Текст книги "Сокрушенная империя"

Автор книги: Эшли Джейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

К моему облегчению, он один.

Я крадусь к кровати на цыпочках, но скрип деревянных половиц заставляет его проснуться. Оукли вскакивает, готовый к нападению, но потом успокаивается, включив ночник.

– Бьянка? Что ты делаешь?

Я молчу. Даже не думаю. Просто прижимаюсь к нему.

– Я ненавижу грозу.

От его мускулистого тела исходит тепло, и, прежде чем я успеваю себя остановить, прижимаюсь к нему сильнее, пока он обнимает меня за плечи.

– Господи. Ты ледяная.

Уткнувшись замерзшим носом в основание его шеи, я вдыхаю запах. Оукли ложится.

– У меня простыни промокнут, – бормочет он в мои влажные волосы, но все равно не размыкает объятий.

Осмелев, я стягиваю с себя футболку. Та с влажным звуком шлепается на пол, и я снова прижимаюсь к его голой груди.

Кожа к коже.

Я чувствую, как его сердце начинает биться чаще.

– Бьянка.

Мое имя звучит, как предупреждение. Которое я игнорирую, почувствовав бедром его эрекцию. Царапнув зубами его плечо, я бесстыдно усмехаюсь. Волна тепла накрывает меня, когда его член дергается, и из груди Оукли вырывается грубый, практически измученный стон.

Наши взгляды встречаются, воздух вокруг трещит от напряжения. Я медленно провожу пальцем по его торсу, остановившись на резинке боксеров. Оттягиваю ее, намереваясь подразнить Оукли, но его член настолько возбужден, что тут же выскакивает из белья и бьется о его живот, царапая пирсингом пупок.

Боже.

Я знала, что у Оукли большой… но… он еще и выглядит неплохо. Его член длинный и толстый, испещренный венами, а розовая блестящая головка вызывает во мне непреодолимое желание сомкнуть вокруг нее губы.

Застеснявшись, я нежно провожу по ней большим пальцем и подношу его к губам, слизывая собравшуюся жидкость. Оук шумно сглатывает, и его голос настолько осип, что скорее напоминает скрежет.

– Бьянка.

В этот раз мое имя напоминает не предупреждение, а мольбу. Не разрывая зрительный контакт, я медленно спускаюсь вниз.

– Хочу попробовать тебя на вкус.

Прежде чем он успевает возразить, я обхватываю губами головку. Она разбухла настолько, что пульсирует у меня во рту. Я начинаю медленно посасывать ее, и у него вырывается отчаянный низкий стон.

– Черт. – Его рука хватает меня за волосы, а бедра толкаются вперед. – Сильнее… – Голубые глаза темнеют от желания. – Глубже.

Член у него настолько большой, что я точно не смогу заглотить его целиком, но, делая все, что в моих силах, я сжимаю ладонь на его основании.

Его взгляд становится диким.

– Господи. – Оукли приоткрывает рот, а между бровями залегает морщинка. – Да… вот так.

У меня начинает болеть челюсть, пока я делаю то, что он хочет, насаживаясь сильно и так глубоко, что его пирсинг едва не царапает мои миндалины. Удовольствие разливается по его лицу, когда я ускоряю темп.

– Твою мать.

Напрягшись, он скользит по моим губам… А затем замирает.

Я хочу спросить его, что не так, но он манит меня к себе пальцем и хрипит:

– Сядь мне на лицо.

От такого предложения я бы ни за что в жизни не отказалась.

Я начинаю подниматься, но он хватает меня за бедра и разворачивает.

– Нет. – Он шлепает меня по заднице и сжимает ее своей огромной рукой. – Ты доведешь дело до конца, малышка. – Когда Оукли отодвигает в сторону мои трусики, у меня по коже бегут мурашки. – Пока я вылизываю эту сладкую киску.

Тяжело сосредоточиться, пока он осыпает меня голодными поцелуями, но я с энтузиазмом заглатываю его член, исследуя своим языком каждый дюйм, пока он трахает меня своим. Рыча, он сжимает мои бедра, разводя их пошире, чтобы устроиться там поудобнее.

