Текст книги "Царь. Книга 1 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Вопрос был лишь в степени моего контроля – насколько хорошо я смогу это сделать? Насколько долго смогу продержаться в этом теле?
Я ещё глубже углубился в медитацию, исследуя своё новое, молодое тело изнутри, тщательно проверяя каждую систему, каждый орган. Сердце – здоровое, сильное, абсолютно детское, без единого изъяна. Лёгкие – чистые, без малейших следов болезней, которыми полны были мои прошлые тела. Печень, почки, желудок – всё работало как и должно было, без сбоев и нарушений.
Я мог замедлить работу всего этого сложнейшего механизма. Мог сознательно снизить частоту дыхания до невероятных двух-трёх вдохов в минуту. Мог понизить пульс до тридцати ударов в минуту, а то и ниже. Мог перевести тело в особый режим, где оно потребляло бы в десять, а то и в двадцать раз меньше энергии, чем обычно требуется здоровому, активному ребёнку.
В таком экстремальном режиме тотальной экономии…
Я прикинул в уме, активно используя знания врачей, биологов, физиологов, анатомов, что в изобилии встречались среди моих многочисленных прожитых жизней.
В таком режиме я теоретически мог бы просидеть без еды и воды… месяц? Может быть, два?
Нет. Больше. Определённо больше.
Гораздо, гораздо больше, чем это кажется на первый, непросвещенный взгляд.
Если добавить к этому чисто физиологическому контролю активную визуализацию, если грамотно использовать проверенные веками техники управления ци, праны, той таинственной жизненной энергии, что циркулирует в теле по невидимым каналам и меридианам… если правильно перенаправить её внутренние потоки, эффективно использовать самые глубинные внутренние резервы организма, те самые, что обычно наглухо заблокированы и недоступны обычному человеку…
Я мог просидеть так добрых полгода. А возможно, даже больше.
Без еды. Без воды. Практически без движения. В полном сознании.
Мысль была настолько невероятной, настолько дерзкой и противоречащей всякому здравому смыслу, что я едва не рассмеялся вслух от её абсурдности.
Но это была правда. Чистая, проверенная на собственном опыте правда. Я чувствовал это всем своим существом. Знал наверняка, без тени сомнения.
Тело слушалось меня. Полностью. Абсолютно. Беспрекословно.
Я мог откалибровать его работу, тонко настроить, как настраивают сложный часовой механизм, как настраивают чувствительный музыкальный инструмент. Мог сделать его сильнее, выносливее, устойчивее к любым внешним воздействиям. Мог заставить его работать не так, как работают тела обычных, ничем не примечательных детей, а так, как работают тела истинных мастеров, посвящённых практиков, тех редких людей, кто посвятил всю свою жизнь совершенствованию и преодолению человеческих ограничений.
Это открытие буквально потрясло меня до самой глубины души.
Я медленно открыл глаза, посмотрел на свои руки – маленькие, детские, с тонкими пальцами и нежной кожей, но уже не такие беспомощные и слабые, как казалось мне всего несколько часов назад. В этих маленьких руках, в этом хрупком теле скрывался огромный, неизведанный потенциал. Колоссальный, неиспользованный резерв.
Я легко встал с колен, без малейшего усилия, без той привычной скованности и затёкшести, что обычно появляется после долгого неподвижного сидения на холодном каменном полу. Тело было послушным, удивительно лёгким, гибким и наполненным чистой, звенящей энергией.
Я решил немедленно начать экспериментировать, проверять вновь открытые возможности.
Прошёлся по небольшой часовне неспешным, пружинистым шагом, внимательно проверяя равновесие, координацию движений. Всё работало идеально, безукоризненно. Я попробовал резко ускориться, сделать несколько быстрых, стремительных шагов от стены к стене – ноги несли меня без малейшей запинки, без потери баланса и устойчивости.
