Текст книги "Бывшие. Проверка на прочность (СИ)"

Автор книги: Есения Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

25

Наш разговор неожиданно прервался. Жаль, я бы поспорила о том, что говорили мне Нина и отец. Но пришел Влад, заспанный и злой.

Но рассмотрев нашу компанию, слащаво улыбнулся и попросил:

– А водички мне можно?

Нина вскочила и принялась за ним ухаживать. А я, посмотрев на отца, горько вздохнула. Снова мой муж словно закрывает меня от прошлого. Не дает окунуться в него и, возможно, разобраться как оно бы того стоило.

Конечно, посидеть на кухне больше никто не захотел, и все разошлись спать. Влад поплелся за мной в спальню, не забыв захватить с дивана подушку и одеяло. Я боялась, что муж захочет внимания и ласки. Но пьяный сон сморил его быстро, давая мне возможность все еще раз хорошенько обдумать.

Вспоминая свою жизнь с Владом, я вдруг отчетливо осознала, что ни разу не чувствовала себя полной, целостной и, свободной. Раньше я бы все это списала на раны, оставшиеся в наследство от прошлой жизни. Но теперь начала понимать, что подсознательно боялась открываться полностью.

Каково так жить, если боишься дышать полной грудью, боишься смеяться от чистого сердца или выискивать свои сокровенные желания в потемках души?

Могу однозначно сказать, что это жизнь в полуобморочном сне. Она неполноценна. Она не приносит нужного удовлетворения. И она обязательно будет искать виноватых.

Сначала во всем виноватым для меня был мой бывший муж. Теперь вдруг неожиданно стал нынешний.

Но это неправильно. Неправильно! Жить – и бояться жить.

Именно сейчас я захотела попробовать что-то исправить. Сделать хоть что-то маленькое для себя, услышать свое настоящее желание!

Шли секунды, я слушала похрапывание Влада, долго смотрела на темные скачущие тени на стене. Их отбрасывали деревья за окном. Они там, тень здесь. Как и я…

Аккуратно выбравшись из-под тяжелой мужской руки, я тихо встала, забрала подушку и ушла на диван. Да это совсем маленький шаг, но это действительно мое желание – отдалиться от мужа. Сейчас мне с ним слишком тяжело находиться рядом.

Укрывшись покрывалом, сразу заснула. Впервые за долгое время почувствовав пьянящий вкус личной и такой необходимой свободы.

Влад уехал после обеда. Остался недоволен тем, что я валялась на диване и смотрела с отцом футбол. Ревность, хоть муж и пытался ее скрывать, явно прослеживалась в каждом его движении и взгляде. Нина, как радушная хозяйка, желая смягчить ситуацию, совала угощения и подарки, но он ничего не взял. Вдруг перестал быть тем самым “своим парнем” и любимым зятем. Поцеловал меня на прощание, попросил не провожать, чтобы не мерзнуть. Но дверью напоследок все же хлопнул.

Отец прокомментировал короткой фразой:

– Как же тебя так угораздило, Кать.

Я промолчала. Ну что я ему скажу? Сама не понимаю, как за столько лет не сумела в своем муже разглядеть эту темную сторону.

26

Если взять в совокупности все терапевтическое лечение и психоанализ у специалиста за несколько месяцев к ряду и поставить на чашу весов, а в противовес – простое общение с родителем после долгой-долгой разлуки, то второе неизменно выиграет.

Почему-то вся обида, глупые вопросы и недоверие улетучивается в один миг. Ты смотришь в глаза старости, мудрости, безграничной родительской любви и понимаешь, что все твои принципы – это просто нелепые шипы беспризорной полевой колючки.

Хотелось свободы – и ты их упорно отращивала.

Поняла, что родительский дом, где бы он ни был, – твой личный Эдем, и колючки сами собой отпали.

Вот и мои колючки растворились. Было столько вопросов, претензий, каких-то мелких обид, накопившихся, словно мусор за все мои годы жизни. Но увидев отца, я вдруг поняла, что они не имеют абсолютно никакого значения. Теперь не имеют. Для меня было важно сидеть с ним рядом. Слушать хриплое дыхание, искоса наблюдать за тем, как он внимательно смотрит за игрой, и смеяться над его виртуозной бранью.

