Текст книги "Царь. Книга 1 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 17
Москва гудела. Всю седмицу ваий город, казалось, превратился в потревоженный улей циклопических размеров – он шумел, бурлил, кипел мириадами разговоров, спорами до хрипоты, яростными криками на перекрёстках. Люди, будто муравьи, собирались беспокойными кучками у резных папертей церквей, на гулких площадях, в тесных лавках, в чадящих, пропахших кислым квасом и жареным луком харчевнях – везде, где можно было остановиться, прислониться к стене и перекинуться словом с ближним. Если в первые дни после шествия государева разговоры были лишь о явленных им чудесах и об указах, на которых Боярская дума в полном составе, бледнея и крестясь, целовала крест, то теперь по всей столице гремел один и тот же вопрос: можно ли иноземцев убить или всё же нет.
Дебаты разгорались жаркие, яростные, порой переходящие в откровенную потасовку, где в ход шли не только кулаки, но и всё, что попадалось под руку. С одной стороны, напирали богобоязненные, – вроде бы душа человеческая у них имеется, как и у всякого христианина. Бог, Вседержитель наш, создал всех людей по образу и подобию своему, и лукавые немцы, и хитрые итальянцы, и гордые греки – все они божьи твари. Убивать их – грех, смертный, страшный грех, за который придётся держать ответ на Страшном суде перед грозным ликом самого Господа.
Но с другой стороны, подзуживали ревнители веры, это же еретики проклятые, латиняне, папежники, униаты, продавшие свои бессмертные души дьяволу за презренное золото и краткую земную власть! Они не признают истинной веры, искажают Священное Писание, поклоняются идолам и молятся не тому. Так может, и можно их извести, как нечисть всякую, как бесов во плоти? Тут и греха-то никакого не найдётся, а совсем даже наоборот – дело богоугодное, очищение святой земли Руси от скверны иноземной.
Споры шли ожесточённые, без малейшей надежды на компромисс или уступку. Седобородые старики, опираясь на посохи, приводили примеры из Священного Писания, цитировали по памяти древние тексты – кто-то точно, как по писаному, а кто и коверкая на свой лад, но все с одинаковым жаром и непоколебимой убеждённостью в собственной правоте.
Молодые горячились, размахивали руками, сверкали глазами, готовые схватиться за ножи и топоры прямо тут, на пыльной улице, лишь бы доказать свою правоту. Бабы, кутаясь в платки, причитали, мелко и часто крестились, голосили, что придёт беда неминучая, если кровь христианскую проливать начнут, пусть даже она и еретическая, латинская аль униатская. Лишь купцы, почесывая затылки, хмуро подсчитывали будущие убытки – после такой резни ни одного, и так редкого, иностранного гостя на Москву и калачом не заманишь, а торговля с Западом встанет на долгие годы.
Ныне же все иноземцы, сколько их ни было в Москве – искусные ремесленники, прославленные зодчие, учёные лекари, мастера самых разных специальностей, – укрылись за толстыми, неприступными стенами Кремля и вовсе не показывались в городе, боясь высунуть нос за кованые ворота. Сидели по щелям, в боярских хоромах и монастырских кельях, и отчаянно молились своим богам – кто на гулкой латыни, кто на гортанном немецком, кто на певучем греческом – дабы эта буря прошла мимо, дабы не вырезали их всех скопом в припадке дикого религиозного рвения.
А в сам город тем временем ежедневно и ежечасно стекались всё новые и новые толпы народа с окрестных земель – шли целыми деревнями, слободами и волостями. Шли пешком, полуголодные, в холоде и грязи, ехали на скрипучих телегах, запряжённых волами и тощими лошадёнками. С трудом пробиваясь по весенней распутице.