Попробовал глубоко присесть на корточки, задержаться в этой неудобной позе подольше. Мышцы не дрожали, не ныли от напряжения, держали вес тела без видимого усилия.
Встал, медленно потянулся всем телом, почувствовал, как позвоночник выпрямляется позвонок за позвонком, как суставы мягко и беззвучно встают на свои места. Гибкость была поразительной, удивительной для семилетнего, физически неразвитого тела, но я ясно понимал – это не природная заслуга ребёнка. Это прямой, непосредственный результат того, что я помнил в мельчайших деталях, как нужно правильно двигаться, как эффективно растягивать мышцы, как грамотно слушать и понимать своё тело.
Я вернулся к массивному аналою, снова опустился на колени. На этот раз не для выработки планов, а исключительно для дальнейшей практики и экспериментов.
Весь оставшийся день и всю долгую, беззвездную ночь я скрещивал новые знания с этим телом, не теряя времени зря.
Я тщательно проверял пределы своих новых возможностей. Пробовал разные техники контролируемого дыхания, разные способы визуализации внутренних процессов, разные проверенные методы управления жизненной энергией. Я вспоминал жизни воинов-монахов из легендарного монастыря Шаолинь, что тренировали своё тело годами до такого состояния, когда оно само становилось смертельным, совершенным оружием. Я вспоминал жизни японских ниндзя, которых считал бесполезными позёрами, но которые умели замедлять дыхание до полной, абсолютной незаметности, растворяться в глубоких тенях, двигаться совершенно беззвучно по любой, даже самой скрипучей поверхности. Я вспоминал жизни бойцов спецназа из далекого будущего, что проходили жесточайшую подготовку к выживанию в экстремальных условиях, что могли целыми неделями обходиться без нормального сна, без еды, без тепла и комфорта.
Каждая из этих разнообразных жизней давала мне что-то ценное – небольшой, но важный кусочек знания, ключевой фрагмент техники, проверенный метод, полезный приём. Я терпеливо собирал их вместе, как собирают сложную, многоцветную мозаику по мельчайшим крупицам, и складывал в единую, гармоничную и работающую систему.
К рассвету нового дня я понимал своё новое тело лучше, чем его понимал бы любой опытный врач или учёный анатом. Я знал точно, где в этом теле проходят энергетические меридианы, где находятся ключевые точки силы и концентрации энергии, как правильно их активировать, а как при необходимости – блокировать. Я знал, как сознательно перенаправлять кровоток из одной части тела в другую, как контролируемо снижать температуру тела в отдельных его частях, как значительно ускорять естественное заживление ран и ссадин. Знал, как входить в особые состояния сознания, где физическая боль практически не чувствуется, где страх полностью отключается, где холодный, ясный разум контролирует абсолютно всё.
Это было невероятно. Потрясающе. Это пьянило и вдохновляло.
Я сидел на холодном каменном полу небольшой часовни, в окружении мерцающих, танцующих теней от единственной лампады, которую входившие беззвучной тенью слуги успели уже сменить несколько раз, и впервые за все эти бесконечные, изматывающие жизни чувствовал не парализующий страх, не давящую беспомощность, не глубокое, беспросветное отчаяние.
Я чувствовал настоящую, подлинную силу.
Силу, идущую изнутри, из глубокого, фундаментального понимания того факта, что моё тело – не тюрьма для сознания, не досадное ограничение моих возможностей, а совершенный инструмент. Тонкий, идеально настраиваемый инструмент, который я могу откалибровать под абсолютно любую задачу, под любые, самые немыслимые обстоятельства.
И это фундаментальное, революционное понимание меняло всё. Абсолютно всё.
Мои прежние планы, что я так осторожно строил всего несколько часов назад, мгновенно рассыпались в прах, как карточный домик. Они были построены на одном-единственном ошибочном предположении – что я слабый, беззащитный ребёнок, полностью зависимый от капризов бояр, от заботливых мамок, от строгих дядек-воспитателей. Что мне нужно просто выжить, переждать это опасное время, терпеливо дождаться своего совершеннолетия.
