Текст книги "Пышка для главврача (СИ)"

Автор книги: Эвелин Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Эвелин Найт
Пышка для главврача

Глава 1

Никогда не понимала этого всеобщего помешательства на «новом главвраче».

Честное слово. У нас в реанимации люди умирают – буквально, не фигурально, – а весь коллектив стоит на ушах, потому что какой-то столичный хирург-вундеркинд решил осчастливить нашу провинциальную больницу своим драгоценным присутствием. Медсёстры навели марафет – я таких укладок даже на выпускном в меде не видела. Начмед бегает с папками как ошпаренный таракан, даже санитарки новые халаты выбили через профсоюз. Цирк. Ей-богу, цирк с конями и духовым оркестром.

Я к этому цирку не имею никакого отношения.

У меня пациент в боксе номер три с отёком лёгких, и если я сейчас не скорректирую ему схему, до вечера он может не дожить. Так что все эти «ах, Артём Сергеевич, ох, какой мужчина» идут лесом, полем и ещё куда подальше. У меня работа. Настоящая работа, где люди умирают, если ты облажаешься.

Хотя, конечно, я слышала.

Высокий. Красивый. Холодный, как хорошо отточенный скальпель. Тридцать пять лет, не женат, и, по слухам, даже ни с кем не встречается – то ли карьерист до мозга костей, то ли характер настолько невыносимый, что ни одна женщина не выдерживает больше двух свиданий. Говорят, оперирует так, что хоть стой, хоть падай, – нейрохирургия, сосудистая, общая, кажется, он вообще всё умеет, гений-многостаночник. Ещё говорят, что характер у него – врагу не пожелаешь. Якобы в прошлой больнице медсёстры рыдали после его обходов, а один интерн вообще уволился, не выдержав интенсивности общения с великим светилом. Ну, знаете этот типаж: гений с замашками диктатора и искренним убеждением, что мир вращается вокруг его хирургической иглы.

В общем, я морально подготовилась. К встрече с очередным самцом-альфа-самцом, который будет смотреть сквозь меня, потому что такие, как я, для мужчин подобного склада – пустое место. Проверено. Подтверждено клинически. Зарубцевалось.

Я, знаете ли, девушка не модельной внешности. Скажем так: природа отсыпала мне щедрой рукой. И в грудь, и в бёдра, и в то самое место, которое поэты называют «пышными формами», а мой бывший – «жирком на боках, Кир, ну ты правда не хочешь в тренажёрный зал?». Бывшего, к слову, я послала два года назад в пешее эротическое путешествие вслед за его гантелями и протеиновыми коктейлями, и с тех пор моё сердце функционирует ровно, без аритмий и прочих кардиологических радостей. Потому что никаких мужиков. Особенно – никаких мужиков с работы. И уж тем более – никаких начальников. Это табу. Железобетонное правило, высеченное в граните моей души после того, как фитнес-тренер Серёжа пытался перекроить меня под свой стандарт куклы Барби.

Знала бы я тогда, во что ввяжусь, – может, сразу уволилась бы и уехала в другую область. Но кто ж знал.

Утренняя планерка. Душная комната с вечно мигающей лампой дневного света, запах растворимого кофе и антисептика – наша стандартная атмосфера, к которой я привыкла за пять лет работы. Все сидят с постными лицами, как школьники перед грозным завучем. Женская половина коллектива нервно поправляет причёски и одёргивает халаты. Мужская делает вид, что им вообще всё равно, но я вижу, как все подобрались. Я пристроилась с краю, мысленно перебирая назначения для бокса номер три. Пациент Сидоров, семьдесят два года, ХПН второй стадии, отёк лёгких на фоне декомпенсированной сердечной недостаточности. Стандартная схема не работает, нужно думать.

Входит.

Ну, что я могу сказать. Высокий – да, я со своими ста шестьюдесятью пятью сантиметрами достаю ему примерно до подбородка. Красивый – спорно. У меня лично от таких скулы сводит и желание ёрничать просыпается где-то в районе солнечного сплетения. Но объективно – да, хорош. Широкие плечи, узкие бёдра, дорогой костюм-тройка, который сидит как влитой – явно не из масс-маркета. Тёмные волосы зачёсаны назад, на висках чуть тронуты сединой. Взгляд – как лазерный прицел: методично обводит комнату, ни на ком не задерживаясь. На мне, разумеется, тоже.

– Доброе утро, коллеги. Я Артём Сергеевич Волков. С сегодняшнего дня я ваш главный врач. Прошу любить и жаловать.

