Текст книги "Тени «Желтого доминиона»"

Автор книги: Эсенов Рахим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Эшши-хан выглядел каким-то вялым, усталым, подозрительно оглядел Курреева: «Какая нелегкая его принесла? Мадер должен был прислать резидента… А этот никак поживиться приехал. Сынок, достойный своего усопшего родителя».

– А юрту-то тебе поставили не ханскую, – Курреев сам удивился своему язвительному тону. – Что, не по зубам твоим оказался Илли Ахун?.. Да он таких, как ты, троих за пояс заткнет, – Каракурт похвалил старца на всякий случай, если их разговор подслушивают снаружи. – А с отъездом придется повременить… Илли Ахуну в его богоугодном деле следует помочь! Не на словах, а на деле! Таков приказ!

– Чей приказ?! – задыхался Эшши-хан, возмущенный наглым тоном своего бывшего нукера. Ханский сын лишь в сей миг осознал, как непочтительно ворвался Курреев в юрту, открыв дверь ногами. – Раб ты грязный! Ты как разговариваешь?!

– Перестань, Эшши! – Каракурт зло блеснул глазами. – Ты лучше ответь мне – И он, стрельнув глазами на стенки юрты, зашептал пароль, данный ему Мадером. Пароль, обладателю которого должен был повиноваться даже сам Джунаид-хан.

Ханский сын вмиг опешил, в его глазах мелькнул хищный огонек, тут же сменившийся недоумением и досадой: «О Аллах, эта рвань, голь перекатная, сын Курре, отца которого прозвали в насмешку Ишачком, добрался до ранга, не доставшегося даже самому Курре, – вырос в изрядного осла… Выходит, он и есть резидент?! Послан самим Мадером?!. Нет, нет, я не ослышался… Значит, я должен беспрекословно исполнять все его приказы. О, времена! Знал бы об этом отец!..»

– Ты что, Эшши, язык проглотил? – Курреев буквально упивался произведенным эффектом. – Давай отвечай… Отзыв! Если бы не знал, кто ты такой, то по инструкции тебя положено пристукнуть на месте… Помнишь, как ты в Мешхеде мне не поверил? Все требовал отзыв… Давай. Ну!..

Эшши-хан с посеревшим лицом выдавил из себя отзыв.

– Теперь дело другое, – куражился Курреев, – теперь я знаю, что ты наш дорогой Эшши-бай, то есть виноват, Эшши-хан… – И, посерьезнев, полушепотом приказал: – С отъездом повремени, поговорить надо!..

Не один и не два дня прожил Курреев в басмаческом стане, выезжал с ханским сыном на соседние колодцы, то к знакомым баям, то к кочевникам-скотоводам, уговаривая их встать под зеленое знамя пророка. Многое разузнал Курреев в этих поездках – имена, приметы английских агентов, их явки, пароли, все, что рассказывали Эшши-хану Кейли, Лоуренс, все, что удалось тому узнать в Афганистане и в Каракумах… Эшши-хан, внешне смирившийся со своим новым положением, рассказывал о многом без утайки, он даже старался угодить Куррееву, чтобы загладить свою вину перед Мадером, – чего доброго, заподозрит еще в измене…

Предчувствие не обмануло Эшши-хана, на Коймат он прибыл с запозданием, когда высокий маслахат уже прошел и родовые вожди избрали главой басмаческих сил Илли Ахуна, но с условием: если в Каракумах появится сам Джунаид-хан, то духовник сложит с себя полномочия и всю полноту власти передаст бывшему хивинскому владыке. Приезд Эшши без отца вызвал у басмаческих главарей лишь раздражение, хотя Илли Ахун уже давно знал, что Джунаид-хан не приедет.

– Эшши – это не Джунаид-хан, – рассуждали даже бывшие джунаидовские юзбаши-сотники. – Мы чтим хана, но под началом его сосунка ходить не желаем. Человек, не сумевший с тремя сотнями всадников одолеть вшивый Ербент, не сможет повести нас на Ашхабад, захватить его…

– Как вы Казанджик захватили?! – съязвил Эшши-хан. – Там железная дорога проходит, большевики ее пуще глаз стерегут. Это вам не дальний колодец в пустыне…

– Зато вы на дальнем Ербенте маху дали, – парировал Илли Ахун. – Нет худа без добра, – опомнившись, примирительно продолжил он. – Страху хоть на большевиков нагнали… О нас сейчас весь мир говорит, наши друзья-англичане помогут… Под Казанджиком мы два красноармейских отряда разгромили…

– В открытом бою они вам не дались бы. Англичанам же вы нужны, как пятое колесо в арбе. Кто вы такие? Кто вас в Англии-то знает?! Кто?..