Но теперь, после этой ночи поразительных открытий…
Теперь я ясно понимал, что могу сделать гораздо, гораздо больше, чем просто выжить.
Я мог сделать это молодое, податливое тело значительно сильнее, быстрее, выносливее, чем любое другое тело в этом мире. Я мог овладеть сложнейшими боевыми и двигательными навыками, которые обычно требуют десятилетий упорной, изнурительной практики, за считанные месяцы, а то и недели, потому что я прекрасно помнил, как именно это делается, я помнил мышечную память сотен разных прожитых жизней.
Я мог стать настоящим, совершенным воином. Таким, каких здесь никогда не видели и, возможно, никогда не увидят.
Но самое главное – я мог выжить при любых, самых неблагоприятных обстоятельствах. Мог пережить любые лишения, любые трудности и испытания. Мог обходиться без еды, без воды, без сна, когда это понадобится для выживания. Мог исцелять себя сам, используя скрытые внутренние резервы организма, мог полностью контролировать боль, мог входить в особые состояния, где тело работало на абсолютном, запредельном пределе возможностей, но при этом не ломалось, не разрушалось.
Это давало мне подлинную свободу. Свободу действий, свободу выбора, и, что самое главное, свободу от страха.
Я медленно встал с колен, подошёл к древним, потемневшим от времени иконам. Лампада всё ещё тревожно мерцала, отбрасывая мягкий, тёплый свет на строгие лики святых. Они смотрели на меня сверху – неумолимые и вечные.
– Спасибо, – сказал я тихо, едва слышно, обращаясь не к ним, не к святым образам, а к тем далёким, давно умершим людям, чьи жизни я прожил до конца, чьи бесценные знания теперь стали неотъемлемой частью меня. – Спасибо всем вам за то, что вы мне дали.
Солдатам и монахам, воинам и факирам, йогам и врачам, учёным и простым крестьянам. Всем без исключения, кто прямо или косвенно научил меня тому, что я знаю сейчас, что умею применять на практике.
Я решительно развернулся и вышел из тихой, намоленной часовни, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.
В моих покоях было тихо и пусто. За окном уже брезжил рассвет – бледный, холодный, типичный для московского апреля. Я подошёл к нему широким, уверенным шагом и решительно взобравшись на каменные ступени, с лёгкостью снял раму. Холодный утренний воздух стремительно ворвался в натопленную комнату, ударил в лицо своей колючей свежестью, но я совершенно не почувствовал никакого дискомфорта. Моё тело было правильно настроено, сбалансировано и полностью готово к любым испытаниям.
Мои планы кардинально изменились за эту короткую ночь, что прошла с моего пробуждения в этом теле.
Я не буду пассивно ждать. Не буду трусливо прятаться по углам, не буду притворяться слабым и беспомощным ребёнком.
Я буду активно действовать. Прямо сейчас.
Но не так, как действовал исторический Иван в своё время. Не через кровавую, слепую опричнину, не через бессмысленный террор бояр, не через бесконечные казни и жестокие расправы над своими реальными и мнимыми противниками.
Я найду совершенно другой путь. Более эффективный, более тонкий и более надёжный.
Путь, который будет максимально использовать всё, что я знаю, всё, что я умею делать, все те сотни разнообразных жизней, что я прожил в разных телах, в разных веках и местах.
Я построю государство. Настоящее, сильное, централизованное государство, единое и монолитное, способное эффективно противостоять не только алчным боярам и властолюбивой церкви, но и многочисленным внешним врагам.
И для этого у меня теперь были все необходимые инструменты, все знания и навыки сотен людей, живших до меня. Я был их наследием. Я был их оружием.
Глава 9
Князь Василий Васильевич Шуйский сидел в приказной избе за широким дубовым столом, изрядно потёртым от времени и бесконечного использования по назначению, и смотрел на стопку бумаг перед собой, не читая их, не видя написанного. Глаза скользили по строчкам, но буквы не складывались в слова, слова не складывались в смыслы. Мысли были заняты другим – куда более важным, чем какие-то там прошения да жалобы.