Голос низкий, с ленивой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся и ещё не выпил кофе, но уже готов разносить подчинённых. Ни одной лишней эмоции. Я внутренне закатила глаза так сильно, что, кажется, на секунду увидела собственный мозг. «Прошу любить и жаловать» – серьёзно? Кто так говорит в двадцать первом веке?

Дальше начался ад.

Он по очереди вызывал заведующих отделениями – хирургия, терапия, кардиология, неврология – и каждому устраивал допрос с пристрастием. Сухо. Жестко. Без сантиментов. Никаких «коллега, расскажите о текущей ситуации» – только «почему такие показатели смертности за прошлый квартал?», «что с закупкой оборудования?», «почему не внедрён новый протокол лечения сепсиса?». Я смотрела на это и думала: «Господи, дай мне сил не попасть под раздачу». Но у судьбы, как водится, были совершенно другие планы.

– Пациент Сидоров, бокс три. Кто ведёт?

Я поднялась. Почувствовала, как взгляды коллег скрестились на мне, словно лучи корпоративного злорадства под увеличительным стеклом. Ну давай, Кира, не подведи. Покажи этому столичному выскочке, что у нас тут не деревенская амбулатория.

– Я веду. Мелихова Кира Александровна, врач-реаниматолог.

Он поднял на меня глаза, и что-то в них на долю секунды изменилось. Не могу точно сказать, что именно. Будто фокус сместился. Как будто он только что разглядел во мне человека, а не безликий белый халат пятьдесят второго размера. Его взгляд скользнул по моему лицу – глаза, губы, скулы – и вернулся к глазам.

– Рассказывайте.

Я рассказала. Чётко, сухо, с цифрами, показателями сатурации, данными ЭХО-КГ и прогнозами. Он слушал, не перебивая, только иногда вставлял вопросы, на которые я отвечала без запинки. Про себя отметила, что вопросы умные – сразу видно, что в медицине разбирается, а не просто администратор-менеджер. В какой-то момент он предложил добавить второй диуретик в дополнение к основной схеме.

– Это спорное решение, Артём Сергеевич, – сказала я ровно, хотя внутри всё сжалось. – У пациента ХПН второй стадии, подтверждённая клиренсом креатинина. Если мы усилим диуретическую нагрузку вторым препаратом, мы рискуем посадить почки. Я предлагаю оставить текущий диуретик, но скорректировать дозировку с кардиологом и добавить внутривенные вазодилататоры. Это снизит преднагрузку без удара по почечной паренхиме.

В комнате повисла та самая тишина, которую называют звенящей. Я буквально кожей ощутила, как все замерли. Перечить новому главврачу в первый же день? Кира, ты совсем берега попутала? Одно дело – просто отвечать на вопросы, другое – открыто оспаривать его назначение.

Он медленно повернулся ко мне всем корпусом. Смотрел долго, не мигая. У меня было время разглядеть его лицо: твёрдый подбородок, чуть выступающие скулы, тонкая линия губ, которые сейчас были сжаты в нейтральную, почти жёсткую линию, и глаза – серые, холодные, с едва заметными морщинками в уголках. Я уже приготовилась к тому, что сейчас он сотрёт меня в порошок, развеет над больничным двором и напишет приказ об увольнении прямо поверх моей трудовой книжки.

– Обоснованно, – сказал он вдруг. – Хорошо. Работайте по своей схеме, но сегодня к вечеру я жду от вас и кардиолога совместный письменный план коррекции. И держите меня в курсе динамики.

И всё. Отпустил. Повернулся к следующему заведующему.

Я села, чувствуя, как колотится сердце. Нет, не от страха. От чего-то другого. От того, как он на меня смотрел эти несколько секунд. Будто прицеливался. Будто изучал. Будто… примерялся. И ещё этот его взгляд – цепкий, ощупывающий, задержавшийся на моём лице дольше, чем требовала профессиональная необходимость.

Чушь. Бред. Показалось на фоне недосыпа и тройного эспрессо на пустой желудок.

После планерки я пошла в ординаторскую, собиралась писать план для Сидорова, но меня перехватила Ирина Петровна.

– Кира, тебя главный вызывает.

– В смысле – вызывает? Зачем?

– Не сказал. Просто попросил зайти, как освободишься.

Я вздохнула и поплелась по коридору. Мысленно перебирала варианты: может, хочет детальнее обсудить схему? Может, решил всё-таки устроить выволочку, но без свидетелей, чтобы не уронить авторитет? Или, может, просто хочет познакомиться поближе с врачами отделения?

Кабинет главврача находился в конце административного крыла – большая дверь с табличкой, которая ещё вчера была с фамилией прежнего начальника, а теперь красовалась новенькая: «Волков А. С.». Я постучала.