Папка это папка. Он весь из противоречий, углов, крепкого табака и острого словца. Его морщины испещряют не только лицо, но и шею, и натруженные руки.

Господи, да какие могут быть к нему претензии? Он жил свою жизнь как мог. Не хуже, не лучше, просто делал что умел, стоял на своих принципах и неважно, понимал ли их кто-то или нет. Он не бросил мать. Не остался с ней из жалости. Он жил с ней, как настоящий друг, муж, любимый. Какие могут вообще быть претензии? Я сама со своей жизнью разобраться-то не могу. Зачем полезу в их, уже практически прошедшую?

Вопросов у меня не осталось. Тоска по прошлому? Да.

– Пап, а давай завтра съездим в наш двор?

Отец оторвался от экрана и внимательно посмотрел на меня.

– Только во двор?

Я опустила глаза и тяжело вздохнула.

– Туда тоже… тоже поедем. И к маме, и к моей девочке. Только сначала во двор.

Отец кивнул молча. Добро. Он вообще не особо разговорчив. Только вопросы и любит задавать. Точные, правильные.

Вот вроде и не осудил, а как бы спросил: “ Сколько ты, Катька, еще дурью маяться будешь? “

Я не знаю. Решиться посмотреть в глаза своему прошлому нужно. Хоть и больно. И наверное, стоит попросить у моей девочки прощения. Принять до конца все то, что произошло.

Принять по-настоящему.

27

Тополя, подпирая серое хмурое небо, неизменно стояли исполинами в ряд. Где-то между ними все также скрипели качели, воробьи скакали по веткам в ожидании хлебных крошек, и окна двухэтажного дома, расположенного недалеко от завода, радовали пестрыми занавесками и теплым душевным светом.

– Кто там живет сейчас? – спросила я, растирая руки от холода. Холодный ветер трепал подол моего тонкого пальто, словно злился на нежданных гостей и не мог решиться, пустить их в дом или прогнать со двора.

– Молодые какие-то. Из стариков Васильевы только с восьмой, все тут так и живут, видимся раз в год, иногда и чаще выходит.

Отец, затянувшись, выпустил сизый дым, прислонился к тополю плечом и посмотрел вверх.

– Представляешь, Кать. Даже когда я был молодым, тополя уже взрослыми были. И ведь стоят до сих пор. Все пережили с нами, все видели.

Я достала телефон из кармана и сделала фото, а потом показала его отцу.

– У меня есть такое же где-то. Но там я с тобой рядом маленькая еще. Реву. Помнишь?

– Помню. Я тогда с командировки вернулся. А на утро опять уезжать на работу. Ненадолго, но ты решила, что снова меня не увидишь.

– Правда? Не помню этого. Помню только кулечки с подарками от зайчика и лисички. С конфетами, вареными яйцами и неполными пачками печенья.

Я улыбнулась, подошла ближе и обняла отца. Что-то важное хотелось сказать, но все казалось таким банальным. Поэтому со слезами на глазах я просто призналась:

– Пап, я тебя люблю.

– И я тебя очень сильно люблю, Кать. Правда.

Я шмыгнула носом, рассмеялась и утерла слезы.

– Какая то я сентиментальная сегодня.

Он задумчиво посмотрел вверх, вздохнул и спросил:

– Может, все-таки оставишь?

Его слова заставили меня вздрогнуть и задохнуться от внезапно возникшей боли. Мне казалось, что я все уже для себя решила.

– Что оставлю, пап?

– Ребенка. Ты ведь за этим приехала? Не хочешь от него рожать?

– Пап, с чего ты взял, я…

– Катька, Катька… Большая дура выросла, а врать так и не научилась.

Он махнул рукой и пошел в сторону раскинувшихся за домом, покрытых первым легким снежком огородов, а я вдруг почувствовала, что сейчас незаслуженно оттолкнула отца. Обидела.

– Пап, прости, – крикнула дрожащим голосом. – Я правда не знаю, что делать. И я не знаю точно, чей это ребёнок.

Он остановился, приосанился, дернул локтями и довольно крякнул.

– Даже так? – ответил не оборачиваясь. – А я думал, живешь скучно. Значит, еще не все потеряно.

Я догнала его вмиг и встала рядом.