Окна выходили во двор, где служилые люди сновали туда-сюда в непривычной суете, но всё же повседневные обязанности с людей никто не снимал – кто-то нёс вязанки дров к поварням, согнувшись под тяжестью, кто-то вёл лошадей на водопой, придерживая под уздцы взмыленных коней гонцов, что распространяли весть о смерти регентши по всей стране, кто-то просто стоял группами у стен и говорил об отравлении великой княгини, перебрасываясь негромкими словами.
Обычная дворцовая суета, та самая, что повторялась изо дня в день, из года в год, сегодня, наполнилась снующими повсюду клириками и воющими бабами. В ней чувствовалось напряжение, особое, осязаемое – то самое, что возникает, когда люди знают о смерти, но ещё не знают, что будет дальше, как повернётся колесо, кто окажется наверху, а кто – на плахе.
Василий Васильевич провёл ладонью по бороде – седой, длинной, тщательно ухоженной, такой, какая подобает первому боярину – и позволил себе усмехнуться. Губы дрогнули под усами, морщины у глаз углубились.
Литовская дева мертва.
Елена Васильевна Глинская, дочь выродка-перебежчика, племянница Мамая – вот кем она была на самом деле, несмотря на всю эту показную набожность и заигрывания с церковниками, несмотря на бесконечные службы и щедрые вклады в монастыри. Баба была хитрая, надо отдать ей должное. Сумела обвести вокруг пальца покойного Великого князя, сумела закружить ему голову своей молодостью и красотой, сумела родить наследника – не одного, а двух, для верности, – сумела после смерти мужа удержаться у власти целых пять лет. Хотя при живом муже с терема и не выглядывала. Кто бы ей дал приблизиться к государственным делам? Покойный князь первым не понял бы такого.
Пять долгих лет её терпели на троне Владимирского княжества, а всё из-за того, под кого она легла и перед кем раздвинула свои ноги.
Овчина-Телепнев-Оболенский.
Князь Иван Фёдорович, любовник покойной, красавчик писаный, боярин родовитый, конюшенный государев. Тот, кто стоял за спиной Елены все эти годы и позволял ей играть в княжну. Но это именно он решал всё на Москве – арестовывал неугодных, ссылал непокорных в дальние монастыри и остроги, душил несогласных в застенках, не оставляя следов.
Иван Фёдорович Бельский, дядя государев по матери, человек влиятельный и родовитый – в тюрьму, под надзор. Юрий Иванович родной брат покойного Великого князя, имевший наибольшие права на престол – в каменный мешок, где он сгнил заживо в собственных испражнениях и горе. Андрей Иванович, второй брат покойного князя – также убит в застенках, словно безродный пёс. Семён Фёдорович Бельский – еле успел бежать, после ареста Юрия Ивановича, чьим сторонником и был.
Список был длинным, очень длинным.
И в нём значились имена всех тех, кто посмел возразить Оболенским в союзе с Тучковыми, Телепневыми, Плещеевыми, Подгожиными, Морозовыми, родственниками малолетнего князя по матери, кто посмел напомнить им о духовной грамоте Василия Третьего, кто посмел сказать вслух то, что все знали, но боялись произнести – что она, литовская выскочка, дочь изменника, не имеет права управлять государством, обходя бояр старинных родов, назначенных самим Великим князем в опекуны малолетнего Ивана. Что она – женщина, а женщине не подобает править мужчинами, что негоже представителям старых родов прятаться за юбкой бабы. Что она – иноземка, а иноземке не подобает решать судьбы русской земли.