Бросали хозяйство, оставляли недоеную скотину на соседей, наспех заколачивали досками окна в избах и двигались к Москве – посмотреть на знамение Великого поста, приложиться к святому государю, помолиться вместе с ним за спасение всего мира. Дороги, ведущие к столице, были забиты до предела – обозы, казалось, тянулись бесконечными вереницами, люди шли сплошным, гудящим потоком, останавливаясь только на краткий ночлег под открытым небом, да и то не всегда. Многие шли круглые сутки, не зная усталости, подгоняемые одновременно и великим страхом, и великой надеждой.
Москва пухла от этого невероятного наплыва, раздувалась, как опара на дрожжах. Улицы и переулки переполнились до невозможности, превратившись в сплошное месиво из людей, повозок и скотины. Постоялые дворы были забиты под завязку, однако хозяева не сдавали втридорога, а наоборот с радостью пускали всякого. В харчевнях яблоку негде было упасть, а в церквях стояла такая давка, что не то что крест наложить, но и вздохнуть было трудно. Люди ночевали где придётся – в сараях, под рыночными навесами, а чаще всего просто на улицах, подстелив охапку соломы и укрывшись рогожами. Повсюду на мостовых пылали костры, над которыми в котлах варилась какая-то похлёбка, и люди, ещё вчера не знавшие друг друга, делились последним куском хлеба. Запахи в городе стояли чудовищные – смрад нечистот, стекавших по канавам, смешивался с дымом костров, потом тысяч тел и конским навозом, вися над Москвой густым, тошнотворным облаком. Но, казалось, никто не обращал на это внимания; все были поглощены одним – напряжённым, почти болезненным ожиданием.
Церковники, бояре, дворяне и дети боярские, кожей ощущая волны неприкрытой ненависти, с которой глядел на них простой люд, засуетились. Они принялись организовывать раздачу еды, вскрывая свои доверху набитые амбары, в которых хранили зерно, дожидаясь лучших цен. Главным было то, что все эти новоявленные столовые и пункты раздачи хлеба устраивались за Московским валом, как можно дальше от их роскошных подворий и церквей. Не объяви государь строжайшего запрета на убийство, – сами москвичи давно растерзали бы их ещё до прихода всех этих бесчисленных паломников.
Бояре, помимо вынужденной благотворительности, развили и другую, куда более привычную им бурную деятельность. С их подворий то и дело, вздымая тучи брызг, во все стороны отправлялись гонцы. Сами знатные вельможи, позабыв о спеси, скакали по окрестным деревням и сёлам, не жалея дорогих коней, загоняя их до смерти. Каждый род отчаянно тянул одеяло на себя – Шуйские, Бельские, Оболенские. Каждый спешил показать свою безграничную преданность государю, свою мнимую близость к нему, своё неоспоримое право быть рядом с малолетним Иваном. Всё изменилось в одночасье, и теперь любые его поручения, отданные перед уходом на молебен, выполнялись с невиданной, почти сверхъестественной скоростью и точностью.
Подвести итог затянувшейся и смертельно опасной дискуссии об иностранцах пришлось митрополиту Даниилу. Старый, многоопытный церковник, он прекрасно понимал, что ситуация балансирует на острие ножа, на грани катастрофы. Одно неверное слово, один неловкий жест – и Москва утонет в крови. Народ вырежет всех иноземцев до единого, а опосля, войдя во вкус, примется за бояр и за тех, кто их защищал. Да и Бог бы с ними, с боярами, но, покончив с одними землевладельцами, обезумевшая толпа может вспомнить и про других, церковных, не менее злобных угнетателей, а этого нельзя было допустить даже в мыслях. Нужно было срочно остановить эту лавину, пока она окончательно не сорвалась с гор и не смела всё на своём пути.
Он вышел на Соборную площадь в полном парадном облачении – в сияющей митре, в тяжёлом, шитом золотом саккосе, с панагией на груди и с резным посохом в руке. За ним, подобно небесному воинству, следовали епископы, архимандриты, игумены и сонм священников в сверкающих ризах. Народ, увидев своего пастыря, мгновенно притих, гомон смолк, и толпа почтительно расступилась, образуя живой коридор. Даниил медленно, тяжело ступая, поднялся на специально устроенный помост, окинул взглядом необъятное море голов – тысячи и тысячи лиц, напряжённых, ждущих, готовых вспыхнуть от любой искры.