Я начинаю сосать сильнее и быстрее, провоцируя стон, вырывающийся из его груди, и волны удовольствия, заставляющие его тело дрожать. Но это не сравнится с тем, что он делает со мной. У него такой талантливый – такой ловкий и коварный – язык, что, когда он касается моего клитора и находит правильный ритм, от которого все тело начинает пульсировать, я вспыхиваю, подобно вулкану.

Когда он вводит один палец, меня накрывает практически болезненный оргазм.

– О да, – хрипит он, пока мои мышцы сокращаются вокруг его длинного пальца, и я с громким стоном кончаю. – Вот что мне нужно.

Я пытаюсь отдышаться, а затем, полная решимости, набрасываюсь на его член, сжимая напряженные яйца.

– Господи. – Оукли сильнее хватает меня за волосы, и я начинаю давиться его членом. С низким стоном он толкается бедрами. – Не останавливайся.

Я чувствую, как с каждым моим движением он начинает все больше пульсировать, пока наконец не извергается мощной струей мне в горло. Все у меня в груди переворачивается, когда комнату наполняет его громкий стон.

Я быстро поворачиваюсь к нему лицом, чтобы он увидел, как я глотаю его сперму. А затем наклоняю голову и слизываю капли, попавшие на яйца.

– Я, может, и девственница, но тут мы друг другу не уступаем.

Не споря, он берет с прикроватной тумбочки косяк и поджигает его.

Прижавшись к нему, я обнимаю его торс и кладу голову на плечо. Я жду, что он начнет возмущаться и выгонит меня, как в прошлый раз, когда я влезла в его кровать… но этого не происходит.

Оукли прижимает меня сильнее, большим пальцем рисуя узоры на спине. Я беру у него косяк и затягиваюсь.

– Составишь мне завтра компанию на вождении?

Он забирает у меня косяк и подносит к своим губам.

– Да. – Из его груди вырывается побежденный вздох, когда он снова затягивается. – Черт.

* * *

– Твою мать. – Я едва не подскакиваю на месте, нажимая на газ. – Я вожу… на настоящей дороге. На дороге с чертовыми знаками.

Улыбка у Оукли невероятно светлая, и я радуюсь, что на мне надеты солнцезащитные очки.

– Я знаю. Плюс, ты еще никого не сбила.

Внутри меня плещется ликование, пока я продолжаю ехать по улице.

– Черт… не могу поверить, что я веду машину.

Я чувствую себя так… нормально. Не могу перестать улыбаться.

Положив руку на сердце, Оукли притворно вздыхает.

– Черт возьми, Бьянка Ковингтон. Это что, улыбка?

Прищурившись, я показываю ему язык.

– Придурок.

Ухмылка становится шире.

– Делай это почаще.

– К твоему сведению, я улыбаюсь, только когда на это есть причина. Спасибо, что дал ее мне.

– Мы должны это отпраздновать. – Он слегка сжимает мое колено. – Что ты любишь?

Я открываю рот, чтобы сказать: «Тебя и огромную штуку у тебя между ног», но не хочу быть банальной, так что останавливаюсь на второй любимой вещи.

– Мороженое.

Оукли приподнимает брови.

– Серьезно?

Я корчу рожицу.

– Только не говори, что ненавидишь мороженое.

То, что Лиам его ненавидел, сводило меня с ума.

– Вовсе нет. Просто ты всегда ешь только всякое здоровое дерьмо, поэтому я удивлен. – Он показывает налево. – Тут есть короткий путь к пирсу.

Я с готовностью поворачиваю, потому что на пирсе продают лучшее мороженое. Но напрягаюсь, когда в голову приходит осознание.

– У нас небольшая проблема.

– Какая?

– Я не умею парковаться.

У Оукли вырывается смешок.

– Я с тобой.

Знаю.

* * *

Взгляд полнейшего отвращения, которым окидывает меня Оукли, вызывает смех.