Но старомосковское нетитулованное боярство крепко взяло расползающуюся власть в свои руки и не желала отдавать её титулованным по древней крови аристократам. Они понимали, что с сильной централизованной властью, их влияние будет выше, чем при правление знатных удельных бояр, что думают в первую очередь о себе. И для придание своему правлению легитимности, они вывесили литовку словно знамя, при малолетнем государе.
Василий Васильевич достал из-под стопки бумаг свёрнутый лист – копию духовной грамоты, сделанную на смертном одре Великого Князя. Он знал её наизусть, каждое слово, каждую букву, но всё равно развернул и ещё раз пробежал глазами по строчкам, написанным дьяками со слов покойного князя.
«…Се азъ, многогрѣшный рабъ Божій Василій, приказываю дѣтей своихъ, Ивана и Юрья, своей княгинѣ Еленѣ. А вы бы, бояре мои и дворяне, и всѣ приказные люди, моей княгинѣ служили и прямили, а дѣтей бы моихъ блюли и берегли до ихъ возраста, какъ мнѣ служили. И живите межъ собой въ любви и въ совѣтѣ, а земли бы нашей въ покоѣ быти, а отъ недруговъ въ береженіи…»
Бояре.
Не церковники с их молитвами и постами. Не митрополит с его благословениями. Не Овчина в объятиях с Еленой. Избранные бояре – столпы государства, древние корни, глубоко уходящие в землю русскую.
Имена были перечислены чётко, без недомолвок: Василий Васильевич Шуйский – первым, на первом месте, – Иван Шуйский, Михаил Семёнович Воронцов, Михаил Юрьевич Захарьин, Михаил Васильевич Тучков-Морозов, Иван Васильевич Ляцкий-Шуйский, Михаил Львович Глинский. И ещё несколько имён из дьяков, тех, кто должен был стоять подле малолетнего государя, защищать его, направлять, пока тот не достигнет совершеннолетия и не возьмёт бразды правления в свои руки.
И кто же в итоге встал подле Ивана, дабы растить его в добрых нравах, в страхе Божьем и почтении к заветам, завещанным отцами и дедами? Кто из тех, кого назначил сам Великий князь Василий на смертном одре своём, кто из тех семерых избранных бояр, чьи имена были вписаны в духовную грамоту чёткой рукой умирающего государя?
Кто осмелился открыто возразить творимому беззаконию, когда принялись раздавать чины и должности направо и налево, не глядя на родословные и заслуги, а смотря лишь на близость к Елене и на верность Телепневу-Овчине? Кто поднял голос в защиту древних прав боярских родов?
Те, кто попытался, кто вознёс было свой голос против самовластия – уж давно сидят в тюрьмах тёмных и сырых или в монастырских кельях, куда их насильственно остригли под видом духовного спасения. Или в бегах.
А те, кто остался в Москве, молчали, потому что боялись разделить участь первых, боялись, что придёт ночью стража и уведёт в застенок, откуда выносят только ногами вперёд.
Василий Васильевич аккуратно свернул грамоту, по старым сгибам, и спрятал её обратно под стопку бумаг, где она всегда и лежала, напоминая о том, что было обещано и что было нарушено.
Но страх – штука временная, ненадёжная. Он держит людей крепко, пока жив тот, кто его внушает, кто стоит за ним с силой и властью. А Елена мертва, сгнила от яда. И страх, который её фигура внушала своими расправами и арестами, умер вместе с ней, развеялся, как дым от свечи.
Князь встал, прошёлся по избе медленными тяжёлыми шагами. Шаги глухие, половицы скрипели под сапогами – старые, рассохшиеся, помнящие ещё деда малолетнего правителя – Ивана Грозного. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло прохладой – апрельской, сырой, с привкусом талого снега, той, что ещё помнила зиму и морозы, но уже чувствовала весну и тепло.
Во дворе кто-то засмеялся – звук резкий, громкий, неуместный на фоне траурной тишины Кремля, где полагалось скорбеть и молиться. Но смех был настоящим, искренним, идущим из груди, и это говорило о многом, очень о многом. Люди не притворялись скорбящими, не изображали горе. Они не любили покойную, не почитали. Терпели – да, потому что приходилось. Боялись – да, потому что она была жестока и мстительна. Но не любили, не уважали, не жалели.
