Текст книги "Диалектика абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении"

Автор книги: Эвальд Ильенков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

Как таковой, способ восхождения от абстрактного к конкретному ни в коем случае не есть лишь способ "изложения" готового, каким-то иным способом заранее полученного знания, – как то не раз пытались представить ревизионисты учения Маркса, извращавшие метод "Капитала" в духе плоского неокантианства.*

* Так, например, истолковывает способ восхождения от абстрактного к конкретному Р.Гильфердинг. Приведя выдержку из "Введения" к марксовой работе "К критике политической экономии" ["Если идти первым путем, то полное представление испарится до степени абстрактного определения; при втором же – абстрактные определения ведут к воспроизведению конкретного путем мышления"], Гильфердинг комментирует ее так: "Уже из этого видно, как неправильно приравнивать дедукцию и индукцию, как равноценные источники познания. Дедукция есть скорее лишь способ научного изображения, который действительно сможет перейти в конце концов от общего к изображению частного лишь при том условии, если в мышлении ему предшествовала "индукция". Называя марксов способ восхождения от абстрактного к конкретному "дедукцией" и, следовательно, толкуя его крайне односторонне, только с точки зрения его внешнего сходства с традиционно понимаемой "дедукцией", Р.Гильфердинг отрицает за ним достоинство метода исследования реальных фактов и сводит его к форме лишь изложения, лишь систематического изложения готового знания, "знания, которое само по себе якобы должно быть получено предварительно другим, именно "индуктивным" путем".

В том же направлении рассуждает в своей "Теории капиталистического хозяйства" и известный австромарксист Карл Реннер. Этот сводит существо способа восхождения от абстрактного к конкретному, примененного в "Капитале", к "манере изложения немецких философов", усвоенной-де Марксом от современной ему эпохи. Поскольку эта "манера изложения" стала совершенно чуждой нынешним поколениям читателей, Реннер и считает целесообразным заменить ее иной "манерой изложения". "Я не знаю ни одной книги, которая обязана была бы своим происхождением такой массе опыта, как "Капитал", – говорит Реннер, – еще меньше я знаю книг, изложение которых было бы, несмотря на это, столь дедуктивно и абстрактно" (стр. XIX)

Поэтому Реннер считает целесообразным "изложить" содержание теории Маркса в другой "манере изложения" – в манере, которая "исходит из фактов опыта, непосредственно наблюдаемых, систематизирует их и затем постепенно возводит на ступень абстрактных понятий" (там же), то есть "индуктивно".

В этом случае, полагает Реннер, "манера изложения" будет соответствовать способу исследования, в то время как в "Капитале" одно-де противоречит другому...

В результате этой "манеры" Реннер совершенно некритически "обобщает" эмпирические явления современного капитализма в том их виде, в каком они выглядят на поверхности, а затем выдает свои обобщения за теоретическое выражение "сущности" этих явлений. На этом пути он открывает, например, что рабочий, покупая акции, приобщается тем самым к собственности на общественные средства производства, в результате чего совершается автоматическая "демократизация капитала" – "социализация" общественного производства, делающая излишней революцию...

Тем самым Реннер показывает, что дело не только в "манере изложения", что под видом "манеры изложения" он жульнически подменил метод Маркса, метод исследования явлений – способом их апологетики.

Столь же мало способ восхождения от абстрактного к конкретному может быть истолкован как способ чисто логического "синтеза" готовых (заранее чисто аналитическим путем полученных) абстракций – в систему. Представление о том, что в ходе познания сначала будто бы совершается "чистый анализ", в ходе которого вырабатываются многочисленные абстракции, а уж затем – столь же чистый "синтез", принадлежит к числу таких же фантазий метафизической гносеологии, как и представление об "индукции" без "дедукции".