Голос его прозвучал негромко, почти тихо для такого огромного пространства, но каждый звук был наполнен такой твёрдостью и решительностью, что в нём не было ни малейшей дрожи, ни тени сомнения. Каждое слово, отчеканенное и ясное, словно само летело над площадью, достигая самых дальних рядов.
– Не нам с вами судить о том, кто достоин жизни, а кто – смерти. Государь наш, помазанник Божий, молитву ныне возносит за всех нас, за всякого из вас. Молит он о спасении мира, о прощении грехов наших, вольных и невольных. Он один узрел волю Божью, он знамение свыше получил, ему единому явлено то, что сокрыто от наших грешных очес. Когда же завершит он молитву свою, когда ответ от Господа примет – тогда и возвестит нам, что делать и как поступать. А до той поры, до того самого часа – не смейте руки поднимать ни на кого, не смейте кровь проливать, будь она правой или виновной! Кто же ослушается, кто преступит запрет сей – тот пойдёт противу государя нашего, противу Бога милосердного, противу всех нас и противу самого мира христианского!
Наступила пауза. Долгая, тяжёлая, гнетущая тишина повисла над площадью, и в этой тишине каждый в толпе переваривал услышанное, прикидывая в уме, что это значит, к чему ведёт и что теперь будет с ним, с его соседом и с его бессмертной душой.
Затем митрополит начал пространную проповедь о всепрощении, о безграничном милосердии Божьем, о любви к ближнему, но самую суть его речи люди уловили сразу, без лишних толкований: Государь сам рассудит. Он решит, что делать с безбожниками, иноземцами и прочими еретиками, но лишь после того, как завершит свою молитву и получит на то божественное указание.
Даниил намеренно оставил себе огромное пространство для манёвра, не взяв на себя неподъёмную ответственность за окончательное решение. Он ловко, почти артистично переложил всё на государя – на плечи семилетнего мальчика, что в этот самый момент находился в соборе и седьмые сутки без передышки бил земные поклоны, не принимая ни сна, ни пищи. Но этим своим решением он спас сотни, если не тысячи невинных людей от неминуемой, жестокой резни, остановил кровопролитие и дал всем время остыть, прийти в себя, немного подумать, осознать грандиозность происходящего.
Благодаря Великому князю, государю всея Руси – авторитет церкви сейчас взлетел на невероятную, небывалую высоту, пожалуй, высшую за всю историю Владимирского княжества. Народ выслушал митрополита, поверил ему безоговорочно и подчинялся без малейших возражений. Люди кивали, широко и истово крестились, и толпа начала медленно таять, расходиться по временным пристанищам – кто с явным облегчением, словно сбросив с плеч непосильную ношу, кто с затаённым разочарованием и злобой, но всё же расходились. Ни бунта, ни резни, ни погромов, ни поджогов не случилось. Москва медленно, с хрипом выдохнула, и страшное напряжение спало – не до конца, не полностью, но ровно настолько, чтобы не взорваться немедленно, чтобы не утонуть в собственной крови в ближайшие часы.
Сам Даниил, вернувшись в свои покои, не знал, как ему реагировать на произошедшие события – на чудо исцеления глухого, на страшное проклятие могущественного опекуна, на эту грандиозную, невиданную процессию через весь город, на тысячи рыдающих и молящихся людей.
Но более всего митрополита тревожила судьба самого Ивана. Мальчика, которого он знал с пелёнок, которого сам крестил и учил грамоте по Псалтири, он любил почти как собственного сына, но эта любовь быстро сменилась страхом и гнетущей тревогой.
Слишком много всего случилось разом, слишком быстро, неожиданно и ошеломляюще. Здоровье в последние годы начало его серьёзно подводить – ноги отекали так, что едва влезали в сапоги, одышка мучила даже при малейшем усилии, а сердце пошаливало всё чаще, пропуская удары.