– Мятное с шоколадной крошкой? – спрашивает он, когда я радостно забираю свой рожок. – Я думал, ты хотела мороженое… а не зубную пасту.

Вот тебе и никакого осуждения.

Мы шагаем по деревянному причалу.

– Что не так?

– Все, – говорит он, показывая на свое шоколадное мороженое. – Шоколад – шикарно. Мята – нормально. – Оукли активно качает головой. – Но шоколад с мятой? Это какое-то кощунство, – морщится он. – Преступление против вкусовых рецепторов.

Он ошибается. Очень сильно ошибается.

Но у всех свои вкусы.

Я иду к одиноко стоящей лавочке, подальше от скопления людей.

– Может, тебе просто не повезло, когда ты его пробовал.

– Нет. Поверь мне, неважно, сколько раз я его ел, на вкус всегда ужасно…

Встав на цыпочки, я целую его в губы. Жду, что он оттолкнет меня, ведь мы на людях, но этого не происходит. Краем уха слышу, как что-то падает, а затем Оук кладет одну руку на мою шею, а второй собственнически притягивает меня к себе за бедро, врываясь языком в мой рот. Он снова берет меня в плен… потому что, неважно, сколько я ему даю, он всегда требует больше.

Словно ему всегда будет меня мало.

Постанывая, я висну на нем, но его голодный поцелуй не дает звуку вырваться наружу. Когда Оукли наконец меня отпускает, я не могу дышать. Он проводит кончиком языка по своей нижней губе, и на его лице появляется бесстыдная ухмылка.

– Хотя, если подумать, неплохо.

Засмеявшись, я играючи толкаю его, поскольку мы оба знаем, что про этот поцелуй нельзя сказать просто «неплохо».

– Дурачье. – Я опускаю глаза на его мороженое, которое теперь скорее напоминает шоколадную лужицу. – Ты уронил свой рожок.

Вот это точно преступление.

В его голосе слышится заигрывающая нотка.

– Тогда тебе придется еще раз поделиться со мной своим.

Я собираюсь снова его поцеловать, но останавливаю себя, потому что не могу избавиться от этого назойливого чувства. Мне не нужно предложение руки и сердца и все такое, ведь это просто гадость, но я бы хотела понимать, что он сам думает о наших взаимоотношениях.

Я сглатываю.

– Оукли?

– А?

– Что мы делаем?

Он поднимает бровь.

– Едим мороженое.

Я серьезно смотрю на него.

– Я имела в виду это… нас.

Напрягшись, он делает небольшой шаг назад.

– Пришло время для этого разговора, да?

Я вздыхаю.

– Послушай, я не стану вести себя как девушки, которые говорят: «Я не как остальные девчонки, милый, я лучше», и притворяться, будто все нормально, когда это на самом деле не так, просто чтобы удержать парня. – Я снова поднимаю на него глаза. – Я знаю, чего хочу и не собираюсь извиняться за это.

Оукли смотрит на меня веселым взглядом.

– И чего ты хочешь?

– Тебя… это… что бы это ни было.

Теперь он выглядит неловко.

– Ты же знаешь, что отношения не для меня, малышка.

Я говорю ему правду:

– И не для меня.

Черт, я ничего не знаю об отношениях. И, если честно, они меня до ужаса пугают. Однако мне не нравится мысль о том, что он будет трахать других девушек.

– Но у меня есть одно правило.

Несмотря на то, что, судя по его виду, он хочет сбежать отсюда, Оукли говорит:

– Какое?

– Ты не можешь спать с другими. – Я убираю прядь волос за ухо. – И, если вдруг тебе этого захочется, имей совесть и скажи, что мы расходимся, прежде чем трахнуть кого-то.

Подойдя ближе, он берет меня за подбородок.

– Договорились. Но только если ты согласна с моим правилом.

Факт, что Оукли пытается установить правила, застает меня врасплох, но он имеет на это право.

– Каким?

– Я не стану лишать тебя девственности, Бьянка.