В обоснование этого нелепого взгляда иногда приводят в пример научное развитие XVI-XVII столетий. Но при этом совершают невольное насилие над фактами. Если даже согласиться с тем, что для этого периода действительно характернее "аналитическая" форма отношения к фактам (хотя "синтез" на самом деле, вопреки иллюзиям теоретиков, осуществляется и здесь), – то нельзя забывать, что это – вовсе не "первая" ступень в научном развитии человечества и что сам "односторонний анализ", характерный для этой эпохи, предполагает в качестве своей предпосылки древнегреческую науку. Для античной же науки – действительно первой стадии научного развития Европы – гораздо характернее как раз "обобщенно-синтетический" взгляд на вещи. Так что если уж ссылаться на историю метафизики XVI-XVII вв., то не следует забывать, что она сама есть не первая, а скорее вторая великая эпоха развития мышления. Но в таком случае скорее "синтез", а не "анализ" выступает как исторически первая стадия переработки фактов в мышлении...

Пример, таким образом, доказывает обратное тому, что хотели с помощью его доказывать.

"Анализ" и "синтез" есть (и всегда были) такими же неразрывными внутренними противоположностями процесса мышления, как и "дедукция" с "индукцией". И если та или иная эпоха переоценивала одно в ущерб другому, то это не следует возводить в закон, которому мышление должно подчиняться впредь, в логический канон, в рецепт, согласно которому каждая наука якобы должна сначала пройти "чисто аналитическую" стадию развития, а уж после нее, на ее основе, приступать к "синтетической"...

Но именно на таком представлении основывается мнение, что способ "восхождения от абстрактного к конкретному" может быть применен лишь там и тогда, когда полностью закончен предварительный процесс "сведения" конкретного к абстрактному.

Способ восхождения от абстрактного к конкретному есть прежде всего способ анализа реальных эмпирических фактов, который, как таковой, включает в себя, в качестве своей внутренне необходимой противоположности, "обратное", встречное движение мысли, – от чувственно данной конкретной реальности – к ее абстрактному выражению. Поэтому он нуждается в предварительном сведении конкретного к абстрактному. Это сведение протекает внутри его, как форма его применения.

Абстрактные определения фактов, которые способом восхождения "синтезируются в систему", в его же ходе и образуются. Ибо в этом случае абстрактные определения выражают факты как раз в их взаимодействии, в их конкретной живой связи.

И если в утверждении о том, что способ восхождения от абстрактного к конкретному предполагает "чисто аналитическое" сведение конкретного к абстрактному, имеется какой-либо смысл, то этот смысл заключается лишь в том, что рассмотрение фактов в их связи предполагает наличие терминов, абстрактных наименований, наличие развитого словарного запаса. Иного рационального зерна в этом утверждении нет.

Если где-нибудь и имеется чисто аналитическая стадия, на которой происходит лишь "сведение" конкретного к абстрактному, – то может быть лишь в процессе словообразования, лишь в процессе образования абстрактных терминов, – но стадии развития понятий она не составляет. Она составляет лишь историческую предпосылку процесса мышления, но не первую ступень его специфического развития.

Итак, можно подытожить: способ восхождения от абстрактного к конкретному – это прежде всего теоретически вскрытый философией "естественный закон" научного развития. Это ни в коем случае не есть "манера изложения" готового знания, ни формально-логический способ соединения готовых абстракций в систему, ни искусственно придуманный "прием" развития понятий.

Уже у Гегеля (не говоря о Марксе) это прежде всего теоретическое выражение того закона, которому всегда и везде подчинялось и подчиняется развитие объективного познания. Каждое отдельно взятое "индуктивное" обобщение (формула которого – "от конкретного к абстрактному") на деле всегда совершается в русле всеобщего хода развития знаний, является подчиненным ему "исчезающим" моментом. Вне этого процесса он ни осуществлен реально, ни понят быть не может.

Весь же процесс движения познания в целом реально протекает как процесс развития от абстрактного выражения объективной истины – к все более и более конкретному ее выражению. Процесс в целом выглядит как процесс постоянной "конкретизации" знания, процесс, в котором плавные, эволюционные периоды сменяются время от времени периодами революционных переворотов, подобных открытиям Коперника, Маркса, Эйнштейна. Но эти революционные перевороты, периоды решительной ломки старых понятий, где, как кажется на первый взгляд, прерывается всякая нить преемственности в развитии, сами суть естественные и необходимые формы, в которых осуществляется как раз преемственность процесса движения к все более и более конкретной истине.