Ему попросту не хватало сил и энергии на какую бы то ни было осмысленную реакцию, на отчаянную борьбу за власть, на придворные интриги, на попытки удержать ускользающее влияние. Он просто плыл по течению, покорно и безвольно, как щепка в бурной реке, и единственное, на что его хватило – это решиться на объявление церковного Собора. Собрать всех епископов, архиепископов, игуменов, подробно обсудить случившееся и вынести соборное решение. Потянуть время, переждать бурю, посмотреть, в какую сторону подует ветер.
Все боярские распри тоже были временно заморожены, отложены до лучших времён. Шуйские не лезли на Бельских, Бельские демонстративно не замечали Мстиславских, а те сидели тише воды, ниже травы. Все ждали итогов молитвы, их взоры были прикованы к собору, к маленькому мальчику, к тому, что и как он делает. Не то чтобы они окончательно отказались от своих амбициозных планов и жгучего желания прибрать к рукам бразды правления. Вовсе нет. Просто свежий и ужасающий пример Михаила Васильевича Тучкова-Морозова совершенно не располагал к резким движениям.
Тучков лежал в своих роскошных покоях, под неусыпным присмотром лучших лекарей, и не мог произнести ни слова, ни единого звука. Горло его работало исправно, дыхание проходило свободно, язык двигался без помех, губы послушно шевелились, складываясь в слова – но звука не было. Абсолютно. Лишь безгласный хрип, бульканье, сдавленный стон, нечеловеческое мычание. Приглашённые лекари, и русские, и иноземные, беспомощно разводили руками, не в силах понять природу недуга и, следовательно, не в силах помочь. Церковники же, напротив, говорили прямо и открыто о проклятии, о каре Божьей за гордыню и дерзость. Бояре молчали, хмурились, испуганно переглядывались, боясь даже обсуждать случившееся вслух, страшась, что их постигнет та же участь, то же беззвучное проклятие.
Но более всего молчать их заставлял пережитый ужас недавнего, спешного и принудительного крестоцелования. Обряд всё ещё обжигал их надменные, привыкшие повелевать губы похуже огня. Память о холодном, тяжёлом металле распятия, к которому им пришлось припасть после всего увиденного и услышанного, ледяным клеймом отпечаталась не столько на коже, сколько в самой душе. Их, гордых, спесивых, заставили склонить головы и присягнуть на верность не просто малолетнему государю, но явлению, чуду, непостижимой и грозной силе, что говорила его устами и действовала его руками. И этот поцелуй, данный под гнётом вполне приземлённого страха, оказался страшнее любой человеческой клятвы, а воспоминание о нём – унизительнее любого поражения в придворной борьбе.
И если события того памятного дня ещё можно было бы со временем попытаться забыть, списать на массовую истерию или случайное совпадение, то одно лишь воспоминание о безостановочно отбивающем земные поклоны государе, моментально восстанавливал память и возвращал к страшной реальности чуда. Он стоял там, в соборе – точнее, не стоял, а простирался ниц, вставал, и снова падал, и снова поднимался – и молился. Молился без перерыва, без малейшего отдыха, без сна, без еды, без глотка воды, без единой передышки. День за днём, ночь за ночью. Первый день, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой…
Все знатные рода немедленно, как истекли два дня, что государь велел обождать, поставили у собора своих соглядатаев – самых верных, самых преданных, проверенных годами людей. Они должны были регулярно сменять друг друга и постоянно наблюдать за государем, докладывая о малейших изменениях. У каждого рода были свои глаза и уши внутри храма, свои надёжные шпионы. Вот только, видя молитву мальчика, видя собственными глазами, как он падает и поднимается, час за часом, день за днём, без устали, эти люди переставали быть соглядатаями своих господ. Они становились его людьми. Проникались фанатичной, всепоглощающей, иррациональной любовью и преданностью к юному князю, что в одиночку отмаливал грехи их господ, грехи всего мира, грехи всей Руси.