– Что ты имеешь ввиду?

– Раз появился в твой жизни, человек, который смог встряхнуть, разбудить, вытащить на свет ту самую настоящую живую Катьку, значит, все хорошо будет. Кем бы он ни был, да и не о нем речь. О тебе. Главное, разбудил!

Я шумно выдохнула и прикрыла глаза. А потом созналась.

– Это Егор. Он приезжал в наш город пару недель назад. Встретились случайно и…

– С Егором? Случайно? Ну-ну… Все-таки послушался, значит. Дошло до него…

– Чего послушался? Пап? Пап, это ты? Пап!

От возмущения я снова остановилась.

– Было дело, да. На кладбище его видел полгода назад, наверное. Пьяного вдрызг. Весь как бомж, опухший, помятый, сидит там, скулит, себя жалеет. Ну я и отругал. А он давай ерундень всякую нести, что ты его разлюбила и замужем.

Ну я и ответил. Чтобы убедиться, говорю, проверь сам. И поставь точку. Чтобы вот так не растрачивать свою жизнь понапрасну. Ну вот, он, видимо, все правильно понял.

– Пап, ну зачем… – заскулила я. – Ничего из этого хорошего не вышло, понимаешь? Чужие мы уже друг другу. И столько всего…

– Дура ты, Кать. Вот как есть малолетняя дура. Ничего хорошего, говорит, не вышло. Бог ребёнка вам дал. Шанс, считай. Тьфу на тебя.

Отец потушил окурок носком сапога и скомандовал:

– Поехали!

28

– Пап, я все понимаю, – попыталась объясниться, сев на переднее сиденье старенькой, но вполне жизнеспособной “Лады”. У отца поистине золотые руки. До сих пор машина, несмотря на преклонный возраст, была в отличном состоянии. – Но и ты пойми. Между нами ведь… Ну это не просто ссора, развод. Мы в разных мирах с ним живем теперь. Я замужем, в конце концов! Мой настоящий муж совершенно другой человек, я с ним живу, сплю в одной постели! – Угу. Но не любишь, – отец снова решил поставить точку в нашем разговоре. – Возможно. Возможно ты прав, я не знаю, честно. Я запуталась. – В чем, Кать? Машина выехала на трассу, я перестала смотреть на знаки и светофоры и откинувшись на спинку кресла, попыталась объяснить. – Понимаешь, мы жили с Егором. С Ликой. Это была совсем другая жизнь. Другие привычки, режим дня, отношения, чувства, все другое. А потом я все это постаралась забыть. Стереть из памяти. Чтобы научиться жить заново, приходится избавляться от старого. В моем случае это было просто необходимо. А с Владом все произошло само собой. С ним я другая. Всё другое. Мы живем по другому, понимаешь? А теперь ты говоришь, что все это нужно перечеркнуть и вернуться назад. В прошлое! – Я такого не говорил! От его слов я едва не задохнулась в возмущении. – Да как же не говорил, пап! Ты же сам сказал… – Я сказал, что бог вам дал шанс. Разве я говорил о прошлом? Шанс, Катька, это всегда про будущее. Ты вот мне говоришь тут, что жизнь у тебя с Владом другая. И привычки, и чувства, и каждодневность вот эта вот… То есть ты себя изменила ради чего-то. Ради какой-то цели. Подстроилась, оперилась, стала как будто иной. Смотрю на тебя, не вижу ничего нового. Ты все та же, только потерялась. Себя потеряла, во всей этой шелухе сама себя не видишь, понимаешь? – Неправда! – Правда. Иначе бы ты эту свою новую жизнь приняла целиком и полностью. Вросла бы в нее корнями, растворилась, не отделяя свое и чужое. А у тебя, Кать, не так. Задыхаться стала, вот и бежишь. Сама не понимаешь отчего. Одна мысль – надо бежать. А все почему, потому что нет там тебя настоящей. Спишь ты там мертвым сном. Не ожила ты с ним, Катя, а умерла! И воскреснешь ты только… – Не надо. Не воскресну. Мы чужие. Ничего не будет как раньше. – И правильно! И правильно, Кать! Не должно же быть как раньше! То что раньше, уже ведь не вернешь. Надо новое строить. Жизнь будущую заново по кирпичикам выстраивать. Но не торопясь, понимаешь. Не торопясь, не опрометчиво. Не для того, чтобы сбежать или что-то перевернуть с ног на голову. Это как скульптура. Очень осторожно надо. – Я боюсь, – снова призналась честно, без обиняков и, кажется, больше всего самой себе. – Я боюсь, что ничего не получится. Нигде. Ни с Егором, ни с Владом. – С Владом уже не получилось. – Так и с Егором тоже! – Глупая ты, Катьк. Мелкая. Вот баба выросла, а душа как у девочки. С Егором у тебя не было еще ничего. Не было. Ты думаешь что, он не изменился? Он ничего не потерял? По нему так же танком жизнь прокатилась и туда, и обратно. Разве ты этого не понимаешь? Нельзя после такого остаться прежним. Вот и Егор совсем не тот, что раньше. А нового его ты и не знаешь. – Не собираюсь я его узнавать! – Вот упрямая, честное слово. Все равно придется. Как раз вот сейчас и начнешь. – Что? Что ты имеешь ввиду, пап? Я осмотрелась. Мы практически подъехали к южным воротам огромного городского кладбища. Широкая, рассеченная низкими заборчиками парковка, забита автомобилями почти полностью, несмотря на будний день. Отец остановил жигуленок у самого края дороги, вышел из машины и снова закурил. Я выскочила следом. – Пап, ты ответишь? О чем ты… – Вон, машина его стоит. Здесь он. Я посмотрела на черный огромный джип, на который только что указал отец. Конечно, это могла быть чья угодно машина, но я чувствовала, что отец не ошибся. Да и вкус у мужа остался, наверное, прежним. Егор действительно приехал на кладбище. Причем в тот же день и час, что и мы. – Это ты? Это ты ему сообщил? Это ты все подстроил? – возмущению моему не было предела, и единственным желанием было поскорее отсюда сбежать. Но слова отца остановили. – Нет, Кать. Не я. Он тут практически каждый день. Поэтому смирись. И открой, наконец-то, глаза.