– Войдите.

Вошла. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Без пиджака – тот висел на спинке кресла. Рубашка обтягивала плечи и спину так, что у меня на мгновение пересохло во рту. Ткань была тонкая, дорогая, и под ней отчётливо проступали мышцы – не перекачанные, как у моего бывшего фитнес-тренера, а такие, какие бывают у человека, который не в зале торчит, а занимается реальным физическим трудом. Хирурги вообще много стоят и много напрягаются. Да, именно поэтому у него такая спина. Анатомия, ничего личного. Соберись, Кира. Видела ты мужиков. У Аполлона Бельведерского тоже плечи, и ничего – стоит себе в музее, никого не трогает.

– Мелихова, проходите.

Я прошла и остановилась на безопасном, как мне казалось, расстоянии от его стола. Он повернулся и жестом указал на монитор компьютера – тот самый снимок МРТ, который я упоминала на планерке.

– Покажите мне, где именно, по-вашему, зона риска.

Я приблизилась. И тут же поняла, что безопасное расстояние было понятием растяжимым. Потому что, чтобы показать на мониторе, мне пришлось подойти почти вплотную. Он стоял слишком близко. Вернее, это я встала слишком близко, но он не отодвинулся. Его плечо почти касалось моего, и я уловила запах. Господи, ну почему от таких мужиков всегда так пахнет? Не стандартным больничным антисептиком, не дешёвым дезодорантом из супермаркета, а чем-то сложным, дорогим, древесным, с горьковатой нотой и чем-то ещё – может, сандалом или кедром. У меня голова немного поплыла. Я ткнула пальцем в монитор, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально:

– Вот здесь. Видите этот участок? Если мы добавим нагрузку диуретиками, паренхима не справится. Плюс у пациента возрастные изменения сосудистой стенки – вот здесь, здесь и здесь. Это повышает риск острого повреждения почек.

Он смотрел на экран, но я чувствовала – его внимание сместилось. Со снимка – на меня. На то, как я дышу. На изгиб моей талии под белым халатом. На мои руки с коротко подстриженными ногтями без маникюра – рабочие руки реаниматолога. На мои пальцы, всё ещё указывающие на экран. Это ощущение было таким острым, почти невыносимым, что я запнулась на полуслове.

– Я понял. Спасибо.

Он не отошёл. И я не отошла. Мы стояли слишком близко, и это «слишком» звенело между нами, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Серые глаза смотрели на меня – но уже не холодно, не оценивающе. Совсем по-другому. Так, как не должен смотреть начальник на подчинённую в первый рабочий день. Оценивающе – да, но с явным мужским интересом. Жадно. С толикой любопытства, от которого у меня запылали щёки и участился пульс.

– Вы свободны, Мелихова.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Прислонилась спиной к стене в коридоре, прижала холодные ладони к горящим щекам и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

«Только не это. Кира, ты обещала себе. Ты дала себе слово после Серёжи и его гантелей. Никаких романов на работе. Тем более – с таким. С красивым, властным, недоступным мужиком, который посмотрит на тебя, переспит, наиграется и выплюнет, как косточку от оливки. Забудь. Забудь этот взгляд. Забудь этот запах. Забудь это чёртово ощущение, будто ты стоишь на краю обрыва и хочешь шагнуть вниз».

Но забывать категорически не хотелось.

И это было самое страшное.

Глава 2

Глава 2

Прошла неделя.

Целых семь дней я честно пыталась выкинуть тот дурацкий эпизод из головы. Честное пионерское, честное комсомольское, честное врачебное. Убеждала себя, что мне показалось, что у меня разыгралось воображение на фоне хронического недосыпа и профессионального выгорания, что Артём Сергеевич смотрит так на всех – просто у него такое строение глаз, такая мимика, такая особенность зрительного контакта. Ничего не помогало. Вообще.

Потому что он действительно смотрел.

Не постоянно. Не открыто. Не так, чтобы кто-то мог заметить и пустить сплетни. Но каждый раз, когда наши пути пересекались – в коридоре, на планёрке, в ординаторской, в столовой, – я ловила этот его особенный взгляд. Быстрый, как удар скальпеля, цепкий, ощупывающий. Он обводил меня глазами – лицо, шею, плечи, грудь под халатом, бёдра, – и отводил взгляд первым. Всегда первым. Никогда не давал мне поймать его с поличным. Это была какая-то странная, изматывающая игра, в которую я не собиралась играть, но уже проигрывала вчистую.

И ещё он стал назначать меня на самые сложные случаи.

