Текст книги "Мастер Мартин-бочар и его подмастерья"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

Соавторы: Анна Давыдова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

⠀⠀ ⠀⠀ В подвале, там,

⠀⠀ ⠀⠀ И вам

⠀⠀ ⠀⠀ Дано его струи

⠀⠀ ⠀⠀ Увидеть золотые.

⠀⠀ ⠀⠀ О дивный водоем.

⠀⠀ ⠀⠀ Что светлым бьет вином,

⠀⠀ ⠀⠀ Кто смастерил

⠀⠀ ⠀⠀ И сбил

⠀⠀ ⠀⠀ Его искусно так,

⠀⠀ ⠀⠀ С таким усердьем рьяным?

⠀⠀ ⠀⠀ Кто светлый водоем

⠀⠀ ⠀⠀ Сработал, нам знаком:

⠀⠀ ⠀⠀ Кругом

⠀⠀ ⠀⠀ Он бондарем зовется.

⠀⠀ ⠀⠀ Разгорячен вином,

⠀⠀ ⠀⠀ Любовию влеком,

⠀⠀ ⠀⠀ Искусник молодой —

⠀⠀ ⠀⠀ С душой

⠀⠀ ⠀⠀ За дело он берется.

⠀⠀ ⠀⠀

Песня всем чрезвычайно понравилась, но более всех мастеру Мартину, у которого от радости и восхищения заблестели глаза. Не обращая внимания на Фольрада, рассуждавшего – и, пожалуй, даже слишком велеречиво – о глухом, отрывистом напеве Ганса Мюллера, который подмастерье достаточно верно уловил, мастер Мартин встал со своего места и воскликнул, подымая свой граненый бокал:

– Сюда, славный мой бочар и певец, сюда, – вместе со мной, твоим хозяином Мартином, должен ты осушить этот бокал!

Рейнхольд повиновался приказанию. Вернувшись на свое место, он шепнул на ухо погруженному в задумчивость Фридриху:

– Теперь и ты должен спеть – спой-ка ту песню, что пел вчера вечером!

– Ты с ума сошел! – ответил Фридрих, совершенно раздосадованный.

Тогда Рейнхольд, обращаясь ко всем, громко сказал:

– Почтенные господа и мастера, мой любезный брат Фридрих, что сидит здесь, знает песни еще более прекрасные, и голос у него гораздо более приятный, чем у меня, но горло у него засорилось с дороги, а потому он в другой раз попотчует вас песнями на самые превосходные лады!

И вот все стали осыпать похвалами Фридриха, как будто он уже спел. Некоторые мастера в конце концов даже находили, что голос у него, действительно, более приятный, чем у Рейнхольда, а господин Фольрад, осушивший еще целый стакан, был убежден в том, что прекрасные немецкие напевы как-никак удаются Фридриху лучше, нежели Рейнхольду, в пении которого слишком много итальянского. А мастер Мартин откинул голову, хлопнул себя по круглому брюху так громко, словно ударил в ладоши, и закричал:

– Теперь они мои подмастерья – мои, говорю я, мастера Томаса Мартина в Нюренберге, подмастерья!

И все мастера кивали головами и, допивая последние капли из высоких стаканов, говорили:

– Да, да! Ваши, мастер Мартин, славные, усердные подмастерья!

Наконец разошлись по домам. Рейнхольду и Фридриху мастер Мартин отвел в своем доме по светлой, чистой комнате.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Про то, как третий подмастерье пришел в дом мастера Мартина и что после этого произошло