Они видели воочию, как он не ест, не пьёт, не спит ни минуты. Как его детское тело стремительно худеет, высыхает, превращаясь в обтянутые кожей кости, становится почти прозрачным на свету свечей. Как лицо его становится восковым, мертвенно-бледным, с проступившими на висках синими жилками, почти неземным, ликом святого с иконы. Как он не останавливается ни на секунду, ни на мгновение, продолжая биться лбом о холодный каменный пол перед ракой с мощами преподобного Сергия Радонежского. Они видели чудо – живое, настоящее, длящееся – и они ломались. Один за другим, медленно, но неотвратимо.
К Вербному воскресенью накал страстей в городе достиг своего апогея и не спадал, застыв на этой немыслимой высоте. Люди, пробившиеся в храм пытались молиться вместе с государем, подражать его подвигу. Они приходили к собору огромными массами, вставали на колени прямо на каменных плитах площади и до полного, абсолютного изнеможения били земные поклоны. Падали, с трудом поднимались, падали снова – пока колени не превращались в кровавое месиво, пока не начинали харкать кровью от натуги, пока не теряли сознание. Их оттаскивали в сторону родственники или просто сострадательные прохожие, укладывали у стен собора, поили водой, а на освободившееся место немедленно вставали другие, продолжая молиться с тем же исступлением.
Этот молитвенный конвейер затянул в себя всех – и знатных бояр с их домочадцами и дворовыми, и богатых купцов. Бояре приходили целыми семьями – с жёнами, детьми, со всеми оставшимися холопами. Становились на колени все вместе, молились часами. Старухи рыдали навзрыд, шепча молитвы беззубыми ртами. Дети хныкали от усталости и боли, но, глядя на суровые лица родителей, стоически терпели. Мужчины, мрачные и насупленные, молились так же отчаянно, как и последний нищий, понимая, что сейчас их титулы и богатство не стоят ничего.
Никто не мог избежать этого всеобщего порыва, никто не смел уклониться, отсидеться дома. Речь шла о самом существовании их мира, и не явиться, не помолиться вместе со всеми означало предать этот мир, взять на себя страшную ответственность за его гибель. Люди живущие здесь и сейчас, ощущали это без слов и угроз, на уровне подсознания.
Земли Руси были зажаты в тисках врагов – реальных и мнимых. С запада – Литва, Польша, вечно алчные немецкие рыцари. С юга – крымские татары, ежегодно приходившие за «полонным ясырём», и хищные ногайцы. С востока – Казанское ханство, злобный осколок Орды. С севера пока было потише, но уже набирали силу шведы.
Борьба за выживание шла ежедневно. Каждую весну собирали рати, каждое лето отбивали набеги. Пахали землю с саблей у пояса, косили сено с луком за спиной. Молились, постились, надеялись на Бога, но держали порох сухим.
Странный, но прочный симбиоз верхов и низов – бояр и народа, церкви и государства – позволял выживать в этом враждебном окружении. Иногда едва-едва, на грани катастрофы. А иной раз даже переходить в наступление, отвоёвывать своё.
Сейчас этот симбиоз достиг своего пика. Все слои общества объединились вокруг одной идеи, одного человека, одной молитвы. Объединились не из страха или расчёта, а из искренней веры, что только так можно спастись. Что иначе – конец, гибель, небытие.
И вся эта колоссальная энергия, это запредельное напряжение накапливалось, сжималось, как титаническая пружина под прессом. Сжималась, сжималась, сжималась – и вот-вот должна была распрямиться. Резко, мощно, неудержимо. Вырваться из тисков страха и отчаяния, обратившись в силу – разрушительную и созидательную одновременно.
Москва была готова взорваться. Земля русов была готова взорваться. Сама государственность Руси была готова родиться в этих муках. Нужна была лишь искра – одно слово, один жест, один знак.
И юный государь давал им его.