– Знают, – Илли Ахун, поглаживая холеными пальцами седую окладистую бороду, многозначительно взглянул на Эшши-хана, – земля слухом полнится. Мы уже послали ходоков за кордон.

Духовник явно хитрил, умолчав о своих связях с Мешхедом, откуда получил команду возглавить басмаческое движение. Так решили англичане в отместку Джунаид-хану. Заморских дирижеров не волновало, кто поведет басмачей на смерть, им было важно, чтобы в отрепетированном «восстании» против советской власти появилось побольше новых имен, новых отрядов, территорий, охваченных «всенародным движением». Дескать, будут они распинаться перед мировым общественным мнением: смотрите, народ не хочет жить под властью большевиков, Советов, басмачество, мол, в Средней Азии – явление массовое, а не выступление одиночек.

Эшши-хан, которому предложили должность сотника, глубоко оскорбленный, собрался покинуть Коймат, податься на север Туркменистана, где его ждали друзья отца, готовые сформировать отряды и пойти под его началом. Он сам пришел к такому решению, не подозревая, что то же самое входило в планы германской разведки, которой хотелось видеть руководителем басмаческих сил Эшши-хана. В военных верхах Германии не были пока заинтересованы в успехе басмаческого движения, возглавляемого британскими агентами, считая, что такая победа откроет дорогу в Туркестан англичанам. Германские монополии, претендовавшие на господство и в Туркестане, не думали делить с кем бы то ни было сферу влияния в азиатских странах. «Пока вся английская агентура не перейдет в наши руки или не будет нейтрализована, перевербована, басмаческий мятеж не в нашу пользу, – рассуждал Мадер. – Особенно, если он к тому же вдруг одержит победу… Наша задача – насадить по всей Средней Азии людей, симпатизирующих Германии, готовых служить ей. Вот тогда в Туркестане можно поднимать восстание».

И Джунаид-хан с некоторых пор, особенно после позорного бегства из Туркмении, не очень-то верил в успех басмаческого выступления. Старшему сыну он как-то говорил:

– Ханства своего мы не вернем – уж больно крепка советская власть. Зато, пока нас англичане оружием балуют, добра наживем, с заклятыми врагами своими сквитаемся, да и немцам службу сослужим…

Эшши-хан, предвкушая сладость власти, где-то в душе питал надежду, что все образуется – Аннамет со своими всадниками все же овладеет наконец Ербентом, и тогда его, Эшши-хана, вчерашние недоброжелатели, посрамленные и униженные, будут сами же слезно умолять: «Будь нашим предводителем!»

Проходили дни, и вот на Коймат примчался Аннамет, запыленный, с перевязанной головой. С ним жалкая горстка всадников, раненых, измученных дальней дорогой.

– Что случилось? – Эшши понял, что произошло под Ербентом. – Где остальные?

– Мы не оправдали надежд, – Аннамет виновато сопел. – Сорок девять нукеров убито… Многие в плену, одни по дороге… бежали… отстали… Десятку я послал на связь с Халта-шихом и Балта Батыром…

– И Амир-балу послал?

– Нет… Он в плену…

– У, нечестивец!.. – Эшши-хан грязно выругался. – К своему брату, к Хемре, захотел?.. Рабское отродье, жалкие трусы! – Эшши-хан, опустив голову, раздумчиво продолжал: – Амир-бала холост, а у Хемры есть щенята…

– Под Ербентом, – перебил Аннамет, – появился отряд Ашира Таганова…

– Радуйся, Аннамет! – оскалился Эшши-хан. – На ловца и зверь бежит… Вот и исполнишь волю Джунаид-хана, – Эшши-хан подмигнул Куррееву: дескать, помолчи пока.