⠀⠀ ⠀⠀

Когда оба подмастерья – Рейнхольд и Фридрих – несколько недель проработали в мастерской мастера Мартина, последний заметил, что, если дело касается измерений линейкой и циркулем, вычислений и глазомера, с Рейнхольдом трудно тягаться, но что едва дело доходит до фуганка, долота или колотушки, – все идет иначе. Рейнхольд очень скоро уставал, и работа не спорилась, как бы он ни старался. Фридрих же, напротив, весело стругал, ударял молотком, особенно не уставая. Но что отличало их обоих – так это благонравие, в котором, главным образом благодаря Рейнхольду, было немало беспечной веселости и добродушной жизнерадостности. К тому же и в самом разгаре работы, особенно когда тут же была прелестная Роза, они не щадили глоток и своими красивыми голосами, которые очень хорошо подходили друг к другу, пели разные превосходные песни. А если при этом Фридрих, искоса бросавший взгляды на Розу, переходил на грустный напев, Рейнхольд сразу же запевал шутливую песню, которую он сочинил и которая начиналась словами: «Бочка – не цитра, а цитра – не бочка», так что старый господин Мартин нередко опускал колотушку, которую поднял было для удара, и хватался за живот, который трясся от веселого смеха. Вообще оба подмастерья, особенно Рейнхольд, снискали полное расположение Мартина, а также можно было заметить, что и Роза пользуется разными предлогами для того, чтобы чаще и дольше, чем это случалось до сих пор, бывать в мастерской.

Однажды мастер Мартин в задумчивости пришел в свою открытую мастерскую у городских ворот, где работали летом. Как раз в это время Рейнхольд и Фридрих собирали маленькую бочку. Мастер Мартин остановился перед ними, скрестив руки на груди, и молвил:

– Право же, и сказать вам не могу, как я вами доволен, дорогие мои подмастерья, но сейчас у меня большая забота. С Рейна пишут, что для виноделов нынешний год будет благодатнее, чем все былые годы. Один мудрый человек сказал, что комета, которая появилась на небе, своими дивными лучами будет оплодотворять землю, так что она отдаст весь жар, скопившийся в ее глубинах, где кипят благородные металлы, и вдохнет его в лозы, томимые жаждой, и в пышном изобилии будут одна за другой созревать виноградные кисти, вливая в вино тот текучий пламень, которым они напоены. Только лет через триста настанет вновь такое благодетельное сочетание созвездий. Так вот и работы будет у нас вдоволь. А тут еще достопочтенный епископ Бамбергский пишет мне и заказывает большую бочку. С этим мы сами не справимся, и надо мне будет отыскать еще одного дельного работника. Но все-таки я не хотел бы взять к себе с улицы первого встречного, а время-то не терпит. Если вы знаете где-нибудь усердного работника, который был бы вам по душе, то скажите мне, я уж залучу его, хотя бы это мне и стоило немалых денег.

Едва только мастер Мартин успел вымолвить эти слова, как вдруг появился у входа высокий, сильный по виду молодой человек и громко крикнул:

– Эй, вы! Здесь, что ли, мастерская мастера Мартина?

– Мастерская-то здесь, – отвечал мастер Мартин, подходя к молодому человеку, – мастерская-то здесь, но вам незачем так страшно кричать и поднимать такой шум; к добрым людям так не приходят.

– Ха, ха, ха, – смеялся молодчик, – вы, верно, и есть мастер Мартин, – как раз таким мне его и описывали: толстый живот, изрядный подбородок, блестящие глаза, красный нос. Ну, здравствуйте, мастер Мартин!

– Да что вам нужно от мастера Мартина? – с досадой спросил мастер Мартин.

– Я, – отвечал молодой человек, – я бочарный подмастерье и хотел только спросить, нельзя ли мне поступить к вам в работники?

Мастер Мартин от удивления, что подмастерье является к нему сам и как раз в ту минуту, когда он думал о том, как бы его поискать, отступил на несколько шагов и с ног до головы смерил взглядом молодого человека. А тот смело смотрел на него блестящими глазами. Поглядев на широкую грудь юноши, на его сильные кулаки, убедившись в том, как крепко он сложен, мастер Мартин подумал: «Ведь вот именно такого здорового парня мне и нужно!» – и сразу же потребовал свидетельств о ремесле.

– У меня их нет с собою, – ответил молодой человек, – но я их скоро получу и даю вам слово, что работать буду честно и усердно; ведь этого вам довольно?

И с этими словами, не ожидая ответа мастера Мартина, молодой подмастерье вошел в мастерскую, снял шапочку и котомку, надел фартук и сказал:

– Говорите же, мастер Мартин, что я должен делать.

Мастер Мартин, совершенно озадаченный бойкостью незнакомого юноши, должен был сперва собраться с мыслями, потом сказал:

– Ну, докажите-ка нам сразу же, что вы хороший бочар. Возьмите в руки молоток и к бочке, что стоит там, сделайте втулку.