Сначала я пыталась убедить себя, что это признание моей квалификации. Ну правда – я хороший врач, у меня высокая выживаемость пациентов, я постоянно учусь и читаю новые исследования. Логично, что новый главврач заметил мои показатели и решил доверять мне сложных больных. Логично. Рационально. Профессионально.

Но когда в среду он лично зашёл в реанимацию и попросил меня ассистировать ему на срочной операции – хотя в больнице полно хирургов и вообще я реаниматолог, а не операционная сестра, – мои рациональные объяснения начали трещать по швам.

– Мелихова, вы нужны в третьей операционной. Пациент с сочетанной травмой, внутреннее кровотечение, нужны свободные руки.

– Я реаниматолог, Артём Сергеевич, а не хирург.

– Я знаю, кто вы. Но мой ассистент заболел, а вы соображаете быстрее, чем некоторые хирурги с десятилетним стажем. Идите мойтесь.

И я пошла. Потому что пациенту действительно нужна была помощь, а спорить в такой ситуации – профессиональное преступление.

Мы простояли вместе почти четыре часа. Он оперировал виртуозно – я никогда не видела такой техники. Каждое движение было точным, выверенным, минимально травматичным. Я подавала инструменты, промокала кровь, следила за показателями монитора, и где-то на втором часу поймала себя на мысли, что смотрю на его руки больше, чем на операционное поле. А руки у него были красивые – длинные пальцы, никаких колец, никаких браслетов, только хирургические перчатки. И двигались они так, что у меня в голову лезли совершенно не профессиональные мысли.

– Мелихова, зажим.

Я моргнула и подала зажим. Надеюсь, он не заметил, что я на секунду выпала из реальности.

После операции он снял перчатки, маску и посмотрел на меня.

– Спасибо. Хорошая работа.

– Я просто подавала инструменты.

– Вы делали больше. Вы предвосхищали мои запросы. Это редкость. Вы чувствуете операцию.

И ушёл, оставив меня в предбаннике с открытым ртом и странным, тёплым чувством в груди. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Во вторник следующей недели он зашёл в ординаторскую, когда я одна пила кофе после тяжёлой смены. Просто зашёл, налил себе воды из кулера и встал у окна. Мы были одни. Я старательно делала вид, что изучаю записи на планшете, хотя строчки расплывались перед глазами.

– Мелихова, как пациент из пятой палаты?

– Стабилен. Завтра планируем экстубацию.

– Хорошо. А Сидоров?

– Пошёл на поправку. Динамика положительная, анализы улучшились. Думаю, через пару дней переведём в общую палату.

– Отлично.

Пауза. Я чувствовала его взгляд на своём затылке. Буквально физически ощущала, как он скользит по моим волосам, собранным в небрежный пучок, по шее, по плечам. У меня мурашки побежали по позвоночнику.

– Вы хорошо работаете, Мелихова.

– Спасибо, Артём Сергеевич.

Ещё одна пауза. Тяжелее первой. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой.

– Почему вы меня избегаете?

Вот тут я подняла глаза от планшета. Он стоял, прислонившись бедром к подоконнику, и смотрел на меня в упор. Без улыбки. Без привычной маски холодного начальника. Просто мужчина, который задал прямой вопрос и ждёт прямого ответа.

– Я вас не избегаю, Артём Сергеевич. Я работаю.

– Вы избегаете. Вы не смотрите на меня. Вы выходите из комнаты, когда я захожу, если там есть кто-то ещё, чтобы это выглядело естественно. Вы отвечаете односложно. Вы ни разу не обратились ко мне с вопросом, хотя я вижу, что вопросы у вас есть.

– Потому что я на работе, – сказала я, может быть, резче, чем стоило. – И вы, кстати, тоже. По-моему, субординация предполагает односложные ответы. Или я ошибаюсь? Может, в столичных больницах другие правила?

Он чуть прищурился. В уголках его губ на мгновение мелькнуло что-то похожее на усмешку – не весёлую, а скорее заинтересованную.

– Субординация, значит.

– Именно. Су-бор-ди-на-ци-я. Вам продиктовать по буквам?

– Не нужно. А если бы не было субординации? – он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. – Если бы я не был вашим начальником? Если бы мы просто встретились где-нибудь, скажем, в кафе или на улице? Вы бы смотрели на меня иначе?

У меня сердце ухнуло куда-то в район желудка и продолжило падение в пятки. Я отставила чашку с недопитым кофе и встала, потому что сидеть, когда он нависает надо мной, было совершенно невозможно физически и психологически.

– Но вы мой начальник. И мы не в кафе. И даже не на улице. Мы в ординаторской, через час у меня обход, а у вас, я уверена, куча административных дел. Так что этот разговор не имеет ни малейшего смысла.