– Но я слышал, что он ушел от красных, – недоуменно пожал плечами Аннамет. – Считай, Ашир Таганов с нами?

– Вон у Нуры спроси, такую же новость привез. Однако не верю я Аширу… Его отец самому Джунаид-хану не повинился… Правда, расплатился за то дорогой ценой. Таган ослушался моего отца в те-то золотые времена, не пожелал встать под наше знамя. И с чего эго Ашир, который покрасней своего отца, вдруг сбежал от большевиков?.. Не с начинкой ли тесто?..

– Тебе, Эшши, пора уже к Ташаузу двигаться, – Курреев проводил глазами Аннамета и нукеров, вышедших за дверь. – Прежде чем определишь место для лагеря, встретишься с одним человеком. Все его приказы – закон! Пароль: «Вам глубокий поклон от Черного ангела». Отзыв: «Да, мы живем в такой лживый век, когда пречистые ангелы давно превратились в черных». Он сам найдет тебя.

Эшши-хан, будто спросонья, скользнул глазами по лицу Курреева: «Ах, это ты, сын Ишачка… Ты еще не убрался?..» – и тут же живо проговорил:

– Передай Мадеру, я исполню все так, как он велел. Будет доволен. Он еще услышит обо мне!

Ханский сын лишь с виду бодрился, а в сердце сидела невеселая думка: «Как не повезло от самой афганской границы, так и по сей день. Как заклятие… Тут еще этот Курре, то бишь его сын на мою голову. О Аллах, не взыщи с нас, если мы забыли или погрешили. Ты – наш владыка, помоги же нам против народа неверного!.. Этого осла вокруг пальца обвести – раз плюнуть. Дал я ему кое-какие завалящие имена, адреса, старые-престарые… Я и сам не решусь на них сейчас выйти. А надежные Мадеру сам передам… И пусть этот осел убирается хоть к самому шайтану!.. Черный ангел… Где я слышал о нем?.. Как там, в Ташаузе? Неужто людей не соберу? Неужто никто не пойдет? Не вещ ли сон отцовский?»

Спустя некоторое время Эшши-хан, встретившись с Мадером, выльет ему всю обиду за унижение и позор, испытанные им на колодце Коймат: его, хана, сына самого хивинского владыки, сделать мальчиком на побегушках у какого-то безродного голодранца… Как в той известной притче, когда кочевник, лежавший на смертном одре, призвал к себе самого испытанного старого верблюда, спросил: не обижен ли чем? «Я всем доволен, мой господин, – ответил верблюд. – Ты меня кормил и поил, не бил, и я старался исправно исполнять свои нелегкие верблюжьи обязанности. Я всегда был вожаком в стаде, ни разу не терял поклажи и с караваном никогда не застревал в пути. Ты, господин, хороший человек… Но одного тебе простить не могу… Всякий раз, когда мы отправлялись караваном в дальний путь, ты, умный и мудрый человек, привязывал меня, своего самого сильного верблюда, к хвосту облезлого ишака. И я шел позади него, ведомым. Что может быть оскорбительнее этого?!»

Мадер от души смеялся, долго и заразительно, снял с переносицы пенсне – протереть платочком выступившие на глазах слезы.

– Полноте, мой эфенди, – протянул он. – Я сам барон и понимаю ваши уязвленные чувства аристократа… У меня, кроме Курреева, никого под рукой не оказалось, а он знает в Каракумах каждый колодец… Законы разведки таковы, что даже курьер из Центра порой может пользоваться неограниченными правами. Это не потому, что мы не доверяем агентам на местах. Нет, посланец из Центра хорошо знает, что в данный момент требуется, что хочет начальство. Но вы, мой эфенди, тоже… хороши. Встретились с Кейли, затем с Лоуренсом – и молчок. Не таким был наш уговор. Хуже того, на условленную встречу не явились, ускакали с коробом новостей за границу. Кому они там понадобятся? Разве только товарищам чекистам? Вот мы и послали вам вдогонку, чтобы напомнить о ваших обязанностях… Мы ведь могли подумать о вас дурное… Вас это не смущает, мой эфенди?