То, что ему было сказано, подмастерье-незнакомец исполнил с особенной силой, быстротой и ловкостью, а затем, звонко рассмеявшись, воскликнул:

– Что ж, мастер Мартин, вы все еще сомневаетесь в том, что я хороший бочар? Однако, – продолжал он, расхаживая по мастерской и пристально разглядывая инструменты и приготовленное дерево, – однако есть ли у вас хорошие инструменты и… Да что это там за колотушечка? Ею, верно, забавляются ваши детки? А это долотце? Ну, это, верно, для учеников?

И тут он схватил большую, тяжелую колотушку, которой Рейнхольд совсем не мог пользоваться, а Фридрих владел только с трудом, тяжелое долото, которым работал сам мастер Мартин, и стал махать ими. Потом он, словно два легоньких мячика, оттолкнул в сторону две большие бочки и схватил одну из толстых, еще не обделанных досок.

– Ну, – закричал он, – ну, мастер Мартин, это хорошая дубовая доска, она должна разбиться, как стекло!

И с этими словами он ударил доску о точильный камень так, что она со страшным шумом тут же разлетелась на две части.

– Ах, дорогой подмастерье, – сказал мастер Мартин, – только бы не вздумалось тебе выбросить вон ту двухфудерную бочку, а то и всю мастерскую разнести. Вместо колотушки ты мог бы взять вон то бревно, а чтоб было у тебя долото по твоему вкусу, я постараюсь достать из ратуши Роландов меч, что в три локтя длиною.

– Это бы мне подошло! – воскликнул юноша, и глаза у него засверкали, но он сразу же потупил глаза и сказал, понизив голос: – Я ведь думал, дорогой хозяин, что для вашей немалой работы нужны сильные подмастерья, вот я и похвастал своей силой, да перехватил через край. Возьмите меня все-таки в работники, я исправно буду делать все, что вы скажете.

Мастер Мартин посмотрел юноше в лицо и должен был сознаться, что никогда не встречалось ему лицо более благородное и честное. Ему казалось даже, что при виде юноши в нем пробуждается смутное воспоминание о каком-то человеке, которого он давно уже любит и чтит, но он не мог привести в ясность это воспоминание, а просьбу юноши он исполнил тут же и только велел ему представить поскорее надлежащие и достойные доверия свидетельства о ремесле.

Тем временем Рейнхольд и Фридрих кончили собирать бочку и начали теперь набивать обручи. Обычно за такой работой они запевали песню, то же сделали они и сейчас – запели нежную песню «а щеглячий лад Адама Пушмана. Но вдруг Конрад (так звался новый подмастерье) крикнул, стоя у фуганка, на котором он, по приказанию мастера Мартина, должен был работать:

– Эй! Что это за писк? Мне показалось, будто в мастерской засвистели мыши. Если петь хотите, то пойте так, чтоб душа отдыхала и чтоб работать было веселей. Такие песни и я пою подчас.

И он запел неистовую охотничью песню с гиканьем и разными охотничьими выкриками. И при этом он таким пронзительным, таким оглушительным голосом подражал лаю собак и крику охотников, что в больших бочках раздавалось эхо и вся мастерская дрожала. Мастер Мартин обеими руками зажал себе уши, а дети фрау Марты (вдовы Валентина), игравшие в мастерской, в страхе залезли под доски. В ту минуту вошла Роза, удивленная, испуганная этим ужасным ревом, который никак нельзя было назвать пением. Увидев Розу, Конрад тотчас же замолчал, отошел от фуганка, подошел к ней и приветствовал ее самым почтительным поклоном. Потом он тихим голосом сказал, и сверкающим пламенем зажглись его светлокарие глаза:

– Прекрасная госпожа моя, какое сладостное розовое сияние разлилось в этой жалкой мастерской, едва вы вошли сюда! О, если б я только раньше увидел вас, я не оскорбил бы ваши нежные уши моей дикой охотничьей песней. О, – воскликнул он, обращаясь теперь к мастеру Мартину и другим подмастерьям, – о, да прекратите же этот отвратительный стук! Пока наша милая госпожа удостаивает нас своим присутствием, колотушка и долото пускай остаются в покое. Лишь ее сладостному голосу будем мы внимать и, преклонив головы, ловить приказания, которые она даст нам, своим смиренным слугам.