Глава 18
Иван Фёдорович загнанным тигром, попавшим в западню, метался по своей просторной палате, шагая от одной стены к другой широкими, размашистыми шагами, разворачиваясь резко, почти судорожно, с каким-то звериным отчаянием. Тяжёлые персидские ковры на полу, обычно приглушавшие любые звуки, теперь, казалось, глухо стонали под его яловыми сапогами. Руки то сжимались в кулаки, побелевшие от напряжения до хруста в суставах, то разжимались, дрожа мелкой дрожью, то тянулись к бороде, нервно теребя её, дёргая отдельные пряди, выдирая волоски, даже не замечая боли и оставляя на темной ткани кафтана седые и рыжие волоски.
Дыхание сбивалось, становилось прерывистым, тяжёлым, рваным, словно воздуха в палате с её высоким сводчатым потолком не хватало, словно стены, расписанные причудливым травным орнаментом, придвигались ближе, давили, душили. Он понимал – его обложили со всех сторон, как старого матерого волка загоняют в угол охотники с факелами и рогатинами, и удавка, что сжимала его шею, затягивалась с каждым днём, с каждым часом всё туже, неумолимо, беспощадно, медленно, но верно лишая последних сил, последней надежды. Пережить свою любимую, свою Елену, свою государыню, ему удастся ненадолго, если не предпринять что-нибудь решительное, быстрое, смелое, отчаянное, пока ещё есть время, пока ещё не совсем поздно, пока враги не сомкнули кольцо окончательно и не перекрыли все пути к отступлению.
Лишь вмешательство Великого князя, прямое и недвусмысленное, спасло его от неминуемой смерти в каменном мешке Белоозера. Вернее, от медленного гниения заживо в сырой, вонючей яме, куда его собирались забросить и забыть навсегда, оставить умирать в вечной темноте и холоде, среди крыс, размером с кошку, скользкой плесени на стенах и собственных испражнений на гнилой соломе, в полном, оглушающем одиночестве, без единой живой души рядом. Страшная судьба, позорная, унизительная – для боярина из древнего княжеского рода, для человека, что ещё пару недель назад стоял у самого трона, вершил судьбы целого государства, раздавал чины и земли, казнил и миловал по своему усмотрению.
Он до сих пор не мог до конца поверить в своё спасение. Когда по дороге в ссылку, на третий день пути, когда они уже углублялись в лесные дебри, направляясь дальше на север, их нагнал гонец на взмыленной, почти павшей лошади, он был уверен, что это привезли новый приказ – пытать, допросить с пристрастием, выведать, где спрятал казну. Но гонец, задыхаясь от скачки, хрипло прокричал, протягивая мятый, заляпанный грязью свиток с государевой печатью, что Овчину велено освободить немедленно, прямо на месте, не мешкая. Конвой растерялся, не зная, что делать – приказ Шуйского, могущественного главы Боярской думы, отменялся приказом государя, но государь-то малолетний, семилетний мальчишка, который ещё вчера играл в оловянных солдатиков. Кто знает, чей это на самом деле приказ, кто стоит за ним, кто водит его рукой, кто шепчет ему в ухо слова, какие силы разыгрывают эту партию.
Но гонец был человеком Немого, одним из его верных псов, тех, что не болтают лишнего и не задают ненужных вопросов, так что, поколебавшись и долго переглядываясь, Овчину всё же развязали. Вернули его же собственного коня, отобранного при аресте, дали флягу с водой, зачерствевший ломоть хлеба, кусок солёного мяса. Он не стал задерживаться ни на мгновение – вскочил в седло, впился пятками в бока скакуна и пустился в обратный путь галопом, не щадя лошади, гоня её без жалости, боясь, что передумают, что пришлют новый приказ, догонят, снова свяжут, снова потащат в ту яму, откуда уже не выбраться, где кости его сгниют в безвестности.