Я разглядываю его лицо, пытаясь понять, шутит ли он… но, кажется, нет.

– Почему?

Оук невесело смеется.

– На самом деле, причин полно… но для начала? Я этого не заслуживаю. – Он гладит мою щеку пальцем. – Очевидно, ты зачем-то хранила ее так долго, и я не хочу, чтобы ты разбрасывалась чем-то настолько важным.

– Привет, – говорит Джейс за моей спиной.

Вот дерьмо.

Распахнув глаза от удивления, Оукли дует мне в лицо.

– Получилось. – Он смотрит на Джейса и Дилан. – Бьянке ресница в глаз попала.

– Спасибо, – подыгрываю я. – Было очень больно.

Дилан морщит нос.

– Ненавижу, когда такое случается.

Я демонстративно игнорирую ее и смотрю на своего брата.

– Что вы тут делаете?

Джейс взглядом показывает на их сцепленные руки.

– Сегодня хорошая погода, и у нас выходные, так что Дилан предложила прогуляться по причалу.

Ну конечно, потому что каким-то образом эта стерва всегда умудряется насолить мне.

Он с любопытством смотрит на нас с Оукли.

– А вы что здесь делаете?

– Мороженое, – выпаливаю я одновременно с Оукли.

– Я учил ее водить, и мы приехали отпраздновать, – поясняет он.

– Погоди… что? – говорит Джейс со смесью шока и обиды на лице. – Ты водишь машину?

– Ага. – Я не могу сдержать улыбку. – Пока только на парковках и маленьких улицах, но я учусь.

– У нее отлично получается, – добавляет Оукли, и я начинаю сиять еще сильнее.

– Это хорошо. – Поморщившись, Джейс потирает шею. – Просто… я всегда думал, что я буду учить тебя водить, если… когда ты будешь готова.

Черт.

– Оу. – Я вздрагиваю. – В смысле я могла бы попросить тебя, но… – Он последний, кого я хотела бы видеть своим учителем. – Ты знаешь, какой ты, Джейс.

Очевидно, не знает, потому что на его лице появляется непонимание.

– А это что еще значит?

Господи.

– Без обид, но тебя точно не назовешь спокойным и расслабленным.

Он выглядит обиженным.

– О чем ты? Я всегда спокойный и расслабленный.

Дилан и Оукли обмениваются веселыми взглядами и начинают смеяться.

– Малыш, я тебя люблю, – говорит Дилан, – но Бьянка права. Я бы не хотела, чтобы ты учил меня водить, потому что ты бы каждые две секунды пытался откусить мне голову.

– О да, это точно, – влезает Оукли. – Пару дней назад ты вышел из себя, потому что я ехал девяносто по шоссе.

Джейс переводит свое раздражение на друга.

– А что непонятного в слове ограничение скорости, придурок?

Думаю, дело как раз в ограничении, ведь у Оукли их нет.

Джейс раздраженно поднимает руки, когда Оукли снова хохочет.

– Конечно, пошел я за то, что не хочу, чтобы мой лучший друг попал в аварию и разбился. – Выражение его лица становится серьезным. – Хорошо… ладно. Можешь учить Бьянку водить. – Затем Джейс угрожающе тычет пальцем ему в лицо. – Но только попробуй научить ее своим дерьмовым привычкам за рулем.

Оукли поднимает руки.

– Обещаю, что Бьянка Ковингтон будет цела и невредима.

Мне приходится силой заставить свое сердце биться.

Джейс успокаивается.

– Хорошо. – Братец осматривает нашу компанию. – Раз уж мы все здесь, может, сходим в Суши-Суши пообедать?

– О да, – соглашается Оукли.

Взяв Оукли под руку, Дилан улыбается.

– Мне кажется, мы целую вечность не проводили время вместе. Чем ты вообще занимаешься?

К счастью, ни Джейс, ни Дилан не обращают внимания на взгляд, который бросает на меня Оукли.

– Да ничем, – говорит он, снова сосредоточившись на своей двоюродной сестре. – Живу.