В словах эмиссара Эшши-хан почувствовал плохо скрытую угрозу – немцы не простят ему бесчестной игры. Так что хану придется простому капитану послужить. Долго еще распинался Эшши-хан, пытаясь убедить Мадера в том, что он действительно очень торопился в Каракумы: поджимал срок выступления, установленный на кабульском маслахате – совете.

Германский эмиссар, вполуха слушая Эшши-хана, был больше занят собой… Что ж, неспроста он наделил Курреева полномочиями резидента: нового агента в деле испытал, узнал, чего тот стоит, да и ханского сынка за своевольничанье проучил. Мадер самодовольно улыбался своим мыслям.

Отряд «Свободные туркмены»

В результате сочетания партийно-советской работы, чекистской и войсковой на Краснозаводском бое[вом] участке 23 июня [1931 года] имеем следующую обстановку. Восстановлена нормальная работа на предприятиях и промыслах района, в басмаческих бандах началось разложение, усилилась откочевка скотоводов из песков в культурную полосу, условия для работы районных и аульных организаций стали нормальные, предоставляются большие возможности для работы среди скотоводов в песках и для развертывания дальнейшего социалистического ведения скотоводческого хозяйства…

…Основная масса скотоводов остается в песках, терроризируемая басмачами и байством, возможная угроза срыва нормальной советской работы на колодцах, в песках басмаческим движением (остается). Борьба не окончена, не исключено применение оперативно-войсковых мероприятий…

Из приказа командования Красноводского

боевого участка о результатах проведенных

мероприятий по борьбе с басмачеством

и повышении боевой готовности

Большевики Туркменистана под руководством республиканской партийной организации предпринимали деятельные шаги по разложению и распропагандированию басмачей, скрывавшихся в Каракумах. К примеру, одной из групп, возглавляемой А. Бегенчевым, уроженцем Геок-Тепинского района, удалось внедриться в басмаческий отряд Дурды-бая, одного из приспешников Джунаид-хана, успешно организовать там пропагандистскую работу и убедить всех обманутых людей сдаться советской власти.

Отдельные басмаческие группы, а также мирные скотоводы и дайхане, обманутые своими родовыми вождями, скитаясь в Каракумах, все глубже понимали бессмысленность своего образа жизни. Многие из них благодаря воздействию на них местных активистов осознавали свое заблуждение, бесперспективность борьбы с Советами, добровольно сдавались властям, возвращались к честному труду, в свои родные аулы и оазисы.

Архивная справка

С весны тридцать первого года по особому заданию советских контрразведывательных органов в Каракумах стал действовать отряд «Свободные туркмены», создание которого подсказала сама жизнь. Окончательное его формирование поручили Аширу Таганову.

В республиканском ГПУ не одобрили идею Стерлигова, предложившего назначить командиром отряда бывшего контрабандиста, человека, не внушавшего доверия, что усложнило бы выполнение задания. Таганов же подходил во всех отношениях: опытный чекист, смелый и инициативный, находчивый, в меру хладнокровный.

Кандидатуру Таганова поддержали все. Только один Стерлигов, к тому времени выдвинутый на должность заместителя начальника отдела вместо уехавшего в Москву Касьянова, встретил новое назначение Ашира с явным неудовольствием. «Так, чего доброго, и обскачет, – завистливо думал Стерлигов. – Выполнит задание – двинут его вместо Чары Назарова. Тогда житья от него не будет… И в командиры отряда, поди, сам напросился».

Таганов, которому предоставили полную возможность и право выбора любого человека, с жаром взялся за формирование полусотни. На место комиссара он попросил направить Игама Бегматова, работавшего инструктором ЦК партии Туркменистана, и просьбу удовлетворили. В полусотню пожелали вступить колхозный мельник Атали Довранов, муж сестры Ашира, Аташ Мередов, бывший чабан с Ясхана, лучший пулеметчик чоновского отряда, закончивший театральную студию. В свой отряд Ашир зачислил и Халлы Меле, бывшего басмача, того самого, которого Эшши и Хырслан расстреливали в песках, но он чудом остался жив. Жизнь многому научила Халлы Меле, неприкаянно носившегося по Каракумам в поисках легкой жизни. Выписавшись из госпиталя, где военные врачи вырвали его у смерти, он вернулся в родной Конгур, вступил в колхоз и пас общественный скот. В особый отряд Халлы Меле и другие бедняки, как брат убитого чекиста Аманлы Белета, пошли рядовыми бойцами, следопытами-проводниками – в Каракумах они знали каждый колодец, каждую тропинку. Бойцом отряда стал и Мурад Дурдыев, сын Дурды-бая, подло растерзанного по приказу Джунаид-хана, когда тот попробовал не повиноваться. Юноша, польщенный доверием, на радостях поделился с Тагановым:

– Я давно мечтал отомстить этим песчаным гадам за отца!