И если то или иное "эмпирическое", "индуктивное" обобщение не является действительным шагом на всеобщем пути от абстрактного к конкретному, не конкретизирует имеющееся знание, имеющиеся понятия, – то оно с точки зрения науки вообще не имеет никакого смысла.

При таком взгляде на процесс познания имеющиеся, уже созданные человечеством понятия выглядят не просто как мертвый багаж, а как активные орудия дальнейшего теоретического анализа фактов. В ходе действительного применения понятий к анализу эмпирических фактов, с другой стороны, понятиями сами конкретизируются, развиваются. Анализ фактов с помощью понятий и предстает как единственный возможный способ конкретизации понятий, "дедукции понятий".

В этом и заключается реальный смысл способа "восхождения от абстрактного к конкретному".

Будучи раскрыт в качестве всеобщего "естественного" закона научного развития человечества, этот закон был превращен Марксом в сознательно применяемый способ познавательной деятельности, в способ конкретного анализа эмпирических фактов, – если угодно – в "прием", хотя это выражение и не отличается точностью, поскольку привносит в логическую терминологию ненужный инструменталистский оттенок.

Все дело в том, что это – познанный, а затем и сознательно примененный в исследовании, реальный всеобщий закон научного развития. В этом – его подлинная природа и смысл.

3. МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ СПОСОБА ВОСХОЖДЕНИЯ ОТ АБСТРАКТНОГО К КОНКРЕТНОМУ У МАРКСА

В качестве всеобщего закона, которому реально подчиняется процесс научного развития, способ восхождения от абстрактного к конкретному был открыт и сформулирован Гегелем. Шаг вперед, который в его понимании и применении был совершен Марксом, состоял в материалистической интерпретации этого способа. Именно материалистическое обоснование придало способу восхождения тот рациональный вид, в котором он стал способен служить действительным способом развития конкретно-научного знания, – в то время как у Гегеля (и именно вследствие идеализма его толкования и применения) он выступал исключительно как способ построения спекулятивной науки наук, всеохватывающей системы «мира в целом».

Маркс не только обосновал этот способ в общетеоретическом плане. Он реально применил его в разработке одной из конкретных наук, – политической экономии. Созданный с его помощью "Капитал" и заключает в себе конкретное, развернутое практически доказательство необходимости этого способа, его реальное материалистическое обоснование как способа, единственно соответствующего диалектике вещей, диалектике предметного мира.

Товарно-капиталистическая формация, как конкретно-историческая система общественных отношений производства, предстает в "Капитале" как единый, связный во всех проявлениях организм, возникающий и развивающийся силой внутренних противоречий. Капитализм показан в "Капитале" как саморазвивающаяся конкретная система, – и такому пониманию предметной действительности как раз и служит, как раз и соответствует способ восхождения от абстрактного к конкретному.

Поэтому именно анализ "Капитала" с точки зрения примененного в нем метода исследования и должен показать нам конкретное существо способа восхождения от абстрактного к конкретному.

Этот способ должен быть показан как такой способ, который только и может обеспечить разрешение центральной задачи научного исследования, как она рисуется с точки зрения материалистической диалектики задачи прослеживания конкретной взаимообусловленности явлений, создающих своим взаимодействием систему, исторически возникшую, развившуюся и продолжающую развивать все новые и новые способы своего существования, все новые и новые формы внутреннего взаимодействия.

Никаким иным способом эту задачу разрешить нельзя. Любой другой способ не соответствует объективной природе предмета, который с его помощью воспроизводится.

Поэтому крайне ошибочным было бы усматривать необходимость способа восхождения от абстрактному к конкретному в том, что сознание человека не может охватить "сразу" всю сложность предмета, что ему поневоле приходится "восходить" от неполного, одностороннего ("абстрактного") представления о предмете – к все более полному и всестороннему знанию о нем.