– Мне кажется, имеет.

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами было от силы полметра – расстояние, которое в любом учебнике по деловому этикету называется «вторжением в личное пространство». Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала этот проклятый древесный запах с горьковатой нотой, от которого у меня каждый раз немного кружилась голова. Мои щёки горели, и я ненавидела себя за эту предательскую реакцию.

– Артём Сергеевич, – я подняла на него глаза и постаралась вложить в голос всю свою решимость, хотя колени уже подрагивали, – давайте начистоту. Я пышка. Я не модель. Не худая, не звонкая, не та женщина, на которых такие, как вы, оборачиваются на улице или в ресторане. У меня пятьдесят второй размер одежды, округлые бёдра, большая грудь и живот, который я не втягиваю, потому что люблю вкусную еду и ненавижу тренажёрные залы. Я знаю, как это выглядит со стороны. Я проходила через это – с бывшим, который был фитнес-тренером и пытался переделать меня под свой стандарт, а когда не получилось, начал гулять. Я не хочу быть чьим-то экспериментом. Не хочу быть минутной прихотью, экзотическим увлечением из серии «попробовать пышку, пока в городе скучно». Поэтому, пожалуйста, прекратите этот… этот флирт, или что это такое. Это неуместно.

Он выслушал меня молча. Не перебивая. Ни один мускул на его лице не дрогнул, пока я вываливала на него всю эту кучу комплексов и старых обид. И когда я закончила, в его глазах мелькнуло что-то, чего я никак не ожидала. Не насмешка. Не раздражение. Не снисходительная жалость. Что-то… похожее на нежность пополам со злостью. Как будто он был зол не на меня, а на тех, кто заставил меня думать о себе такое.

– Закончили? – тихо спросил он.

– Закончила.

– Тогда слушайте меня внимательно, Кира Александровна. Мне плевать на размер вашей одежды. Мне плевать на то, что вы называете себя «пышкой». Я не фитнес-тренер, не мальчик и не идиот. Я взрослый мужчина, который видит перед собой женщину – умную, дерзкую, красивую, с такими глазами, в которых можно утонуть, если смотреть дольше десяти секунд, и с таким острым языком, который я мечтаю заставить замолчать с прошлой планерки.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Воздух в комнате стал плотным, как сироп, в котором я тонула.

– И да, вы правы, это неуместно, – продолжил он, не отводя от меня своих серых глаз. – Я ваш начальник. Я не должен этого говорить. Не должен смотреть на вас так, как смотрю. Не должен думать о вас по ночам, когда не могу уснуть. Но вы спросили – я ответил.

И он поцеловал меня.

Это не был робкий, пробный поцелуй – мол, извините, не удержался. Нет. Он целовал меня так, будто хотел выпить всю, до самого дна, и оставить пустую оболочку. Одна рука легла на мою талию – крепко, собственнически, пальцы сжались на мягкой ткани халата, вминая его вместе с платьем под ним. Вторая рука зарылась в волосы на затылке, вытаскивая шпильки и фиксируя голову в нужном положении. Его язык раздвинул мои губы – требовательно, без спроса, не оставляя мне выбора, – и я, вместо того чтобы оттолкнуть, просто… ответила.

Вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как твёрдые мышцы перекатываются под тонкой тканью рубашки. Мои пальцы сжались на его предплечьях, и он застонал – низко, гортанно, мне прямо в рот. Его язык скользнул по моему, сплетаясь, изучая, а потом он втянул мою нижнюю губу, чуть прикусил зубами – не больно, но так, что у меня из горла вырвался тихий, совершенно неприличный, животный стон. Капитуляция. Полная и безоговорочная. Позорная.

Сколько это длилось, я не знаю. Может, секунд десять. Может, вечность. Время перестало существовать – остались только его губы, его язык, его руки на моём теле, его запах в моих лёгких. Но в какой-то момент остатки разума пробились сквозь пелену желания, и я оттолкнула его. Сильно. Со всей дури, на какую была способна.

– Забудьте, – выдохнула я, глядя на него дикими, пьяными глазами. – Этого не было. Забудьте, Артём Сергеевич.

И выбежала из комнаты, пока он не успел ничего сказать. В коридоре я прижалась лбом к холодной кафельной стене и закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание.

Губы горели. Тело дрожало. Внизу живота разливался тяжёлый, горячий жар – такого со мной не было со времён институтского романа на третьем курсе. В голове билась только одна мысль: «Кира, ты влипла. По-крупному. Беги, дура, беги пока не поздно».

Но бежать было поздно.

Я уже стояла на краю обрыва. И, кажется, хотела шагнуть.