Рейнхольд и Фридрих переглядывались, крайне удивленные, а мастер Мартин звонко рассмеялся и воскликнул:

– Ну, Конрад, теперь ясно, что вы величайший чудак, который когда-либо надевал фартук. Сперва вы приходите и, как грубый великан, собираетесь здесь все разнести, потом поднимаете такой рев, что у нас у всех в ушах звенит, а чтоб достойно увенчать все эти глупости, принимаете мою дочку Розу за благородную девицу и ведете себя, как влюбленный дворянчик!

– Вашу прелестную дочь, – не смущаясь, отвечал Конрад, – вашу прелестную дочь я очень хорошо знаю, дорогой мастер Мартин, но говорю вам, что она благороднейшая и прекраснейшая девица во всем мире, и да будет угодно небу, чтобы она благороднейшего рыцаря удостоила чести стать ее верным, пламенным паладином.

Мастер Мартин держался за бока, он чуть было не задохнулся, пока наконец, охая и кашляя, не разразился смехом. Еще почти не в силах говорить, он пробормотал:

– Ну, хорошо, хорошо, дружок любезный, можешь считать мою Розу знатной девицей, позволяю тебе, но, несмотря на это, будь так добр и возвращайся к своему фуганку!

Конрад, опустив глаза, продолжал стоять, как вкопанный; затем он потер себе лоб и прошептал:

– Да, правда! – и исполнил то, что ему было велено.

Роза, как всегда, когда она посещала мастерскую, села на маленькую бочку, которую Рейнхольд тщательно обтер, а Фридрих подвинул. Оба – так приказал им мастер Мартин – снова запели ту прекрасную песню, которую прервал неистовый Конрад, молча работавший теперь у своего фуганка и совершенно погруженный в себя.

Когда песня была допета, мастер Мартин молвил:

– Небо наделило вас прекрасным даром, дорогие мои подмастерья! Вы и не поверите, как высоко я чту дивное искусство пения. Я ведь тоже когда-то хотел стать мастером пения, но дело совсем не шло на лад, как я ни старался. Несмотря на все мои усилия, только шутки и насмешки выпадали мне на долю. В вольном пении, бывало, то неверно поставишь лишний слог, то убавишь слог, где не надо, то согрешишь против правил стиха, то выберешь не то словечко, а то и с напева совсем собьешься. Что ж, у вас это лучше выходит; словом, как говорится, чего не может мастер, то сделают его подмастерья. В воскресенье, как всегда, после проповеди в церкви святой Екатерины будут состязаться мастера пения, и вы оба, Рейнхольд и Фридрих, можете вашим чудным искусством заслужить честь и похвалу, ибо до главного состязания будет вольное пение, в котором вы, как и всякий посторонний, умеющий петь, свободно можете принять участие. Ну, друг Конрад, – мастер Мартин обратился с этим восклицанием в сторону фуганка, – ну, друг Конрад, не хотите ли и вы взойти на помост для певцов и спеть вашу прекрасную охотничью песню?

– Не смейтесь, – отвечал Конрад, не поднимая глаз, – не смейтесь, дорогой хозяин, – всякому свое место. Пока вы будете утешаться пением мастеров, я позабавлюсь на городском лугу.

Случилось так, как предполагал мастер Мартин. Рейнхольд взошел на кафедру и спел песни на разные лады, порадовавшие всех мастеров пения, хотя они и нашли, что певец заслуживает упрека, если не в ошибке, то в какой-то иноземной манере, про которую они и сами не могли бы сказать, в чем она, собственно, состоит. Вскоре затем на кафедру поднялся Фридрих, снял шапочку и через несколько секунд, посмотрев вперед, а потом бросив на собравшихся взгляд, который, точно жгучей стрелой, вонзился в грудь прелестной Розы, так что она глубоко вздохнула, запел столь чудесную песню в нежном тоне Генриха Фрауэнлоба, что все мастера единодушно сознались в своем бессилии превзойти молодого подмастерья.