Очень быстро становится понятно, что между нами есть еще одно негласное правило.

Не рассказывать о нас ни одной живой душе.

Глава двадцать шестая

Оукли

Я стою в пустой аудитории, сметая мусор на совок, когда слышу шаги за своей спиной. На секунду я задумываюсь о том, что это Джейс, который решил продолжить драку двухнедельной давности, но потом слышу голос:

– Тебе жить надоело?

Коул. Еще один Ковингтон.

И мой бывший лучший друг.

Я поворачиваюсь.

– Какого черта тебе нужно, Ковингтон?

Коул складывает руки на груди, в его глазах отражается ярость.

– Стоун сказал, что ты приставал к Бьянке.

Это заставляет меня рассмеяться, потому что этот мелкий засранец не только мямля, но еще и стукач.

Коул делает шаг вперед.

– Чего смешного, ублюдок?

Я говорю ему как есть.

– То, что жених Бьянки прибежал к тебе жаловаться.

Я могу поклясться, что на мгновение его губы приподнимаются в ухмылке, но затем лицо снова становится серьезным.

– Он беспокоится за нее. – Коул качает головой. – Но это неважно. Важно то, сколько раз нам еще придется сказать тебе держаться от нее подальше, прежде чем до тебя дойдет?

Я собираюсь сказать, что Бьянка взрослая девочка, и, если она хочет, чтобы я был частью ее жизни, я не собираюсь ей мешать, но он продолжает:

– Тебе оказалось мало того, что ты едва не убил Сойер, продав ей наркотики? Решил забрать у меня младшую сестру?

Вот оно.

Вся тяжесть вины, которая прячется где-то в глубине моего нутра, обрушивается на меня лавиной.

Я мог бы начать оправдываться. Сказать, мол, Сойер клялась, что аддералл был нужен ей, чтобы заниматься, и, поняв, что у нее проблемы, я попытался остановить ее… но было уже слишком поздно.

И сейчас это не имеет значения.

Я вообще не должен был продавать ей это дерьмо. Она была моим другом. Я заботился о ней. И в итоге сделал ее своим клиентом. Брал ее деньги, чтобы было на что жить.

А Бьянка?

Тому, что я сделал с ней, нет оправданий. С этим мне придется жить до конца своих дней.

Я смотрю ему в глаза.

– Прости.

Это чертовски искренние извинения. Видит бог, я не желал никому зла.

Коул борется с желанием ударить меня, но от моего выражения лица его гнев ослабевает и сменяется грустью. Он потирает шею.

– Извинения тут не помогут, Оук. Не в этот раз.

Мне нечего на это ответить, потому что он прав.

Коул резко вздыхает.

– Честно? Если бы тебе правда было не насрать на нее, ты бы держался подальше. Она теперь счастлива, чувак. Действительно счастлива. – Он смотрит мне в глаза. – Отпусти ее.

Когда он собирается уходить, внутри меня начинает шевелиться назойливое ощущение.

– Коул, – окликаю я его, когда он уже у двери.

Коул останавливается.

– Что?

– Не думаю, что это правда.

Он смотрит на меня с непониманием.

– В смысле?

– То, что она счастлива. – Сжав метлу, я добавляю: – Можешь сказать, что я чокнутый, но что-то не так. Он ей не подходит.

Я это чувствую.

Коул усмехается.

– Я не скажу, что ты чокнутый. Ты ревнуешь. – Он напрягает челюсть. – Она счастлива со Стоуном. Поверь, если бы это было не так, мы бы узнали. И, в отличие от тебя, он хороший парень, который желает ей всего самого лучшего.

– Я тоже желаю для нее самого лучшего.

И именно поэтому я говорю ему, что здесь что-то не так.

– Тогда держись подальше, – отрезает Коул и уходит.

Я не могу.

Не только потому, что мое сердце против. Но и из-за этого чертового ощущения внутри, которое подсказывает, что я должен быть рядом.

Потому что она нуждается во мне.