– Если вступаешь в отряд с этой мыслью, то ошибаешься, – Ашир Таганов нахмурил брови. – Советская власть ни с кем счетов не сводит. Кому ты мстить хочешь? Забитым людям, весь мир которых замкнулся песками и овцами…

– А Эшши-хану? – Мурад смущенно потирал веснушчатую щеку. – Ведь он…

– Эшши-хан – другое дело. Он убил не только твоего отца, твоих родных. Его руки обагрены кровью многих безвинных. Но если удастся поймать, то его будет судить народный суд по советским законам. Кочевник, к которому мы пока еще не нашли подход, к сожалению, все еще верит нашим врагам. А надо, чтобы он нам, большевикам, поверил, ибо правда, справедливость на нашей стороне. Нас, всех честных сынов народа, советская власть призвала спасти всех одурманенных людей, в их же интересах, во имя будущего туркменского народа. Вот почему мы любой ценой должны внести раскол в ряды басмачества, оторвать от его главарей простых дайхан, кочевников, которым по пути только с Советами. Нам предстоит сделать все, чтобы разъяснить им гуманную политику народной власти. Для этого мы и создали так называемый отряд «Свободные туркмены». Да, это наша хитрость, но хитрость во имя великой цели, чтобы малой кровью, – а если возможно, бескровно, – покончить с басмачеством, вернуть женам мужей, детям – отцов, матерям – сыновей…

Отряд прошел специальное обучение. С джигитами встречались руководители республиканского ГПУ, представители республиканских партийных и советских организаций.

Перед отъездом в пески Чары Назаров давал командиру и комиссару отряда последние указания.

– Ваш отряд как бы нейтрален, вы как бы приглядываетесь, прицениваетесь, к кому выгодно примкнуть. Это свойственно психологии дайханина, кочевника. Вы вроде боитесь прогадать, но категорически против кровопролития. Основная цель отряда – разведать местонахождение басмаческих отрядов, их численность, вооружение, связи с закордонными бандами, иностранными агентами. Входя в контакты с басмаческими отрядами, группами, с местным населением, прощупав их настроение, вы действуете исходя из конкретной обстановки. Но главное – это переубедить обманутых бедняков и кочевников; вы обязаны раскрыть им глаза на их родовых вождей, духовников, которые служат империалистическим разведкам. В бой вступать в самых исключительных случаях – с непримиримыми классовыми врагами, с отъявленными головорезами, наймитами, которым нет и не может быть пощады. – Чары Назаров кивнул на карту, расстеленную на столе, и вместе с Тагановым и Бегматовым они еще раз «прошлись» по предстоящему маршруту отряда. – Задача нелегкая, друзья мои. Придется вести двойную жизнь. Но вы – бойцы партии, чекисты! Надеюсь, найдете в себе силы справиться с самими собою, не давать волю своим чувствам и учить тому же своих бойцов.

…Под урочищем Ербент, в двух-трех километрах от аула, стояла полусотня джигитов. Она не ввязывалась в бой, происходивший между басмачами и красноармейцами, лишь наблюдала, будто выжидая, чья возьмет. Когда стало ясно, что победят красные, к которым на пятнадцати автомашинах подошло подкрепление из Ашхабада, вожак полусотни скомандовал, и его джигиты с гиканьем понеслись в глубь пустыни, подальше от того места, где пулеметные очереди косили наступавшие басмаческие цепи.