29

Мне бы сбежать, мне бы голоса лишиться от крика, но я молча иду к месту собственной казни.

Могила дочери утопает в цветах, больше половины которых живые.

Столько лет прошло, но о Лике помнят. Ее любили, если не все, то большинство из окружения.

Губы немеют, пальцы перестают слушаться. Я цепляюсь за острые шпили оградки. Моя девочка смотрит на меня все так же, как и раньше. Глазами ясного весеннего неба. Кажется, все еще слышу ее смех. И последние слова, брошенные на прощание: "Не переживай, все хорошо будет, мам!"

А потом снова перед глазами страшные фотографии из сети с перекореженным автобусом, лежащим на обочине.

В глазах темнеет, чувствую, как начинаю оседать, и тут же меня подхватывают сильные руки. Господи, его запах, его теплоту я узнаю даже если останусь совсем без чувств. Егор прижимает меня к себе.

И я срываюсь. Вся боль, что не вышла тогда, теперь взорвалась в груди.

Я кричала. Я рыдала по-настоящему, осознав. Только теперь осознав все до последней капли. А до этого будто в тумане была, будто под какой-то броней, не дающей ни свободно дышать, ни мыслить, ни принимать все так, как есть.

Я рыдала, глубоко и истошно, цепляясь за лацканы его пальто. И боялась отпустить. Потому что именно этот момент я тогда, пять лет назад, не прожила – не разделила горе с тем, кого оно убивало не меньше, чем меня.

Он целовал меня, обнимал, стирал слезы и успокаивал. Вперемешку были и слова прощения, и слова любви, и все то, что мне было так жизненно необходимо.

Я не знаю сколько прошло времени, прежде чем Егор меня отпустил.

Вцепилась в крохотную калитку, рванула ее на себя и шагнула к надгробной плите. Прижалась щекой к холодному мраморному изображению, кожей ощутила всю ту правду, которой не избежать. Ее больше нет. Нет моей девочки и никогда больше не будет.

Я осела на землю, не боясь, что на руках и одежде останется грязь. Теперь мне стало жизненно необходимо до конца прочувствовать эту безысходность. Иначе не имеет смысла ни новая жизнь, ни вся эта психотерапия за бешенные деньги. Горе должно пронять до самого позвоночника. Выжечь тебя изнутри, дотла. И только потом можно понять и принять то, что произошло. Осознать неизбежность и, наверное, попробовать научиться жить заново.