Глава двадцать седьмая

Бьянка

Я нахожу Оукли в пустой аудитории.

Осторожно подхожу к нему, надеясь, что он еще не передумал насчет нашей дружбы.

– Привет.

Он замирает.

– Привет.

– Слушай, – начинаю я, делая шаг вперед, – я знаю, на днях был настоящий кошмар, но я надеюсь, мы все еще можем проводить время вместе.

Я жду, что он откажется, но, к моему удивлению, этого не происходит.

– Я работаю с двенадцати до восьми, а потом свободен.

– Обычно мои пары заканчиваются в пять, но по вторникам я освобождаюсь в семь. – Вспомнив, что Стоун сегодня работает, я добавляю: – Может быть, сегодня, после твоей работы? Можешь прийти ко мне, я закажу ужин.

Его глаза изучают мое лицо, а на губах появляется нежная улыбка.

– Приду.

Я не могу сдержать улыбку.

– Отлично.

Помахав ему рукой, я разворачиваюсь, но поскальзываюсь на мокром полу. Я уже лечу лицом в пол, но Оукли хватает меня за талию. Его дыхание щекочет мой висок.

– Ты в порядке?

Нет. Я совсем не в порядке.

Я говорю себе не обращать внимания на то, как его мускулистое тело прижимается к моей спине, а большая ладонь устроилась на животе, но это тоже самое, что сказать слепому посмотреть на звезды.

– Вроде, – выдавливаю из себя я, а затем бормочу: – Ты хочешь что-нибудь конкретное?

Сердце начинает биться чаще, когда рука на моем животе напрягается, а его нос касается волос, вдыхая мой запах.

– Ну, из еды, – шепчу я в надежде, что это заставит мой мозг отвлечься.

Голос Оукли кажется охрипшим.

– Я съем все, что ты закажешь.

Мгновение спустя он отстраняется и возвращается к мытью полов. Я собираюсь уйти, но потом вспоминаю:

– Спасибо, что научил меня водить.

Очевидно, я застала его врасплох, потому что он вздрагивает.

– Откуда ты…

– Еще одно воспоминание вернулось. – Дразняще улыбаясь, я провожу пальцами по дверной раме. – И я бы купила на ужин мятное мороженое с шоколадной крошкой, но ты его не любишь.

Он усмехается.

– Теперь люблю.

Прошлое…

– Проклятье, я просто обожаю твои сиськи, – стонет Оукли, скользя между ними своим членом.

На секунду я жалею о том, что сейчас привязана к кровати, потому что хочу прикоснуться к нему. Но тогда я бы пропустила все веселье. И оргазмы.

– Правда? – Я облизываю нижнюю губу. – Тогда покажи, как сильно.

Хищно ухмыльнувшись, он сжимает их своими огромными ладонями и сильнее толкается.

– Я собирался кончить тебе в рот… но… – его лицо меняется от удовольствия, – лучше я сделаю это на них.

Меня не должен так заводить вид его спермы на моей груди, но, черт возьми… Глубокие низкие звуки, вырывающиеся из его груди, приоткрытые губы и закрытые глаза, когда он кончает… Это так завораживает. Он как тяжелый наркотик – притупляет боль, но делает из меня зависимую.

– Боже, – хрипит он, прижавшись своими губами к моим. – Ты просто великолепна.

Я притворно ахаю.

– Для неблондинки?

В его глазах появляется игривый блеск, когда Оук прикасается к моим волосам.

– Сучка.

Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, но он отстраняется.

– Мы еще не закончили. – Усмехнувшись, он проводит пальцем по моей груди, собирая с нее белую жидкость, и подносит к моим губам. – Убери за собой.

Глядя ему в глаза, я посасываю его палец. Его взгляд становится туманным.

– Твою мать, малышка.

Сердце колотится, когда Оукли осыпает мое тело поцелуями, останавливаясь рядом со шрамом. Я невольно вздрагиваю, потому что ненавижу, когда кто-то обращает внимание на этот недостаток.

Напоминающий мне о дне, когда вся моя жизнь изменилась.