И не будут защищать тех, кто возвысился за её спиной, кто взял власть и богатство в свои руки.
Василий Васильевич вернулся к столу, сел, налил себе воды из глиняного кувшина. Выпил залпом, словно не постная водица была в кувшине, а хмельное.
Пока двор хоронит Елену, справляет поминки и панихиды, пока церковники служат заупокойные службы и читают псалтырь, пока бояре шепчутся в углах и переглядываются, не решаясь говорить вслух – вот тогда и нужно действовать, быстро и решительно. Пока никто не успел прийти в себя от неожиданности, пока никто не успел сплотиться и договориться, пока все растеряны, напуганы и не знают, что будет дальше, кто возьмёт власть, к кому примкнуть.
Он постучал пальцами об стол.
И начал выстраивать последовательность действий в голове, шаг за шагом, как строят крепость – камень к камню.
Первое – Владимир Андреевич Старицкий.
Сын покойного Андрея Ивановича, брата Великого князя Василия, удельный князь. Его нужно освободить из под опеки немедленно, не откладывая ни на день. Елена с Овчиной посадили его отца и мать в тюрьму три года назад по ложному обвинению в измене, в заговоре, в попытке захвата престола – всё было выдумано, все свидетели куплены или запуганы. Но теперь, когда литвинки нет, а Овчина доживает последние дни, обвинение рассыплется само собой, как гнилое дерево. Мальчик – фигура важная, ключевая. Его освобождение покажет всем, и боярам, и дворянам, и простому люду, что старый порядок восстанавливается, что бояре возвращают своё законное место у трона.
Можно освободить и его мать, та будет знать кому обязана такой милости и правильно воспитает сына.
Второе – арест Овчины-Телепнева-Оболенского.
Это нужно сделать быстро, решительно, без предупреждения и проволочек. Схватить его в его же доме, лучше всего этой ночью или ранним утром, когда он ещё спит, связать крепко, чтобы не вырвался, отвезти прямиком в каменный мешок, такой же в какой он сам отправил стольких людей.
Третье – Челяднина Аграфена Фёдоровна.
С ней нужно действовать осторожнее, тоньше, без смертоубийства и ареста. Она баба умная, хитрая, опытная, имеет влияние на княжича. Прямой арест мамки государевой вызовет вопросы у самого Ивана, породит слухи, создаст волнения. Лучше обрить её в монахини, не привлекая внимания, а Ивану сказать, что она сама так решила после смерти Елены.
Потом можно будет заменить младших нянек и прислужниц на своих людей, проверенных и верных, ограничить её доступ к государю под разными предлогами, назначить новых воспитателей из числа бояр, которые будут учить мальца тому, что нужно. С её уходом, разорвётся единственная прочная нить, которая до сих пор связывает между собой Оболенских и Челядниных, делая их общей силой, общей угрозой. А поодиночке, разобщённые, лишённые связи и взаимной поддержки, они уже не будут представлять той опасности, которую представляют сейчас, объединённые родством и общими интересами.
Четвёртое – митрополит Даниил.
Тут придётся набраться терпения, потому что спешка только испортит дело. Церковь – не Боярская дума, там нельзя просто проголосовать большинством голосов и снять неугодного с должности. Нужен повод серьёзный, церковный. Нужны обвинения весомые – в чём? Ересь какая-нибудь, отступление от догматов? Симония, торговля церковными должностями? Прелюбодеяние? У попов всегда можно найти грехи плотские… Что-нибудь придумается, обязательно придумается, было бы желание. Главное – заручиться поддержкой епископов, тех, кто недоволен Даниилом, кто считает, что митрополит слишком долго сидит на своём месте, слишком много себе позволяет, слишком близко сошёлся со светской властью.