– Тю, – услышав голос отца и приближающиеся шаги, я открыла глаза. – Егор, ты ее так заморозишь. На пять минут вас оставить нельзя. Катька, а ну встань с земли, зад застудишь! Чего стоишь, как увалень, поднимай ее давай! Видишь, окоченела.

Я снова почувствовала сильные руки Егора. Он подхватил меня под мышки и резко поднял с земли, а потом усадил на скамью. Тут же отец сунул мне под нос стаканчик. Резкий запах клопов отрезвил, и я дернулась.

– Пей, – вместо отца строго сказал Егор. – Иначе, действительно, заболеешь.

Я послушно залила содержимое стакана в рот. Горло обожгло, заставив закашляться. Шумно вдыхая воздух, спросила Егора:

– Зачем ты здесь?

– Не помнишь, разве? Сегодня ее первая золотая медаль. На юношеских в сборной. С утра приезжали друзья и тренер. Звонили, разговаривали. В общем, я и так тут часто. Сегодня особый случай.

Я опустила голову. Стыдно. Все даты будто стерлись, и это я, к сожалению, поняла только сейчас. В памяти осталось далекое прошлое. Там, где Лика еще совсем кроха, где мы с Егором счастливы. И, спустя огромную пропасть из пустоты, нынешняя, какая-то однобокая, как кусок пресного хлеба, обыденная жизнь.

Шокированная своим открытием, я призналась:

– Не помню, представляешь? Совсем ничего не помню. Разве так должно быть?

– Нормально это, – присев рядом на лавочку, произнес отец. – Правильно даже. Себя же ты помнишь, правда? Егора, меня. А Ликуша наша, она ушла. И все что с ней связано, тоже уходит. Так правильно.

Я подняла взгляд на Егора и, словно впервые увидев его, долго рассматривала лицо. Знакомое и одновременно чужое. С бороздками новых морщинок, поседевшей щетиной и непривычной худобой. Он действительно стал иным. Чужим, непонятным. Но сердце все равно тянулось, трепыхалось где-то под ребрами при каждом вздохе.

– Как прошла поездка в Москву? – спросила я, чтобы перебить неловкое молчание.

– Все в порядке. Спасибо.

– Говорят, тебя снова повысили?

– Есть немного. Пока заместитель.

– Поздравляю, – тихо выдавила я и поежилась от холода и неприятных чувств. Простых, личных, без отголосков на великое и вечное. Теперь, когда пустота внутри стала необходимостью, мне не хотелось оставаться здесь, у могилы дочери, ни секунды.

– Странное чувство, – тихо проговорила я, – так долго шла сюда. И теперь снова хочется сбежать.

– Наверное, так и должно быть, – глядя куда-то в пустоту, ответил Егор. – Я также каждый раз борюсь с этим ощущением, одновременно испытывая чувство вины. Прихожу снова и снова сбегаю.

– Все правильно, Егорка, все правильно, – вздохнул по-стариковски отец и погладил меня по спине. – Здесь место для покоя. И нечего этот покой тревожить. И вам нужно отвыкать сюда бегать. Нет ничего страшнее, чем забывать о том, что каждому жизнь дается свыше. Прозябать ее здесь бессмысленно и неправильно. Так что, выберете для себя несколько важных дат и приезжайте только по ним, не иначе. Нет смысла хоронить себя рядом с теми, кому эта жизнь уже недоступна. У них другое – светлое, вечное.

Я согласно кивнула.

– Пап, я замерзла что-то. Поедем?

– Может ко мне? Посидим, чаю попьем. Переоденешься сразу. До меня ближе.

– Переоденусь? Во что?

– Твои вещи все на месте, Катя. Ты не изменилась, если только слегка похудела.

– А что? Идея хорошая! Заодно и помянем Ликушу, раз повод такой. Дома-то к чаю что есть? – потирая озябшие руки, отец поднялся со скамьи и, шагнув к памятнику, поправил покосившийся венок.

– Есть, дядь Саш, все есть. Поедете?

Спрашивал он у отца, а с надеждой смотрел на меня.