Такое представление о необходимости способа восхождения было бы крайне поверхностным, и именно в силу своей поверхностности – ошибочным. Оно было бы ошибочным вдвойне.

С одной стороны, принцип такого обоснования заключался бы в формуле: таково уж сознание, что ему приходится действовать с предметом так, а не иначе, – такова уж природа сознания (мышления), что оно не может воспринять предмет иным путем. Иными словами, это было бы объяснение из "природы сознания", как из отправного пункта.

Это объяснение, несмотря на то, что на первый взгляд оно кажется рациональным и исчерпывающим, неверно в самой своей основе. "Природа сознания" (мышления) таким объяснением предполагается как нечто данное и заданное: такова, мол, уж природа сознания, что оно не может переварить сразу все богатство неосознанных впечатлений и вынуждено поэтому переваривать чувственные впечатления шаг за шагом, постепенно...

Но такое объяснение неверно не только с точки зрения своего исходного пункта. Оно несостоятельно еще и потому, что в нем с самого начала смазано всякое различие между процессом теоретического воспроизведения предмета – и процессом простого эмпирического ознакомления с ним. Простое ознакомление с вещью, с предметом, с явлением и системой явлений тоже протекает как процесс постепенного, последовательного вбирания в сознание все новых и новых деталей, подробностей, – как процесс развития сознания от одностороннего, бедного представления о предмете – к многостороннему (но по-прежнему чисто эмпирическому) представлению о нем. Процесс простого накопления эмпирических сведений о действительности, посредством которого действительность делается "известной", но не делается еще тем самым познанной, тоже протекает как процесс развития от одностороннего знания – к знанию всестороннему.

Это толкование, таким образом, ухватывало бы то одинаковое, что процесс воспроизведения конкретности в понятии имеет с процессом простого эмпирического ознакомления с явлениями, не выражало бы специфики ни того, ни другого...

Короче говоря это толкование было бы неверным как по своей исходной точке (природа сознания, как нечто данное), так и по методу.

Действительная необходимость способа восхождения от абстрактного к конкретному как способа развития теоретического понимания, соответствующего прежде всего объективной природе предмета, осталась бы при этом толковании непонятой.

Единственно материалистическим объяснением и обоснованием способа восхождения от абстрактного к конкретному, как специфической формы теоретической деятельности, является объяснение, исходящее из объективного анализа природы предмета, который с помощью этого способа воспроизводится в мышлении.

Формула материализма в теории познания и логике как раз обратна вышеприведенной: предмет таков, что лишь эта форма деятельности сознания ему соответствует, предмет таков, что лишь с помощью этого способа может быть воспроизведен, отражен в сознании (мышлении).

Иными словами, вопрос о способе логической деятельности и тут оборачивается в исследование объективной природы предметной реальности, в дальнейшее раскрытие категории "конкретности" как предметной категории, как категории, выражающей всеобщую форму существования предметной действительности.

И здесь царствует принцип совпадения логики, теории познания и диалектики: вопрос, на первый взгляд "чисто логический", оборачивается в вопрос о всеобщих формах, в которых совершается становление и развертывание объективной конкретности. И его решение реально сводится к исследованию тех всеобщих форм и законов, в которых протекает становление любой объективной конкретности, любой объективной системы взаимодействующих явлений, вещей, событий, людей и т.д.

Иными словами, материалистическое обоснование правильности и необходимости способа восхождения от абстрактного к конкретному может заключаться только в показе тех реально всеобщих законов, которым одинаково подчиняется в своем становлении любая конкретная система взаимодействующих явлений – товарно-капиталистическая система общественных отношений, – или солнечная система, химическая или биологическая форма взаимодействия – безразлично.