Пятое – Михаил Васильевич Тучков-Морозов.
Слишком много он взял на себя власти, этот выскочка, пусть и из знатного московского рода. Всё одно – не по ранжиру ему, управлять всеми государевыми доходами, казной государевой, распоряжаться деньгами и землями, словно сам великий князь. Несмотря на то, что именно он является местоблюстителем малолетнего Ивана, без Овчины-Телепнева-Оболенского, без его поддержки и защиты – он никто. Так что, с Михаилом Васильевичем можно будет вообще не церемониться. Убрать его можно будет в самое ближайшее время – отправить в какую-нибудь дальнюю землю управлять имением, а то и вовсе обвинить в растрате государевых средств, в злоупотреблениях, в чём-нибудь таком, что позволит лишить его должности, конфисковать имущество и отправить в ссылку или в монастырь.
Хотя Большим двором и заведовал князь Кубенский, Иван Иванович, но был он таким же представителем древнего рода, что и Шуйские, а потому смог лишь сохранить свой чин, но с приставленным к нему Тучковым. Для Кубенских, старых Ярославских князей, это было сродни оскорблению, поэтому они охотно поддержат Шуйских в любых начинаниях.
И шестое – самое главное, самое важное.
Государь.
Иван Васильевич.
Мальчик семи лет, тощий, бледный, который только что потерял мать, единственную защиту, единственную опору. Мальчик, который сейчас на коленях молится в своей часовне и не понимает, что власть, которую держала его мать, сейчас уходит от него, перетекает к тем, кто стоит рядом с ним, кто окружает его, кто контролирует каждый его шаг.
Этого мальчика нужно окружить – плотно, со всех сторон. Окружить показной заботой, мнимой защитой, своими людьми, верными и проверенными, которые будут контролировать каждый его шаг и слово, каждую его мысль, каждое желание. Нужно сделать так, чтобы он ни о чём не думал, кроме молитв да детских забав – охоты, соколиной потехи, игр с боярскими детьми. Нужно сделать так, чтобы он не интересовался делами государства, не задавал неудобных вопросов, не принимал никаких решений самостоятельно, без одобрения бояр.
Ивана Юрьевича Шигону-Поджогина, разумеется, тоже придётся со временем убрать. Но не та это была фигура, чтобы действовать незамедлительно и резко, поднимая лишний шум вокруг государевой опочивальни. Но он был дядькой, воспитателем, одним из тех, кто имел постоянный доступ к юному Ивану, а значит, представлял собой помеху, которую следовало устранить. Его судьба, по большому счёту, была предрешена в тот самый момент, когда покойная государыня назначила его на эту должность, приблизив к своему сыну. Он был слишком близок к мальчику, слишком много видел и слышал, и кто знает, какие речи он мог повести с государём, оставшись с ним наедине. Нет, спешить не стоило. Повод найдётся сам собой – неосторожное слово, мнимая провинность, жалоба от мамки, и вот уже верного слугу мальчика отправляют с почётом на покой в дальнее имение, а его место занимает человек надёжный и проверенный.
Нужно сделать так, чтобы Иван был Великим князем только по имени и по крови, а реальная власть, настоящая, принадлежала боярам, как и было завещано.
Принадлежала ему, Василию Васильевичу Шуйскому, первому среди равных.
Князь встал из-за стола, подошёл к окну медленными шагами. Во дворе служилые люди всё ещё толпились группами у стен, у колодца. Он узнавал лица даже издалека – дворяне московские, дети боярские, те, кто служил ему верой и правдой все эти годы унижений, те, кто ждал момента, когда можно будет взять реванш за годы молчания и терпения при Елене и её любовнике.
Они пойдут за ним без колебаний.
