцы на клиторе, – и я чувствовала, что долго не продержусь.

– Артём… я сейчас… я…

– Давай, – выдохнул он мне в шею. – Кончи для меня. Кончи на мне. Я хочу это почувствовать.

Оргазм накрыл меня внезапно – ослепительной, горячей, пульсирующей волной, которая родилась где-то внизу живота и разлилась до кончиков пальцев. Я выгнулась дугой, вскрикнула, и он тут же поймал мой крик губами, проглатывая его, продолжая вбиваться в меня. Внутри всё сжималось вокруг него, пульсировало, сжималось снова, и от этого он застонал – низко, гортанно, по-животному – и кончил сам, вжимаясь в меня до упора, дрожа всем телом. Я почувствовала, как горячая пульсация наполняет меня изнутри, и от этого меня накрыло второй, маленькой волной удовольствия.

Несколько минут мы просто стояли у стены, пытаясь отдышаться. Мои ноги всё ещё обвивали его бёдра, не желая отпускать. Его лоб прижимался к моему. Наши сердца колотились в унисон – быстро, гулко, оглушительно. Его дыхание смешивалось с моим.

– Это было… – начала я.

– Охренительно, – закончил он.

Я рассмеялась. Честное слово, просто рассмеялась в голос, хотя минуту назад стонала как последняя порнозвезда. Всё происходящее было настолько безумным, настолько неправильным, настолько противоречащим всем моим принципам и правилам, что оставалось только смеяться. Или плакать. Но смеяться было лучше.

Он осторожно опустил меня на пол. Мои ноги подкашивались, и он придержал меня за талию, не давая упасть. Я посмотрела на разбросанную по кабинету одежду, на сбитые в сторону диванные подушки, на его взлохмаченные волосы и припухшие от поцелуев губы – и вдруг почувствовала острый, парализующий укол паники.

– Мне надо идти, – быстро сказала я, наклоняясь за штанами.

– Кира, подожди. Давай поговорим.

– Нет, правда. Смена скоро начнётся. Мне надо… в душ. Привести себя в порядок. И вообще.

Я натянула хирургические штаны, кое-как завязала завязки, заправила футболку. Не смотрела на него. Боялась, что если посмотрю – останусь. А оставаться было нельзя.

– Кира.

– Артём, пожалуйста. Не сейчас. Я не могу сейчас.

Я почти выбежала из кабинета, не оборачиваясь. В коридоре было пусто – только далеко на посту гудела лампа и пикал какой-то монитор. Я прижалась спиной к холодной кафельной стене и закрыла лицо руками. Тело всё ещё пело и пульсировало, внутри всё ещё было влажно от него, на бёдрах наливались синяки от его пальцев, а в голове билась только одна мысль: «Что я наделала? Что я, чёрт возьми, наделала?»

Но где-то глубоко внутри, там, где живут интуиция и глупое, наивное женское сердце, я уже знала ответ. Я сделала именно то, что хотела сделать с того самого дня, как он впервые посмотрел на меня на планёрке. И это было лучшее, что я чувствовала за последние несколько лет.

И от этого было ещё страшнее.