Но здесь мы опять-таки сталкиваемся с известной уже диалектической трудностью: диалектика сказывается и в постановке вопроса о самой диалектике. Выяснить и теоретически выразить всеобщие законы становления любой конкретности, по-видимому, совершенно невозможно на пути "индуктивного обобщения", на пути абстрактного отвлечения того "общего", того "одинакового", что имеют между собой товарно-капиталистическая система – с солнечно-планетной, а биологическая форма взаимодействия в природе – с электромагнитной, химической и т.д.

Поставить вопрос так – значит поставить перед собой абсолютно неразрешимую по самой ее природе задачу. Ведь "всех" случаев конкретного взаимодействия в бесконечной природе не знает не только автор работы, а и человечеству в целом до этого весьма далеко. И тем не менее мы стоим именно перед задачей вскрыть именно всеобщие законы становления любой объективной системы конкретного взаимодействия. Иными словами, мы возвратились снова к одной из "вечных" проблем философии: возможно ли, а если возможно, то как, выработать на основе исследования ограниченного, по необходимости "конечного" круга фактов, реально-всеобщее, "бесконечное" обобщение...

По счастью, философия никогда и не пыталась реально добыть такое понимание на "индуктивном" пути. Реальное развитие науки и философии давно практически, своим ходом, разрешало и разрешает эту "антиномию", кажущуюся принципиально неразрешимой лишь тогда, когда она формулируется метафизически.

На самом деле человечество не только в философии, но и в любой области познания добывало всеобщие, "бесконечные" обобщения и выводы вовсе не путем абстракции того одинакового, что имеют между собой все возможные случаи, а путем анализа хотя бы одного типичного случая.

В этой связи достаточно вспомнить замечательные слова Энгельса в "Диалектике природы":

"ИНДУКЦИЯ И АНАЛИЗ. Термодинамика дает убедительный пример того, насколько мало обоснована претензия индукции быть единственной или хотя бы преобладающей формой научных открытий. Паровая машина явилась убедительнейшим доказательством того, что из теплоты можно получить механическое движение. 100 000 паровых машин доказывали бы это не более убедительно, чем одна машина, они только все более и более заставляли физиков заняться объяснением этого. Сади Карно первый серьезно взялся за это, но не путем индукции. Он изучил паровую машину, проанализировал ее, нашел, что в ней основной процесс не выступает в чистом виде, а заслонен всякого рода побочными процессами, устранил эти безразличные для главного процесса побочные обстоятельства и сконструировал идеальную паровую машину (или газовую машину), которую, правда, так же нельзя осуществить, как нельзя, например, осуществить геометрическую линию или геометрическую плоскость, но которая оказывает, по-своему, такие же услуги, как эти математические абстракции: она представляет рассматриваемый процесс в чистом, независимом, неискаженном виде..." (Маркс К., Энгельс Ф. т.20, стр.543-544)

Не «индукция», направленная на отыскание абстракции, выражающей «общее» для всех частных случаев, а углубленный анализ одного частного случая, направленный на то, чтобы выявить искомый процесс в его «чистом виде», – таким был и путь философии везде и всегда, где и когда она действительно приходила к объективным открытиям.

Путем "индукции" и "абстракции" пытались идти разве что люди, подобные Конту и Спенсеру. Но зато и результаты их стараний оказались соответствующими.

Философия всегда решала свои специфические проблемы, существенно отличные от глупенького стремления отыскать то "абстрактно общее", что крокодил имеет с Юпитером, а солнечная система – с "богатством"... У философии всегда были свои серьезные проблемы, в ходе решения которых она и шла к раскрытию всеобщих закономерностей всего существующего, к раскрытию содержания категорий.

Маркс, как известно, подверг критическому анализу гегелевскую систему всеобщих категорий вовсе не путем сравнивания этих категорий с тем "общим", что человечество имеет с атомным ядром, а они оба вместе – со строением большой вселенной.

Критическое преодоление гегелевской системы категорий свершилось путем ее критического сопоставления преимущественно с одним (хотя и крайне типичным) случаем диалектического развития, – с диалектикой развития общества на одной из ступеней его развития.