Вскоре кони замедлили свой бег. С наступлением сумерек полусотня расположилась на ночлег, а пятеро всадников повернули обратно к Ербенту. В темноте они отыскали помещение аулсовета, где в небольшой комнатушке за старым скрипучим столом при свете больших керосиновых ламп их дожидались Чары Назаров и Василий Стерлигов. Назаров, радушно приветствуя вошедших, похлопал по спине Таганова, обнялся с Бегматовым, поздоровался за руки с Атали Доврановым, Мурадом Дурдыевым, Халлы Меле. Внимательно вглядываясь в лицо каждому, пытался определить их душевный настрой. Стерлигов тоже осклабился своей неизменной улыбкой.

Час был поздний. В комнатушке стоял густой запах чорбы – наваристого бульона из баранины. Еще в коридоре Ашир Таганов заметил зажженную керосинку, на которой в небольшом походном казанке готовилась еда.

Чары Назаров деловито и коротко изложил основные детали завтрашней операции, от которой зависел успех всего задания. Когда он кончил, заговорили все сразу. Назаров улыбнулся, поднял руку:

– Давайте, товарищи, по одному.

И каждый высказался, как лучше провести операцию, дополнив свой рассказ новыми подробностями и замечаниями. Словом, равнодушных к предстоящему делу не оказалось. Только один Стерлигов часто выходил в коридор, гремел там посудой, крышкой казанка и, обдавая всех сидящих запахом баранины, важно проходил на место, безучастно слушая говоривших.

Расходились поздно. Только Таганов и Бегматов задержались, чтобы обговорить кое-какие детали.

Утром Халлы Меле в нарядном белом тельпеке, в коричневом чекмене, обвешанный с ног до головы оружием – новеньким винчестером, маузером и наганом без кобуры, заткнутым прямо за пояс, перепоясанный крест-накрест пулеметными лентами, гордо вышагивал по поселку Ербент, оправлявшемуся после басмаческого нападения.

Скотоводы латали свои юрты, продырявленные басмаческими пулями, вывозили в пески убитых верблюдов и ишаков, возились у колодцев, ремонтировали разбитые басмачами большие водоналивные бочки. Всюду царило возбуждение, женщины выбивали кошмы, носили воду из колодцев, помогали мужьям. Словом, аул залечивал раны, а из песков уже возвращались скотоводы, сбежавшие туда от басмачей. Шли с семьями, детишками, усаженными на верблюдов, лошадей и ишаков, с отарами овец и коз. Красноармейцы охотно помогали аульчанам ставить юрты, поили коней у колодцев, строили тандыры….

Среди всей этой суеты Халлы Меле еще издали увидел трех красноармейцев с винтовками наперевес, которые вели под конвоем двух басмачей.

Завидев эту процессию, он хотел было свернуть с дороги, но почему-то в нерешительности затоптался на месте: лица арестованных показались ему знакомыми. В одном из них, полном, одутловатом, он узнал Амир-балу, с которым когда-то служил в джунаидовском отряде; рядом шагал такой же широкоплечий парень, но стройнее, с крупными чертами лица – Хемра, один из «парламентеров» Эшши-хана, брат Амир-балы. Бледный, задумчивый, он шел, глядя себе под ноги; Амир-бала, напротив, надулся, словно индюк, шагал бодрее, всем своим видом показывая, что его не страшит плен.

– Эй, Амир-бала! – Халлы Меле подошел к пленным. – Ты что, не узнаешь? Я – Халлы Меле!

– О Аллах! Откуда ты?! – Амир-бала отпрянул в суеверном страхе. – Эшши-хан говорил, что сам тебя похоронил…

– Так ему хотелось… А я вот жив!

– К красным переметнулся? Вижу…

– Я служу в отряде «Свободные туркмены».

– Сказал бы проще – у красных.

– Прекратите разговоры! – вмешался один из конвоиров. – С арестованным разговаривать не положено. А ты, «свободный туркмен», – эти слова красноармеец, сам туркмен по национальности, произнес с издевкой, – шагай… Вон, дуй к себе в отряд! – И строго приказал арестованным: – Не останавливаться!

– Амир-бала! – крикнул вдогонку Халлы Меле. – Я скажу о тебе своему сердару…

Вскоре в конторе аулсовета, где шел допрос братьев, появился Ашир Таганов. Чары Назаров и Василий Стерлигов, увидев его, прекратили допрос.

– Командир, – обратился Таганов к Назарову, – у тебя в плену два моих родича – Амир-бала и Хемра. Освободи их – выкуп дам!