Когда наступил вечер и пение кончилось, мастер Мартин, чтобы вполне насладиться погодою, беспечно и весело отправился с Розою на городской луг. Обоим подмастерьям – Рейнхольду и Фридриху – позволено было сопутствовать им. Роза шла посреди них. Фридрих, сиявший от похвалы мастеров, в блаженном опьянении, решился сказать несколько смелых слов, которые Роза, стыдливо опустив глаза, казалось, не хотела слушать. Она охотнее обращалась к Рейнхольду, который, по своему обыкновению, болтал о всяких веселых вещах и не постеснялся взять Розу под руку. Уже издали услышали они ликующий шум, доносившийся с городского луга. Подойдя к тому месту, где юноши забавлялись разными играми, между прочим и рыцарскими, они услышали, как народ то и дело восклицает:

– Победил, победил… Опять он, силач!.. Да, с ним никто не справится!

Когда мастер Мартин протеснился сквозь толпу вперед, он увидел, что все похвалы, все ликованье народа относились не к кому иному, как к его же подмастерью Конраду. В беге, в кулачном бою, в метании копья он превзошел всех других. Как раз когда подошел мастер Мартин, Конрад громко вопрошал, не хочет ли кто помериться с ним силами в веселой боевой игре тупыми мечами. Несколько отважных юношей-патрициев, привычных к этой рыцарской игре, приняли вызов. Но немного времени прошло, как Конрад и тут без особого труда и напряжения победил всех своих противников, так что похвалам его ловкости и силе не было конца.

Солнце зашло, закат погас, и сумерки быстро наступили. Мастер Мартин, Роза и оба подмастерья расположились у журчащего родника. Рейнхольд рассказывал много чудесного о далекой Италии, а Фридрих безмолвно и блаженно смотрел в глаза прелестной Розе. Тут подошел Конрад робкими, неуверенными шагами, как будто сам не зная, присоединиться ли ему к ним. Мастер Мартин стал звать его:

– Что ж, Конрад, подходите. Вы храбро отличились на лугу, – это я люблю в своих подмастерьях, это им и подобает. Не бойтесь, садитесь к нам сюда, я это позволяю!

Конрад бросил пронзительный взгляд на хозяина, милостиво кивавшего головой, и глухо молвил:

– Вас-то я нисколько не боюсь, я вас не спрашивал, можно ли мне здесь сесть, да и пришел я совсем не к вам. Всех моих противников победил я в веселой рыцарской игре, и вот хочется мне спросить вашу прекрасную дочь, не даст ли она мне в награду за веселую игру этот чудный букет, что у нее на груди.

С этими словами Конрад опустился перед Розой на одно колено, своими карими глазами, ясными и честными, посмотрел ей в лицо и стал просить:

– Так дайте же мне, милая Роза, этот чудный букет в награду за мою победу. Ведь вы не можете мне в этом отказать!

Роза тотчас же отколола букет и, подавая его Конраду, сказала с улыбкой:

– Ну что ж, я ведь знаю, что храброму рыцарю, как вы, подобает такая награда из рук дамы, поэтому возьмите мои уже увядшие цветы.

Конрад поцеловал протянутый ему букет и приколол его к своей шапочке, а мастер Мартин встал и воскликнул:

– И что это за глупые проказы! Но пора уже и домой, скоро ночь.

Мастер Мартин пошел вперед, Конрад вежливо и почтительно взял Розу под руку, Рейнхольд и Фридрих, недовольные, шли позади. Люди, попадавшиеся по дороге, останавливались, глядели им вслед и говорили:

– Посмотрите-ка, посмотрите, вот идет богатый бочар Томас Мартин со своей милой дочкой и своими славными подмастерьями! Хорошие все люди!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Про то, как Марта разговаривала с Розой о трех подмастерьях. Ссора Конрада с мастером Мартином

⠀⠀ ⠀⠀

Часто молодые девушки на другое утро после праздника мысленно вновь переживают все его радости, и это повторение торжества кажется им едва ли не прекраснее, чем самое торжество. Так и прелестная Роза сидела на другое утро одна в своей комнате и, сложив руки на коленях, задумчиво опустив голову, не прикасалась к прялке и шитью. Вполне возможно, что она то слышала песни Рейнхольда и Фридриха, то видела, как ловкий Конрад побеждает своих противников, как получает от нее награду за свою победу, ибо она то напевала несколько стихов какой-то песни, то шептала: «Вы хотите мой букет?» И при этом на щеках ее вспыхивал яркий румянец, из-под опущенных ресниц сверкали молнии, «з глубины груди вырывались тихие вздохи.