Он осторожно проводит по нему кончиком пальца.

– Что произошло?

Первый порыв – соврать, но я не хочу. Не ему.

– Авария.

Я жду, что Оукли начнет задавать вопросы, но этого не происходит. Он просто касается шрама губами и бормочет:

– Но ты по-прежнему здесь. А это значит, ты сильнее того, что пыталось сломить тебя.

Слезы застревают в горле, когда я думаю о его простых, но емких словах.

Болезнь моей матери пыталась убить меня, но я оказалась сильнее.

Потому что я выжила.

Каким-то образом Оукли всегда говорит такое, что не только заставляет меня замереть, но и посмотреть на вещи под другим углом. Он очень хорошо умеет подобрать слова.

– Оукли, – шепчу я, надеясь, что это не испортит момент.

Он поднимает на меня глаза.

– Что?

– Помнишь, как я подожгла твою траву?

Его челюсть напрягается.

– Ага.

– В общем, я… немного заглянула в твой блокнот и…

– Что? – выплевывает он, вскакивая на кровати.

– Я знаю, это было неправильно, но твои стихи…

– Страдальческое дерьмо. – Его шея напрягается. – Но неважно, насколько они глупые, это личное, и ты не имела никакого права…

– Прости, – говорю я, зная, что это никак не исправит ситуацию. – Я просто… я не смогла удержаться. – Я смотрю ему в глаза, поскольку мои следующие слова намного важнее гордости. – И это не страдальческое дерьмо… я так не думаю. Они потрясающие и…

– Убирайся. – Его челюсть напрягается. – Сейчас же.

Все внутри переворачивается, когда я вижу, насколько преданным он выглядит.

– Прости меня.

– Убирайся, – повторяет он, на этот раз грубее.

– Не могу. – Я киваю на веревки на своих запястьях. – Я все еще привязана.

То, что он даже не смотрит на меня, когда отвязывает, чертовски ранит. Я мысленно ругаю себя, пока ищу одежду, потому что я и мой болтливый рот только что разрушили наши с ним взаимоотношения.

И тогда я понимаю, почему он так злится.

Дело не только в том, что я прочитала его стихи. Я посягнула на личное. Нечто, что по непонятной для меня причине заставляет его чувствовать себя уязвимым. И пока есть один секрет, который я никогда не озвучу… Есть и другой, не менее страшный. Кое-что, что я не хочу рассказывать никому, ведь меня просто не поймут…

Меня назовут больной извращенкой.

И это будет правдой, потому что я поступила неправильно.

Несмотря на то, что действовала из добрых побуждений.

Ладони начинают потеть, желудок сжимается от волнения. Если я расскажу ему, наши отношения изменятся, ведь он точно меня осудит. Но по какой-то причине мне кажется, что я должна рассказать ему, чтобы он понял, что я тоже готова быть уязвимой рядом с ним. Несмотря на то, что уверена, он решит, что я отвратительна и не захочет иметь со мной ничего общего.

– Оукли, – шепчу я.

Голова сильно кружится, и кажется, что я могу потерять сознание в любой момент из-за тревоги, переполняющей мое тело. Должно быть, Оукли по голосу понимает мое состояние, потому что все-таки обращает на меня свой взгляд.

– Что?

– Мой первый поцелуй был с Лиамом.

Я жалею об этих словах, как только они выскальзывают из моего рта, и машинально бью себя по губам ладонью, надеясь, что это заставит их исчезнуть.

По лицу Оукли невозможно понять, что он думает, и от этого мне только больше хочется добавить деталей, словно так я смогу исправить то, что сказала… несмотря на то, что это невозможно.

– Он очень расстроился, когда мы говорили о маме и ребятах, которые задирали его в школе и… – я прижимаю колени к груди, пытаясь спрятаться, – он начал говорить о том, что никогда не женится, никогда не найдет девушку, никогда никого не поцелует, и я… я не знаю. – Голос надламывается, слезы застилают мои глаза. – Я не подумала. Просто хотела, чтобы он знал, как сильно я его люблю… но он так на меня разозлился. Так сильно. – Подняв руки, я пытаюсь спрятать свое лицо, свой стыд, свое горе. – Через три дня он покончил с собой.