– Ты живешь в той же квартире? – удивленно спросила я. До сих пор считала, что она уже продана. А мой бывший нашел себе жилье в более престижном районе.

– Конечно. Меня все устраивает.

В его голосе послышался легкий упрек. Отец невзначай показал за спиной Егору кулак. Я же решительно встала и заявила:

– Поехали. Тем более, если есть во что переодеться.

30

Раньше я бы этого ужасно испугалась – вернуться в прошлое. Сейчас настойчиво хотела это сделать. Словно какая-то лавина протеста рвалась наружу, требовала выхода и управляла мной.

Мы приехали в наш старенький двор. Четыре пятиэтажки стоят лицом друг к другу, образовывая закрытую территорию, защищая людей от внешнего мира. За пять лет будто бы ничего и не изменилось: ребятня на качелях, старушки бессменно вздыхают на лавочках, обсуждают последние новости.

Мы останавливаемся практически возле самого подъезда. Егор припарковывает свой джип, следом отец свой жигуленок.

Я в коконе отрешенности и какого-то пока непонятного для меня умиротворения.

Отец не спешит выходить из машины. Смотрит на меня внимательно.

– Мне идти? А то может я это, того… Поеду?

Смотрю на окна многоэтажки. Где-то даже шторы все те же. Время остановилось? Или ждало меня, чтобы вместе пуститься в бег.

– Не надо, пап. Не уезжай, пожалуйста. Мы долго не будем.

– Как скажешь, – вздыхает он и, кажется, расстроенно.

Егор встречает возле подъезда. На мое счастье никто из соседей нам не встретился. Не хотелось бы… Пока я к этому не готова.

Поднимаемся на третий. Задыхаюсь от нахлынувших чувств. Разве это возможно? Будто ничего не изменилось…

Та же дверь. Практически тот же запах в квартире. Мебель. Мой старый плащ на вешалке.

Оборачиваюсь на Егора, смотрю как на сумасшедшего. Понимаю, не только что он его повесил. Плащ выцвел, а значит долго он здесь висит. Все эти пять лет висит…

Егор опускает глаза.

– Прости, Кать. Я не смог.

Провожу по ткани рукой, помят. Ощущение что его слишком часто терзали в руках.

Делаю глубокий вздох. Больно. Но нужно сделать еще один шаг. Я ведь сама так решила, сама этого захотела.

Скидываю перепачканное пальто, иду мыть руки. Следом отец. Возле раковины возникает небольшая толкотня и меня это немного отвлекает, успокаивает.

Егор бежит на кухню ставить чайник, я прохожу в зал. Здесь, слава Богу, можно слегка поиграть в “Найди десять отличий”. Но это скорее всего не колоссальное желание изменить интерьер, а печать холостяцкой жизни. Минимализм. Во всем, даже в уюте. Слева от зала Ликина комната. Туда открыта дверь и я вижу, что и там все, как и прежде. Справа вход в нашу бывшую спальню. И я иду сразу туда. Чтобы переодеться. Чтобы снять с себя мокрое, перепачканное в земле. Егор входит следом.

Я замираю в нерешительности. На тумбочке слева мое фото в красивой рамочке. На нем я уставшая без косметики, сонная и растрепанная.

Фыркаю:

– Лучшего не нашел?

Он улыбается. Молчит. Правильно. Его лесть или слова любви сейчас мне не нужны. Они только спутают все, заклеят одноразовым пластырем мои раны, но это же ненадолго. Егор открывает шкаф. С верхней полки достает огромный вакуумный пакет с моей бережно сложенной одеждой.

Меня начинает трясти. Трясти от этого всего. Это же сумасшествие. Вот эта забота о старом. О том, чего уже не вернуть.

– Зачем? – спрашиваю тихо, надеясь, что он поймет.

Он молчит. Долго смотрит на меня.

– Ты смогла начать все заново, Катя. Я не смог, прости.

А потом он разворачивается и уходит. И я понимаю, что в этом, наверное, есть и моя вина. В том, что Егор остался, буквально застрял в этом прошлом.

Я сбежала, оставив любимого человека с этим всем. Я проявила слабость, имея на это право. Он, как мужчина, на эту слабость прав не имел.

Но как же это все неправильно…