И вот теперь он метался в своём московском доме, в просторной палате с массивными дубовыми балками под потолком, с тяжёлыми коврами на стенах, с образами в красном углу, где ещё неделю назад, всего каких-то семь коротких дней назад, принимал челобитные, раздавал указания дьякам и подьячим, решал важные государственные дела, чувствовал себя первым, главным человеком в государстве, выше всех, могущественнее всех, неприкасаемым. Потому что именно он, Иван Фёдорович Овчина-Телепнёв-Оболенский, руководил всей страной, держал в руках все нити управления, все рычаги власти, прикрываясь именем и любовью матери малолетнего государя, используя её чувства к нему как щит и меч одновременно.
Без его силы, без его воли, без его грозного имени, без его тени за спиной, никто и никогда не потерпел бы бабу на престоле – это он знал точно, это понимали все, кто хоть что-то смыслил в московской политике. Не те времена были, не тот нрав у московских бояр, седобородых, упрямых, гордых своей родовитостью и привыкших к жёсткой мужской руке, не та порода людей вокруг. Бабам место в тереме, за прялкой, за вышиванием пялец, за воспитанием детей, за хозяйством, а не в Кремле, не на троне, не с державой в руках, не с нитями судеб тысяч людей в руках. Он сам поставил её туда, он один её там удерживал.
Ибо он – совсем другое дело. Князь из древнего рода Оболенских, чья родословная уходила корнями в глубь веков, с множеством родственников по всей Москве и уездам, с сотнями детей боярских, готовых встать под его знамёна по первому зову. Но покойный государь, Василий Иванович, не включил его в духовную грамоту, не назначил опекуном сыну своему, не дал власти официально, законно, на бумаге за печатями – вот и взыграло всё внутри, вот и закипела кровь от обиды, вот и пришлось брать силой, хитростью, напором то, что не было дано по праву.
У Елены Васильевны, светлой памяти его возлюбленной, его опоры, его жизни, его единственной привязанности в этом холодном, жестоком мире, выбора особого тоже не было – либо лечь под него, принять его защиту, силу, волю и постель, либо сгинуть в каком-нибудь дальнем монастыре, постричься в чернички и доживать свой век в молитвах да в слезах, забытой всеми, никому не нужной вдовой Великого князя. Тем паче, что одна такая в тех местах уже водилась.
Не то чтобы они не любили друг друга – любили, ещё как любили, страстно, жарко, безоглядно, самозабвенно, так что весь двор шептался об их связи, крестился, осуждал, но боялся говорить вслух, – но и не будь между ними этих чувств, не будь той близости душ и тел, той страсти, что сжигала их обоих, всё равно всё было бы ровно так же. Их союз был предрешён жестокими законами власти: им пришлось бы идти вместе, рука об руку, союзниками и любовниками одновременно, потому что выбора не было ни у неё, ни у него.
А вот Михаил Васильевич Тучков, тот хитрый, осторожный придворный с узким лисьим лицом и острым взглядом беспокойной крысы, с редкой бородкой и тонкими губами, с радостью, с готовностью, почти с энтузиазмом объединился с ним тогда, в самом начале, когда князь Василий отдал Богу душу и началась неразбериха в управлении. И они вдвоём, Овчина и Тучков, начали грызню за влияние в опекунском совете, оттесняя других бояр локтями, интригами, угрозами, расставляя своих людей на ключевые места, в приказы, в думу, хватая власть обеими руками, жадно, ненасытно, не давая никому опомниться, не давая никому собраться с силами для отпора.
Теперь всё изменилось, перевернулось с ног на голову, рухнуло в одночасье. Регентша мертва, сгнила от яда, что подсыпали ей в еду или питьё. Власть перешла к боярам, к Шуйским в первую очередь, к Василию Васильевичу и его многочисленному клану, что уже много лет точили зубы на положение Овчины, на его влияние, богатства и земли, ждали своего часа, плели интриги, собирали союзников. А он, – висел на волоске, тонком, как паутина, и этот волосок мог оборваться в любой момент, при малейшем дуновении ветра, при малейшей неосторожности, при одном неверном слове или жесте.