Критическое преодоление исторически развитых философией, во всем объеме ее развития, всеобщих категорий с точки зрения углубленного анализа хотя бы одного типичного случая, – это и есть тот реальный путь, на котором всегда совершалась эволюция в понимании содержания всеобщих категорий.

Анализ одного ("единичного") случая с позиции исторически развитых всеобщих категорий только и ведет реально к углублению понимания самих этих всеобщих категорий. Этот путь и был всегда реальным путем развития философии.

К анализу единичного с точки зрения всеобщего и сводится всегда реальная основная задача теоретического анализа "всеобщего". Надо только суметь выделить в "единичном" то, что составляет не "единичность" и "особенность" этого случая, а его "всеобщность". Именно в этом пункте как раз и требуется максимально сознательное отношение к абстракции и к путям ее получения.

Ведь самая обычная ошибка теоретического исследования и заключается как раз в том, что за "всеобщую" форму единичного факта принимают то, что на деле относится лишь к данному стечению преходящих обстоятельств, внутри которых дана созерцанию эта реально-всеобщая форма.

И поскольку речь заходит о том, чтобы более полно раскрыть содержание такой всеобщей категории, как "конкретность", то задачу не только можно, но и нужно решать на пути исследования хотя бы одного типического случая живой диалектически развившейся системы внутренне взамодействующих объективных явлений.

Типичнейшим случаем такой саморазвивающейся, относительно самостоятельной системы, "конкретности", является система товарно-капиталистических отношений между людьми. Ее мы и возьмем в качестве того непосредственно частного случая конкретности вообще, в котором могут и должны быть выделены всеобщие контуры всякой конкретности. Материал из других областей мы будем привлекать к рассмотрению лишь постольку, поскольку он нам достаточно знаком и сам по себе характерен.

Выбор этого материала определяется не субъективным капризом или личными склонностями. Гораздо более веское обстоятельство в пользу такого выбора заключается в том прежде всего, что ни одна другая "конкретность" еще не постигнута с такой полнотой, с какой постигнута эта.

Ни одна другая система конкретного взаимодействия не предстает еще перед нами во всей сложности и полноте ее внутренней диалектики, во всем богатстве ее диалектической структуры, как система товарно-капиталистических отношений – именно поэтому на ее материале и целесообразнее всего рассматривать всеобщие характеристики всякой конкретности.

Такой способ рассмотрения вполне совпадает с тем, что и как делал в своей познавательной практике Маркс.

Когда Маркс поставил перед собой задачу раскрыть всеобщий закон капитализма как такового, как исторически определенной системы общественного производства, он вовсе не пошел по пути «индуктивного» сравнения всех без исключения случаев капиталистического развития, имевшихся на земном шаре в его время. Он поступил по-иному, поступил как диалектик: он взял самый характерный и самый развитый случай, а именно английскую товарно-капиталистическую действительность и ее теоретическое отражение в английской политико-экономической литературе, и развернул всеобщую экономическую теорию на основе детального исследования этого одного «случая».

Он понимал при этом, что всеобщие законы развития капитализма одни и те же для любой страны и что Англия, как страна, дальше других ушедшая по пути капиталистического развития, показывает все явления в наиболее отчетливом виде. В ней все то, что в других странах имеется в виде слабого и очень трудно различимого "намека", еще в виде не до конца выявившейся тенденции, перекрываемой и осложняемой побочными обстоятельствами, представлено в наиболее развитой и классически четкой форме.

Поэтому-то к материалам, характеризующим капиталистическое развитие других стран, Маркс обращался лишь в отдельных случаях (для анализа ренты он привлек, например, много материалов из экономического развития русской деревни). Но этот путь – путь выявления непосредственно общего между различными случаями капиталистического развития вовсе не был той столбовой дорогой, на которой он разворачивал всеобщую теорию капиталистического развития.

Столбовой дорогой его исследования все время оставалось исследование английской экономической действительности и конструктивная критика английской политической экономии.