Потому что он – первый боярин Государевой думы, старший по роду и по положению. Потому что его род Шуйских древнее Глинских в десять раз, да и подревнее Калитичей. Потому что он был назван в духовной грамоте покойного князя первым среди опекунов, не случайно, а по праву. Потому что он помнит, как покойный Великий князь Василий, уже на смертном одре, бледный и слабый, схватил его за рукав и говорил хриплым голосом: «Береги мальца, Василий. Береги его и брата его, пока не возмужают. Не дай боярам разодрать государство на куски, не дай церковникам захватить власть светскую. Ты – голова всем. Ты – первый. На тебе ответственность перед Богом и людьми.»
И он, Василий Васильевич, выполнит наказ покойного князя, слово в слово. Даже если не все слова покойного он помнит в точности.
Но сначала нужно убрать с дороги тех, кто встанет на пути, кто помешает, кто попытается сохранить старые порядки.
Князь вернулся к столу тяжёлой походкой, достал из ларца чистый лист хорошей бумаги, обмакнул гусиное перо в чернильницу.
И начал писать размашистым почерком, которым писал всегда – уверенным, чётким.
Василий Васильевич писал быстро, уверенно, без помарок и исправлений. Рука не дрожала и буквы ложились ровно, чётко, одна к одной. Он знал, что делает, каждое слово было выверено. Он готовился к этому моменту пять долгих лет. Пять лет молчания и терпения, пять лет унижений и ожидания, пять лет, когда приходилось кланяться литовской выскочке и её любовнику.
И вот час пришёл наконец.
Он запечатал письма одно за другим своей печатью – княжеской, родовой, тяжёлой, вышел из избы во двор. Во дворе было шумно – служилые люди негромко переговаривались, кто-то смеялся у конюшни, кто-то ругался, споря о чём-то своём. Князь кликнул к себе гонца – молодого парня, быстрого на ногу, проверенного в деле, из верных.
– Разнеси эти письма немедленно, – сказал он, протягивая запечатанные свитки.
Гонец молча кивнул, не говоря ни слова, взял письма, взглянув на адресаты, торопливо сунул их за пазуху и побежал к воротам – быстрой, ровной рысцой, не оглядываясь.
Василий Васильевич проводил его взглядом, пока тот не скрылся за углом терема и лишь тогда повернулся и медленно пошёл через двор к своему дому – не спеша, размеренно, тяжело, как и подобает первому боярину Владимирского княжества. Шаги его были неторопливы, осанка прямая, непреклонная.
Всё идёт по плану, который вызревал долгих пять лет. Пять лет ожидания – и вот наконец всё началось. Каждый шаг рассчитан заранее, каждый камень точно выложен, один за другим.
Елена мертва – первый камень упал, и упал тихо, без лишнего шума.
Овчина будет схвачен сегодня ночью – второй камень. Любовник литовской выскочки, её верный пёс, её опора и защита, падёт первым из живых, и падёт жестоко.
Челяднина, будет пострижена в монахини, отстранена от мальчика, отодвинута в сторону, лишена влияния, а вместе с ней и ведьма Якшич потеряет свои позиции рядом с мальцом– третий камень.
Даниил, митрополит, будет смещён через месяц-другой, когда придёт черёд – четвёртый камень.
Тучкова лишим всего и отправим в глушь, доживать свои дни в дали от трона – пятый камень.
А мальчик, Иван Васильевич, будет окружён теми, кто выполнит наказ покойного князя Василия. Будет окружён боярами законными, опекунами по духовной грамоте, людьми родовитыми, настоящими. Будет окружён им, Василием Васильевичем Шуйским, и теми, кого он сам выберет – верными, своими.
Прозвище у него было с молодости – Немой. Дали ему это прозвище не за глухоту и не за слабость, а за то, что говорил он мало – только тогда, когда было что сказать, и только по делу. За то, что слушал много, терпеливо и внимательно, запоминая каждое слово, каждую оговорку, каждый вздох. За то, что долго думал, взвешивал каждый шаг на невидимых весах, но действовал быстро и решительно, когда приходило время действовать.
И вот сейчас пришло время. Наконец пришло.