Тут в комнату вошла Марта, и Роза обрадовалась, что теперь она сможет подробно рассказать, как все было в церкви святой Екатерины и на городском лугу. Когда Роза кончила рассказывать, Марта с улыбкой промолвила:

– Ну, милая Роза, теперь вам скоро придется выбирать – который из трех красавцев-женихов вам милее.

– Боже мой! – встрепенулась в испуге Роза, покраснев до самых ушей. – Боже мой, что это вы, Марта, хотите сказать?.. Мне… трех женихов?

– Не притворяйтесь, милая Роза, – продолжала Марта, – не притворяйтесь, будто вы ничего не знаете, ни о чем не догадываетесь. Надо быть слепой, быть совсем без глаз, чтобы не видеть, как страстно влюблены в вас наши подмастерья, все трое – Рейнхольд, Фридрих и Конрад.

– Что это вам в голову пришло, Марта? – пролепетала Роза, закрывая глаза рукой.

– Полно, – продолжала Марта, садясь подле Розы и одной рукой обняв ее, – полно, милое, стыдливое дитя! Отними руку от глаз, посмотри мне прямо в лицо, попробуй сказать, будто ты не замечала, что подмастерья давно уже думают только о тебе, попробуй сказать! Вот видишь, ты ведь не можешь этого сказать? Ну, да и странное, право же, было бы дело, если б девушка не могла сразу увидеть такую вещь. Как сразу все они засматриваются на тебя, бросают работу, как все у них оживает, едва только ты войдешь в мастерскую! Как Рейнхольд и Фридрих запевают свои лучшие песни, и даже сам неистовый Конрад становится кроток и приветлив, как каждый из них старается подойти к тебе, как ярким огнем загорается лицо у того, кого ты удостоишь ласкового взгляда, приветливого слова! Полно, дочка, разве не хорошо, что такие красавцы добиваются твоей милости? Выберешь ли ты кого-нибудь из них и которого из трех, этого-то я, право ж, не могу сказать. Ведь ты с ними всеми приветлива и ласкова, хотя и я… да уж нет, тут я промолчу! Вот если бы ты ко мне пришла и молвила: «Посоветуйте мне, Марта, которому из этих юношей, что ухаживают за мной, отдать мне руку и сердце?» – тут бы я, правда, сказала: «Если сердце твое не говорит тебе громко и внятно: «Вот он» – тогда выпроводи ты их всех. А то мне очень нравится Рейнхольд, да и Фридрих, да и Конрад, а все же я каждого из них найду в чем упрекнуть». Да, право, милая Роза, когда смотрю я, как славно работают молодые подмастерья, всегда вспоминается мне мой милый, бедный Валентин, и тут уж я скажу, что, может быть, работал он и хуже, да во всем, что он делал, было что-то совсем другое, какая-то другая сноровка. Видно было, что он всей душой отдается работе, а когда гляжу на молодых наших подмастерьев, мне всегда чудится, что они только притворяются и что на уме у них совсем другие вещи, а не работа, как будто она для них только бремя, которое они добровольно взвалили на себя и несут теперь смело и бодро. С Фридрихом мне легче всего ужиться – у него такой честный, добрый нрав. Он как будто всего ближе к нам, все его слова я понимаю, а то, что он так безмолвно любит, точно робкий ребенок, что он едва осмеливается смотреть на тебя, что он краснеет, едва только ты слово скажешь ему, это-то мне и любо в милом юноше.

На глазах у Розы как будто навернулись слезы, когда Марта произнесла эти слова. Она встала и молвила, повернувшись к окну:

– Фридрих мне тоже очень нравится, да только и о Рейнхольде худого не говорите.