Теми же соображениями следует, очевидно, руководствоваться и при постановке вопроса о категориях диалектики. Ведь именно товарно-капиталистическая действительность, теоретически раскрытая в "Капитале" и других примыкающих к нему работах (как самого Маркса, так и его лучших учеников и последователей и прежде всего Энгельса и Ленина) предстает перед нами как наиболее полно развернутая картина исторически возникшей и развившейся "конкретности", как типичный случай "конкретности" вообще.

При этом именно "Капитал" представляет собой до сих пор непревзойденный образец сознательного применения диалектического метода, диалектической Логики, во всем объеме ее содержания. Как таковой, он показывает многим наукам их завтрашний день, показывает в классической четкой форме все те стороны метода, которые в других науках развиты лишь пока в виде намека и не до конца выявившихся тенденций.

Поэтому проблему "конкретности" и путей ее воспроизведения в мышлении , в понятии мы и можем ставить главным образом на материале "Капитала" и примыкающих к нему работ, используя материалы из других областей лишь постольку, поскольку они, во-первых, достаточно созрели в смысле сознательной диалектики, а во-вторых, поскольку они достаточно знакомы автору.

И второе, что следует отметить. Конструктивная критика предшествующих теорий для Маркса была вовсе не второстепенным, не побочным занятием, а формой разработки самой теории. "Капитал" недаром имеет своим подзаголовком "Критика политической экономии". Это связано с тем обстоятельством, что развитие теории всегда и везде совершается не путем непосредственного "обобщения" эмпирических фактов, а путем критического преодоления имеющихся теоретических представлений на основе новых эмпирических данных, в свете этих фактов. Важно только, чтобы конструктивному критическому преодолению подвергается при этом доброкачественный теоретический ("мыслительный") материал, действительно высшие образцы теоретического понимания действительности, которая исследуется.

Когда речь шла о разработке экономической теории, тогда главными теоретическими оппонентами, в ходе спора с которыми Маркс разворачивал свое понимание действительности, были классики буржуазной политической экономии, а не "современные" Марксу представители "вульгарной экономии" и "профессорской формы разложения" теории. "Современниками" Маркса они были лишь по времени, а не с точки зрения теоретического проникновения в предмет. В отношении теории они стояли бесконечно ниже классиков и никак не представляли собой достойной серьезного оспаривания теоретической противоположности. И, разворачивая свое теоретическое понимание действительности в форме серьезного спора с классиками, Маркс лишь высмеивает по ходу дела таких "теоретиков", как Сеньёр, Бастиа, Мак-Куллох, Рошер и т.п.

Сводить счеты с этими последними можно было только тогда, когда теоретическое понимание было по существу уже развернуто в его решающих моментах.

Когда же речь заходит о философских категориях, о категориях диалектики, то классическая буржуазная философия и по сей день остается единственно достойным и серьезным теоретическим оппонентом философии диалектического материализма.

В борьбе лишь тогда становишься сильнее, когда тебе противостоит действительно умный и сильный враг. В борьбе с мелким и пошлым врагом и сам рискуешь разменяться на мелочи.

И когда Маркс и Ленин подвергали специальному теоретическому анализу категории философской диалектики, то они всегда вели спор не с Ницше и Шопенгауэром, не с Махом или Богдановым, а с классиками буржуазной философии, и именно потому, что философия последних касалась действительно решающих пунктов и проблем, от которых зависели и зависят все остальные "мелочи" и "подробности", а философская мысль загнивающей буржуазии спекулирует именно на мелочах и подробностях.

Разоблачая путанную софистическую аргументацию махистов, Ленин прежде всего сводит ее к классически ясному и принципиальному выражению, которого оспариваемая позиция достигла у Беркли и Фихте. И это не только полемический прием, а скорее самый верный способ теоретически обнажить сущность позиции. С другой стороны, когда перед Лениным вставала задача дальнейшей разработки теории материалистической диалектики, он оставляет в стороне махистов как теоретических современников Беркли и возвращается к критическому анализу "Науки логики" Гегеля, как подлинной вершины буржуазной мысли в области понимания всеобщих законов природы, общества и человеческого мышления.