В голове его был сумбур из мыслей, обрывков воспоминаний, страхов, расчётов, надежд и отчаяния. Лицо Елены, искажённое страданиями в последние дни, всплывало перед глазами, и тут же сменялось хитрой ухмылкой Василия Шуйского. Всё смешалось в какую-то кашу, густую, вязкую, из которой никак не удавалось вытащить что-то цельное, понятное, ясное, что могло бы стать планом, спасением, выходом из западни.
– По смерти его упредили мы всех и ударили по Шуйским, схватив Андрея, коего те тишком уже и выпустили, – вспоминал он, меряя палату из конца в конец тяжкими, широкими шагами, подобно ратнику на стене в долгую зимнюю ночь. Сапоги его стучали по дубовым плахам глухо и мерно, словно молот в кузнице, словно собственное его сердце в груди. – Сей зверь мог силою расчистить путь родичу своему Василию Васильевичу. Мог отроков извести, удушить средь ночи – подушкою ли, руками, – аль душегубца подослать, и никто б не сведал, не уличил, к ответу не призвал. А после возвёл бы на престол Немого, или брата своего, али самого князя Старицкого, подняв супротив нас всю московскую знать.
Андрей Иванович Старицкий – удельный князь, родной брат покойного Великого князя Василия, дядя малолетнего Ивана, был человеком амбициозным и опасным. Он оказался крайне нежелательной фигурой, дерзкой, не лишённой ума и военного таланта. У него была собственная дружина, верная, хорошо вооружённая, закалённая в боях с татарами, собственные земли, богатые, с хорошими податями, с городами и сёлами, собственные союзники среди бояр и князей, что не любили Елену и её советников, считали их выскочками и временщиками.
Он мог претендовать на престол по праву старшинства, по древнему лествичному праву предков, мог возглавить боярскую партию против Елены и Оболенских, мог поднять мятеж, собрать войско, двинуть на Москву. Потому его и схватили первым делом, как только Василий умер – схватили тихо, ночью, без шума и огласки, когда он ещё не успел ничего предпринять, обвинили в заговоре, измене, попытке захвата власти, переписке с крымским ханом и в подготовке восстания. Бросили в тюрьму, в каменный мешок Кремля, где он и сидел три года, медленно чахнув, теряя здоровье и разум, превращаясь из грозного князя, воина и правителя, в жалкую развалину с выпавшими зубами и помутневшим взором.
– Благо хоть этого поспели уморить вовремя, только до сына добраться не поспели, да и не поспеем уж, чай, – продолжал думать Овчина, морщась от горечи этой мысли, от понимания собственного бессилия перед волей семилетнего ребёнка.
Андрей Иванович умер в тюрьме год назад – тихо, без шума, без огласки, якобы от внезапной болезни, от горячки, что свалила его за неделю, сожгла изнутри. На самом деле его задушили – подушкой, ночью, когда стража отворачивалась по приказу сверху, получив щедрую мзду за молчание и слепоту, за то, чтобы не видеть, не слышать, не вспоминать. Просто перестал дышать, и всё, лежал холодный, с посиневшим лицом и вытаращенными глазами, полными немого ужаса. Но сын его, Владимир Андреевич, остался жив. Мальчик, почти ровесник Ивану, всего на год младше, сидел под присмотром Фёдора Ивановича Карпова. Тихий, запуганный, с вечно опущенными глазами, никому не нужный, забытый всеми, брошенный на произвол судьбы. Пока.
Но теперь ему чётко донесли наказ государя, строгий, ясный, не допускающий двусмысленности. Он не мог тронуть мальчишку, даже если бы очень хотел, даже если бы нашлись деньги и люди, готовые взяться за это грязное дело. А он хотел – хотел убрать эту занозу, эту потенциальную угрозу, возможного претендента на трон, пока он не вырос в настоящую проблему, пока мальчик не возмужал, не обзавёлся союзниками, не стал знаменем для недовольных.