– Мы людьми не торгуем, – Назаров недовольно поморщился, но в душе восхищался Тагановым, как тот, умело изображая сердара – главаря полусотни, повел задуманный чекистами разговор. – И потом, они воевали с оружием в руках против трудового народа. Их по закону судить будем.

– Слушай-ка, командир! – распапялся Ашир. – На прошлой неделе, когда я привез тебе твоих трех раненых аскеров, которых я подобрал в песках, ты сказал мне: «Спасибо, Ашир-сердар. Ты спас жизнь трем большевикам, которые мужественно сражались с басмачами. Проси что хочешь!» Тогда я у тебя ничего не попросил, а теперь вот прошу – отпусти моих родичей. Разве ты не джигит, командир?

– Да, я говорил так. Но мы должны выяснить степень их вины – раз. Во-вторых, кто они – баи, ханские сыновья, может?

– Да какие же мы баи? – робко подал голос Хемра, раскрасневшийся от волнения. – Нашего отца, бедного носильщика, знает весь Ильялы…

– Вот что, Ашир-сердар, – решительно сказал Назаров. – Советская власть добра не забывает. Мы тут посоветуемся и сообщим ответ.

Через несколько дней полусотня Ашира Таганова держала путь на северо-запад Туркменистана. В конном строю вместе с джигитами отряда скакали Амир-бала и Хемра. Назаров, вернув братьям коней, отпустил их с условием, что они возвратятся домой, к родным очагам, займутся мирным трудом. Таганов тоже поручился за братьев, сказал, что сопроводит их до родного аула, а Амир-балу и Хемру строго-настрого предупредил: «Помните, мы народ свой не грабим».

Полусотня не торопясь, от колодца к колодцу, продвигалась к сердцу Каракумов – Дарвазе, чтобы оттуда, по Большой Хивинской дороге, через колодцы Коймат и Дахлы добраться до Ташаузского оазиса.

По пути встречались разоренные басмачами кочевья, хранившие еще следы человеческого жилья, – клочки изодранных кошм, разбитые остовы юрт, побуревшее от крови тряпье. Курилась на ветру белесая зола очагов, заброшенные колодцы были завалены дохлыми ишаками и верблюдами. По ночам джигиты слышали душераздирающий вой шакалов и одичавших собак. Картина разорения производила на людей такое впечатление, что иные молодые чекисты не выдерживали и, подъехав к Таганову или к комиссару Бегматову, говорили, но так, чтобы не слышали Амир-бала и Хемра:

– Сколько можно терпеть, товарищ командир?! Дайте команду – мы отомстим! Сердце кровью обливается…

– Не товарищ командир, а Ашир-сердар, – одергивал Таганов не в меру горячих парней. – Эмоции – плохой советчик в большом деле.

А вечерами на привале Таганов обходил молодых чекистов и подолгу беседовал с ними о том, что долг, приказ Родины предписывает им побеждать врага, заставить его сложить оружие мирным путем.

– Вы думаете, у нас с Бегматовым сердце не болит? – с жаром говорил Таганов. – Но партия требует от нас – добром, миром склонить членов басмаческих шаек к добровольной сдаче…

Следы басмаческого насилия постепенно пробуждали гнев и у Амир-балы, и у Хемры. Братья, одинаковые с виду, на самом деле нисколько не походили друг на друга – ни внешне, ни внутренне. Амир-бала был высокий и плотный, с заметным брюшком, круглыми сверкающими белками глаз на крупном мясистом лице, имел солидный басмаческий стаж и был нагловат. С джигитами отряда он держался высокомерно и судил о полусотне в меру своей испорченности: «Не верю, чтобы они басмаческим промыслом не занимались. Чего ради здоровенные парни в песках слоняются?» – говорил он брату. Хемра помоложе, лет двадцати пяти – двадцати восьми, тоже высокий, но подтянутый, с большими выразительными глазами на красивом, с утонченными чертами лице; застенчивый и добродушный, он смущался даже при крепком словце.

В отряде, где братья находились вот уже вторую неделю, они чувствовали себя равноправными членами, замечали, как все джигиты уважительно относились к своим командирам. А Таганов, строгий и справедливый, и Бегматов, мягкий и приветливый, отвечали своим подчиненным тем же. И все они были очень доступные, доброжелательные. Вскоре братья, не таясь, поведали им о своей жизни, о путях-дорогах, приведших их в басмаческий стан.