Потому что я перешла черту и все испортила.

Оставила его одного.

Грудь вздымается, когда уродливые слезы начинают скатываться по моим щекам. Я чувствую себя так, словно сорвала повязку со старой раны и насыпала туда соль. Бью себя по голове кулаком, словно это может помочь мне успокоиться.

– Я такая отвратительная. Такая. Черт возьми. Отвра…

Оукли ловит мое запястье. И прижимает меня к себе так сильно, что весь воздух вылетает из легких.

– Нет. Совсем нет.

– Значит, ты не слышал, что я сказала.

– Я слышал каждое чертово слово. – Он берет меня за подбородок. – Ты просто пыталась облегчить его боль. – Его ладони ложатся на мои щеки. – Это не значит, что ты отвратительная. Ты просто хорошая сестра, которая сделала бы все ради человека, которого любит, потому что глубоко внутри, под этой жестокой и упрямой оболочкой… у нее огромное доброе сердце.

От его слов я только сильнее начинаю плакать.

Несмотря на мои страхи, Оукли не осуждает меня. Он, как всегда, принимает моих демонов.

Он поглаживает меня по голой спине.

– То, что произошло между вами двумя в тот день… это не причина, по которой Лиам покончил с собой.

Он не понимает.

– Неправда. Ему было не с кем поговорить.

Не к кому прийти за помощью.

– Дело не в этом, – спорит Оукли. – Лиам знал, что есть люди, которые его любят. Люди, к которым он мог прийти.

Он ошибается. Кроме того, Оукли начал дружить с Джейсом и Коулом уже после того, как Лиама не стало, а это значит, что он не имеет никакого права говорить что-то о моем брате, ведь он не знал его.

Раздражение застревает в горле, и я зло смотрю на него.

– Почему ты вообще решил, что знаешь, почему мой брат покончил с собой?

Его взгляд ощущается, скорее, как удар.

– Последнее мое воспоминание, связанное с мамой: она скачет на каком-то барыге за пакетик героина, а потом убегает, обчистив банковский счет моего отца. – Оук мрачнеет. – Я проводил часы каждый день, сидя у двери, гадая, что я сделал не так и почему она не захотела остаться со мной, но все равно надеялся, что она вернется… Однако этого не произошло. – Его глаза наполняются печалью. – И не произойдет.

Мое сердце разрывается на части.

– Это ее потеря, Оукли. Ты же знаешь это?

Этой эгоистичной женщины, бросившей своего маленького сына и пропустившей его взросление и превращение в невероятного мужчину.

– Возможно. – Его взгляд прожигает меня насквозь. – Смысл в том, что я был на месте Лиама, отчаянно искал того, кто сможет притупить эту боль, несмотря на то, что я всегда знал, что могу обратиться к папе, Джейсу, Коулу и Дилан… но я никогда этого не делал. Ведь любовь другого человека никогда не поможет избавиться от боли, если ты не любишь себя. – Оукли проводит большим пальцем по моим губам. – Лиама не стало не по твоей вине, малышка. Он умер, потому что не смог справиться с тем, что происходило у него внутри.

Он целует меня в лоб.

– Но он бы не хотел, чтобы люди, которых он любил – особенно его младшая сестра, – провели остаток своих дней, виня себя за что-то.

После этого Оукли встает с кровати.

И пусть мне многое стало понятно после слов Оукли, на меня еще сильнее накатывает грусть.

Он тоже разбит.

Так же, как Лиам.

Так же, как я.

– И как ты справляешься? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как он одевается. – Если ты не обращаешься к отцу или друзьям, как ты…

– Наркотики. – Сердце сжимается, когда Оукли берет ключи и идет к двери. – Зависимые – это люди, которые тоже пытаются заглушить свою боль. Разница только в том, что они все еще живы.