– Да как же это можно? – ответила Марта. – Рейнхольд, разумеется, из них самый красивый. Что за глаза! Нет, уж если он пронзит кого своим сверкающим взглядом, так этого просто не вынести! А все же есть в нем что-то такое необыкновенное, что отпугивает меня от него, нагоняет на меня страх. Я думаю, господин Мартин, когда Рейнхольд работает у него в мастерской и он ему велит принести то, другое, должен чувствовать то же самое, что чувствовала бы и я, если б кто-нибудь принес мне на кухню сосуд, сверкающий золотом и драгоценными каменьями, и мне пришлось бы употреблять его вместо простой, обыкновенной утвари, а я бы даже и притронуться к нему не смела. Начнет он рассказывать – и говорит и говорит, и звучит его речь, словно нежная музыка, и уж совсем увлекает тебя, но если потом хорошенько подумать, что он сказал, то и выходит, что в конце концов я и словечка не поняла. А если иногда и он пошутит по-нашему и я уже подумаю, что вот он такой же, как и мы, вдруг он посмотрит, совсем как знатный господин, и мне прямо страшно делается. И ведь совсем нельзя сказать, чтобы по виду и по своим повадкам он был похож на разных надутых дворянчиков, всяких рыцарей, нет, тут совсем другое. Словом, мне кажется, бог весть почему, будто он водится с высшими духами, будто он – из другого мира. Конрад – дикий, надменный парень, и есть в нем что-то такое важное-преважное, не подстать кожаному переднику. И держит он себя так, словно только он один и может повелевать, а другие должны его слушаться. Ведь за короткое время добился он здесь того, что мастер Мартин, когда Конрад заорет своим оглушительным голосом, покоряется ему. Но Конрад все же такой добродушный и правдивый, что на него совсем нельзя сердиться. Я уж скорей скажу, что он, хотя и дикого нрава, а мне чуть ли не милее Рейнхольда; правда, и он порой говорит больно высокие речи, но его всегда хорошо понимаешь. Я об заклад биться готова, что он, как бы он ни прикидывался, был прежде военным человеком. Потому он так хорошо владеет оружием да и перенял кое-что рыцарское, а это ему недурно идет. Ну, так скажите же мне прямо, милая Роза, который из трех подмастерьев нравится вам больше всего?

– Не спрашивайте меня, – отвечала Роза, – не спрашивайте меня о таких вещах, милая Марта. Вот только одно я и знаю: Рейнхольд для меня совсем не то, что для вас. Правда, он вовсе не похож на своих товарищей, а когда он говорит, мне кажется, будто передо мной вдруг появился прекрасный сад, полный чудесных, блестящих цветов и плодов, каких не бывает на земле, но мне нравится смотреть на этот сад. С тех пор как Рейнхольд здесь, многие вещи кажутся мне совсем иными, а то, что туманно и смутно таилось у меня в душе, теперь стало так светло и ясно, что я отчетливо могу это распознать.

Марта встала и, уходя, погрозила Розе пальцем и сказала:

– Ну что ж, Роза, значит, Рейнхольд будет вашим избранникам? Этого я не ожидала, об этом не догадывалась!

– Прошу вас, – ответила Роза, провожая ее до дверей, – прошу вас, милая Марта, ничего не ожидайте, ни о чем не догадывайтесь, а пусть все это решает будущее! Что бы оно ни принесло с собой, это будет веленье божье, которому всякий должен кротко и смиренно повиноваться.

Между тем в мастерской мастера Мартина наступило большое оживление. Чтобы успеть исполнить все заказы, он взял к себе еще несколько работников и учеников, и теперь раздавался такой стук и гром, что далеко было слышно. Рейнхольд размерил большую бочку, которую делали для епископа Бамбергского, и так удачно вместе с Фридрихом и Конрадом сколотил ее, что у мастера Мартина сердце радовалось, и он несколько раз воскликнул:

– Вот это работа, вот это будет бочечка, какой у меня еще не было, если не считать моей двухфудерной!

Теперь все три подмастерья стояли и набивали обручи на прилаженные доски, так что стук колотушек наполнял всю мастерскую. Старик Валентин усердно стругал долотом доски, Марта, с двумя мальчиками на коленях, сидела позади Конрада, а остальные мальчишки с шумом и криком резвились, играя обручами и гоняясь друг за другом. Веселая была суматоха, так что никто не заметил старого господина Иоганна Гольцшуэра, вошедшего в мастерскую. Мастер Мартин пошел к нему навстречу и учтиво спросил, что ему угодно.

– Да вот, – ответил Гольцшуэр, – захотелось мне повидать моего милого Фридриха, который так примерно там работает. А потом, дорогой мастер Мартин, нужна для моего погреба хорошая бочка, которую я и хотел вам заказать. Да смотрите-ка, вон там делают как раз такую бочку, какая мне нужна. Ведь вы можете уступить мне ее? Скажите только цену.