…В Ильялы трудно было, пожалуй, сыскать человека, не знавшего старого носильщика Максуда и двух его сыновей, живших возле городского базара. Амир-бала и Хемра помогали отцу, но больше всего пропадали в имении известного в округе крупного рыночного торговца и арендатора Халта-шиха. То земли его пахали, то за садом ухаживали, то товары упаковывали и, погрузив на верблюдов, отправляли в Хиву, Бухару, Хорезм, Ургенч… Иногда и сами вместе с караваном отправлялись в дальний путь.

Амир-бала, с детства проворный и смекалистый, пришелся по душе Халта-шиху, и тот сделал его своим приказчиком. Да недолго прослужил он у хозяина: Амир-бала, сильный и рослый, приглянулся и Джунаид-хану. «Отдай мне этого парня, – сказал Джунаид-хан, – а я из него хорошего нукера сделаю». – «Возьми, если пожелает, – усмехнулся в усы Халта-ших. – Он, как пес, привязан к своему плешивому отцу. Вряд ли пойдет…» – «Это уж не твоя печаль, Халта-ших!»

Вскоре после боя под Ильялы джунаидовских сотен с красным эскадроном исчез старый Максуд. Был человек – и нет его. Сыновья с ног сбились в поисках отца, но Максуд-ага словно в воду канул. И кто-то шепнул тогда удрученным братьям: «Да его большевики арестовали, будто шпионил за красными и обо всем доносил Джунаид-хану… А держат они его в урочище «Зеленый холм», в лагере кавалерийского эскадрона».

И Амир-бала кинулся к «Зеленому холму», но на пути его перехватил басмаческий разъезд, доставил к Джунаид-хану: «Доброе дело задумал, сынок! Да не под силу будет тебе одному высвободить отца…»

И Амир-бала с сотнями Джунаид-хана ходил на «Зеленый холм», на Ильялы, жег аулы, грабил кочевья. Мстил за отца, которого сын не только не освободил, но даже и в глаза не увидел.

А старого Максуда, не поддававшегося на уговоры джунаидовцев, предложивших послать сыновей в басмачи, давно не было в живых: ханские нукеры во главе с Эшши сбросили его в Амударью. Но зато Джунаид-хан своего добился: Амир-бала, не узнав тайны гибели отца, остался в басмаческом стане. Вся эта история Амир-бале станет известна позже, в Ербенте. О ней ему расскажет один басмач, с которым он попал в плен к красным. «Аннамет, – сболтнул ненароком басмач, – он мой дальний родич. И я бы не сказал, если б Аннамет не бросил нас с тобой, раненых. Сам ускакал, а мы в плену остались. Шкура!»

После Амир-балы приказчиком у Халта-шиха стал Хемра, но ненадолго: не ко двору пришелся торговцу этот добродушный, не умевший обманывать дайхан парень. «С таким приказчиком по миру с сумой пойдешь!» – жаловался друзьям Халта-ших. Вскоре он избавился от своего незадачливого приказчика, которого, впрочем, тоже тяготила столь несвойственная его характеру обязанность. Случилось это после налета басмачей на аул Геоклен, где они убили или сожгли заживо двести дайхан, осмелившихся вступить в кооператив, в колхозы.

Хемра, на чьих глазах произошла эта трагедия, вернулся из Геоклена потрясенным и поведал обо всем увиденном Халта-шиху.

– Так им и надо! – Халта-ших зло сверкнул глазами. – Пусть не якшаются с неверными! От их же рук и погибли… Это ж были не басмачи, а переодетые чекисты.

– Я сам видел среди басмачей ханского палача Непеса Джелата, – возразил Хемра. – Он вывел дайхан на майдан, где обычно собираются аксакалы, и роздал им Коран, приказал читать вслух. Они и туркменской грамоты не знали. А тут по-арабски. Тем, кто исполнил его волю, сумел прочесть, – даровал жизнь, тех же, кто отказался или не мог читать, – расстрелял, а у мертвых отрезал уши… Это был Непес Джелат, разве я мог ошибиться?