Рейнхольд, который, устав от работы, отдыхал несколько минут, а теперь опять собирался подняться на помост, услышал слова Гольцшуэра и, повернув к нему голову, сказал:

– Ну, дорогой господин Гольцшуэр, о нашей бочечке вы лучше и не думайте, ее мы делаем для высокопочтенного господина епископа Бамбергского!

Мастер Мартин, заложив руки за спину, выставив левую ногу вперед, откинув голову, поглядел, прищурившись, на бочку и гордым тоном сказал:

– Дорогой мой господин Гольцшуэр, уже по этому превосходному дереву, по тщательности отделки вы могли бы заметить, что такая образцовая вещь годится лишь для княжеского погреба. Верно сказал подмастерье Рейнхольд – об этой вещи вы лучше и не думайте; вот когда соберут виноград, я вам сделаю хорошую простенькую бочечку, подстать вашему погребу.

Старик Гольцшуэр, которого рассердила гордость мастера Мартина, возразил, что червонцы его стоят ровно столько же, сколько и епископские, и что он за свои деньги, которые платит чистоганом, и в другом месте надеется достать хорошую вещь. Мастер Мартин, охваченный гневом, с трудом сдерживался, не смея оскорбить старого, почитаемого и магистратом и всеми горожанами господина Гольцшуэра. Но в эту минуту Конрад стал сильнее ударять колотушкой, так что все задрожало и затрещало. Тут мастер Мартин дал прорваться своему гневу и громко закричал:

– Конрад, болван, что это ты колотишь, словно ничего не видишь? Бочку хочешь мне разбить?

– Ого! – воскликнул Конрад, оглянувшись на хозяина и окинув его дерзким взором. – Ого! А почему бы нет, горе ты мастер!

И с этими словами он с такой страшной силой ударил по бочке, что самый крепкий обруч задребезжал, лопнул и сшиб Рейнхольда с узкого помоста, а по глухому звону слышно было, что треснула и еще одна доска. Вне себя от гнева и ярости, мастер Мартин подбежал, вырвал у Валентина доску, которую он стругал, и, громко закричав: «Пес проклятый!» – сильно ударил Конрада по спине. Конрад, почувствовав удар, быстро обернулся и несколько мгновений стоял неподвижно, как будто ничего не соображая, но потом глаза его засверкали дикой яростью, он заскрежетал зубами, проревел: «Драться?!» – затем одним прыжком соскочил с помоста, быстро схватил лежавшее на полу долото и нанес хозяину здоровый удар, который, наверно, раскроил бы ему голову, если бы Фридрих не оттащил Мартина в сторону, так что долото задело только руку, но из нее тотчас же хлынула кровь.

Мартин, толстый и неловкий, потерял равновесие и через фуганок, за которым работал ученик, повалился наземь. Все теперь бросились на рассвирепевшего Конрада, который, размахивая окровавленным долотом, страшным голосом завопил и заревел:

– В преисподнюю его! В преисподнюю!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

С исполинской силой оттолкнул он всех, размахнулся для второго удара и уж, без сомнения, прикончил бы бедного хозяина, который, лежа на земле, стонал и задыхался, но вдруг, смертельно бледная от испуга, в дверях мастерской появилась Роза. Конрад, как только увидел ее, остановился с высоко поднятым долотом, будто окаменел, превратился в статую. Потом он отбросил долото, всплеснул руками, скрестил их на груди и, воскликнув голосом, который каждому проник прямо в душу: «О боже праведный, что я сделал!» – выбежал из мастерской. Никто не подумал преследовать его.

Теперь с великим трудом подняли бедного мастера Мартина. Однако оказалось, что долото попало только в толстую мякоть руки и что рану вовсе нельзя назвать опасной. Старика Гольцшуэра, которого мастер Мартин в своем падении увлек за собой, теперь тоже вытащили из-под щепок и, сколько можно было, успокоили детей Марты, которые не переставая кричали и плакали о добром дяде Мартине. А тот был совсем ошеломлен и говорил, что, если только чортов подмастерье не погубил его прекрасную бочку, рана не так уж будет беспокоить его.